Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 34. Strachey’s “Lives,” Vanguard Writing, and La nueva biografía in Spain, p.127-132

«Жизни» Стрейчи, авангардная литература и La nueva biografía (исп. новая биография) в Испании

С одной стороны, Новая биография в англоязычном модернизме не приобрела четких очертаний, особенно, когда стиль Стрейчи стал непопулярен, но с другой стороны, в Испании, и особенно в Revista de Occidente, межкультурный диалог с работами Стрейчи очевиден, ярко выражен и наводит на размышления.22 Это случилось в период политических потрясений, когда соперничающие литературные круги создавали новые эстетические подходы. В частности, испанский авангардный роман — жанр, который наиболее повлиял на la nueva biografía и пересекался с ней — начиная с середины 1920-х годов неожиданно претерпел новые изменения. Издательство Revista de Occidente в серии «Nova novorum» представило метапрозу, сложную метафорику, самореферентность и витиеватую стилистику, характеризующие новые романы, например, такие как, «El profesor inútil» [«Бесполезный профессор», 1926] Бенхамина Харнеса, «Víspera del gozo» [«Прелюдия к удовольствию», 1926] Педро Салинаса, «Pájaro pinto» [«Цветная птица», 1927] Антонио Эспины.

«Дегуманизация искусства» Ортеги и «Заметки о романе» Ортеги (1924–1925) стали ключевыми для романистов и биографов, многие из которых работали с Ортегой в Revista de Occidente. Рассуждения Ортеги о романах, имеющие схожесть с доводами, которые в свое время делали Стрейчи и Вулф, подытоживают, что жанр исчерпал себя и исчезает, потому что реалисты, пытаясь скрыть следы авторского вмешательства и особенности средств, превратили его в неподвижный и предсказуемый, вместо податливого и гибкого. Однако по словам Найджела Денниса, Ортега был разочарован направлением, в котором развивалась испанская литература авангарда после публикации «Дегуманизации». Он полагал, что «обращение биографов к историческим фигурам позволило бы им восстановить контакт с читательской аудиторией, "очеловечивая" свои произведения, особенно, когда сложная интеллектуальность и самовлюбленное мастерство авангардной прозы подвергалось критике».24

Авангардные биографы, многие из которых были прежде всего романистами, вывели свои работы на новый уровень, в то же время придерживаясь цели излагать факты достоверно, самоотверженно борясь с традиционными предрассудками и двусмысленностью, как пишет Густаво Перес Фирмат.25 Им также удалось создать такое модернистское новаторское решение, которое донесло бы авангардные зарубежные методы до новых читателей испанского среднего класса. Ортега и другие писатели надеялись, что возрождение биографии, даже парадоксальной «дегуманизированной биографии», дало бы новый толчок другим жанрам и включило бы испанскую литературу в общеевропейское литературное движение.

В период испанского Золотого века было достаточно написано биографий святых и конкистадоров, и Real Academia de la Historia [Королевская академия истории], со времени ее основания в XVIII веке, заказывала тысячи биографий подобных тем, которые позже собрали в английский Национальный биографический словарь (НБС). Частная серия «Vidas de españoles célebres» (исп., «Жизни знаменитых испанцев») пользовалась популярностью в середине XIX века, а в 1880-х и 1890-х годах издательства Montaner y Simón и Espasa начали работу над созданием обширной биографической энциклопедии. Но к началу 1900-х годов литературный жанр биография в Испании практически исчез.26

В 1915 году издательство Residencia de Estudiantes опубликовало серию известных биографий с других языков; среди них были переводы «Бетховена» и «Толстого» Ромена Роллана, выполненные Хуаном Рамоном Хименесом, и перевод «Карла XII» Вольтера, выполненный Энрике Диес-Канедо. В последующие годы произведения, подобные коротким зарисовкам Хосе Бергамина «Caracteres» (исп., «Характеры») (1927) и «Goya» (исп., «Гойя») Рамона (1928), а также серии его портретов современных писателей "Efigies" (1929), приблизились к новой форме биографии еще больше. Однако ни одна из ранних попыток не получила значимого веса в культурном обществе, хотя Ортега считал, что в Испании биография могла бы, даже должна была, стать обязательной. С середины и до конца 1920-х годов журнал Revista de Occidente, который стремился привлечь более широкую аудиторию, был в определённой степени настроен на восприятие идей «Новой биографии» с самого начала своего существования.27

К этому времени журнал уже публиковал отрывки из биографий немецких историков, затем комментарии и небольшие произведения многих европейских биографов, потом первые статьи о Стрейчи и переводы его работ (на некоторое время они стали единственными доступными переводами), и в конце концов произведения самих испанцев.
Книги Маричалара «Школа Плутархов» (1927) и «"Жизнеописания" и Литтон Стрейчи» (1928) стали главными книгами, которые освещал журнал, и пропагандой жанра Новой биографии. В первой из упомянутых книг он пишет, что «с недавним стилем биографии появились новые покровители [патроны] этого жанра: Босуэлл, как вечный пример, более не цитируется, ему на смену пришли Моруа и Стрейчи.

На сегодняшний день благодаря своему стилю и обычаям "Ариэль" и "Именитые викторианцы" господствуют повсюду». Маричалар указывает соотечественникам на парижский стандарт, где издательства Plon и Nouvelle Revue Française опубликовали серию биографий, которая сделала этот жанр очень популярным (он добавляет, что подобные серии биографий планируются к публикации и испанскими издателями). Маричалар отмечает, что несмотря на неравномерное качество серии «Roman des grandes existences» (франц., «Роман о великих жизнях») издательства Plon, популярность этого жанра во Франции возросла. Ошибка состоит в том, что издатели подрезают биографам крылья, требуя «превратить расплывчатые и чрезмерно активные линии жизни" в «выдающиеся и упорядоченные, и просто образцовые». Но подобная задача невыполнима, пишет он, потому что «это времена Пикассо, а не Реньо».

У серии «Vies des hommes illustres» (франц., «Жизни знаменитых людей») издательства NRF тоже есть недостатки, утверждает Маричалар, биографы должны изображать больше «личностей, чьи жизненные пути были любопытными, и хотя в истории существуют подробные записи о некоторых из них, всё ещё они сохраняют вдохновляющую силу для тех, кто надеется романизировать их» (впоследствии он пожалеет о поддержке «романизированной» биографии)).28 В заключении Маричалар перечисляет тех, о ком могли бы написать испанские биографы; практически все из этих личностей иностранцы: Джироламо Савонарола, Пико делла Мирандола, Уолтер Патер, Фрэнсис Томпсон, Ингрес, Кьеркегор, Кастильоне, Новалис, Парацельс, Людовик XV, Уистлер, Блейк и Дега. Соглашаясь со Стрейчи, испанец считает, что для того, чтобы на национальном уровне создать новый подход к биографии, необходимо адаптировать иностранные модели, поскольку биография не может процветать только в национальном контексте.

В своем более длинном обзорном эссе «"Жизнеописания" и Литтон Стрейчи» (1928), опубликованном в Revista вместе с переводом книги «Конец генерала Гордона», Маричалар с большей детализацией и сложностью развивает свою теорию о том, что произошло и что произойдет в области биографии в Англии, в Европе и вскоре в Испании.29 Причины, по которым пацифизм Стрейчи и его исследование о неудачной империалистической миссии в Африке импонировали читателям Revista в данный момент, достаточно очевидны. Однако, поскольку сам Стрейчи фактически не интересовался Испанией и/или распространением своих идей в этой стране, Маричалар стал его основным переводчиком и выразителем взглядов.

Чтобы раскрыть, как он видит силу культурной политики Стрейчи и применить ее в Испании, Маричалар отслеживает в своей статье корни «новой эры биографии» в истории английской биографии в целом, затем переключается на недавнее влияние англо-американской критики психоанализа и бихевиоризма на размышления о биографии.30 Англичане, в большей степени в Национальном биографическом словаре, создали идеал «почитания героя», который стал всеобъемлющим. То, что Маричалар называет «культом героизма" находится «повсеместно, ... даже неизвестные массы имеют своего героя, которого внезапно возносят на анонимных плечах остальных». Он пишет о том, что подобно Джонсону и Босуэллу, Стречи, самый влиятельный современный биограф эпохи, просто «должен быть англичанином», потому что англичане, как никто другой, стремились к нововведениям.

Но благодаря тому, что работа Стрейчи была переведена и появилась в других странах, жанр биографии теперь пересекал национальные и лингвистические границы в современном «литературном пространстве». Именно поэтому у нас есть «итальянский Христос и немецкий Наполеон, Вольтер английского производства и "сделанный во Франции" Дизраэли» (“LLS” 131).
Стрейчи переосмыслил жанр биографии, подобно тому, как Джойс, Вулф и Т. С. Элиот изменили художественную литературу и поэзию; Маричалар пишет, что работы Стрейчи отражают тревогу и отчаяние, которые пронизывают современное европейское поколение «переходного периода» (“LLS” 132). Теперь он бесспорный «реконструктор жанра» и его «высший авторитет» «восстановил» жанр и сделал его художественным и значимым проектом (“LLS” 130–131).

Маричалар считает англичанина психологом; той личностью, которая скорее размышляет, нежели спорит или доказывает; тем, кто предоставляет «подходящие» и «свойственные», а не «неопровержимые» факты; тем, кто превращает своих подопечных в литературных персонажей, которые выходят за рамки произведений («LLS» 133). В «нашу эпоху поиска индивидуальностей», в современный период «фрейдистского сомнения» во всем, концепция «личности» была пересмотрена и вновь представлена нам в искаженной, но прекрасной форме Бодлером, Флобером, Прустом, Джойсом и теперь Стрейчи («LLS» 129). Критика Стрейчи строится на выразительном «отзеркаливании», обнажая тот факт, что «викторианское самодовольство» зиждилось на слепой и тщеславной вере в самодостаточность, и изображает он это так, что «сама лицемерная эпоха» скептически к себе относится. Маричалар считает, что Стрейчи подтолкнул «страну, уверенную в себе», страну «слепого самодовольства» к противостоянию с «тщеславной национальной сущностью».

Соответственно, Англия предстает «чрезмерно самоуверенной, с абсолютной верой во всё, что способствовало осуществлению ее имперских планов», допустив серьезную ошибку. Эта уверенность, «почивая под английским флагом, не заметила, как под ее королевские фалды тихо и незаметно пробрался враг. Фарисей не обратил внимания на мытаря» («LLS» 134). Как и Моруа, Маричалар больше всего восхищается главой «Конец генерала Гордона» за то, как в ней раскрываются способы, которыми Гордон был «покинут» своей страной, «верившей в свою неуязвимость до последнего солдата». Как он стал жертвой «бесстрашного правительства» и его веры в «несомненную силу страны» («LLS» 135). Маричалар утверждает, что Стрейчи возвращает голос Гордону через иронию и холодный сарказм.

Подобно Вулф, которая во время беседы со Стрейчи в 1927 году ввела термин «Новая биография», Маричалар видит черты освободительной политики в «Именитых викторианцах»: биограф «более не ... следует рабски по стопам своего героя. Друг ли это, или враг, восхищается он своим героем или критикует, он с ним на равных», пишет Вулф. Новый биограф «сохраняет свою свободу и право на независимое мнение», и поскольку «он стал занимать более высокое положение благодаря независимости, то превратился в художника», ненавязчиво указывая на Стрейчи.31
После того, как журнал Revista привлек внимание европейских читателей к феномену Новой биографии, целый ряд биографий, написанных известными авторами, в Испании быстро появился в переводе, и la nueva biografía обрела твердую опору. В 1928 году соавтор Revista de Occidente Хуан Шабас отметил, что «витрины магазинов заполнены "жизнеописаниями"» из Франции, Англии, Италии и Германии.32

Только между 1928 и 1929 годами вышли в свет с большим успехом: «Ариэль: жизнь Шелли и Дизраэли» Моруа, «Кайзер Вильгельм II и Наполеон» Людвига и «Три мастера: Бальзак, Дикенс, Достоевский» Цвейга. Таким образом, в своем исследовании этого литературного подъема, которому в большинстве испанских исследований не придается большого значения, Энрике Серрано Асеньо датирует начало la nueva biografía 1928 годом. В этом году мадридская ежедневная газета El Sol создала раздел с обзором биографий, главным критиком которой был Рикардо Баэса. Опубликовав статью о Сэмюэле Батлере в журнале Revista, он также прослеживает происхождение современной биографической формы до Англии и предполагает, что у испанцев не было столь же сильного интереса к «жизням из прошлого» по сравнению со своими английскими коллегами.

Он чествует нынешний «католицизм» биографии и информирует испанских читателей, что этот жанр теперь процветает среди «широкого круга» национальностей, а также завоевывает внимание читателей, которые ранее покупали только романы.33 В 1929 году Ортега воспользовался растущим интересом к биографии в Испании и закрепил появление la nueva biografía, выпустив серию Vidas españolas del siglo XIX [Испанские жизни XIX века] в Espasa-Calpe, первую исключительно биографическую серию.34 Следуя примеру таких издательств, как Plon и NRF, Ортега собрал молодых соавторов-журналистов и, как живо и с юмором описывает Роса Часель, начал тыкать пальцем и назначать им фигуры для исследований.

То, что он выбирал для написания новых экспериментальных форм биографий только личностей XIX века, указывает на его симпатию к творчеству Стрейчи и его собственное осмысление широкого круга вопросов этого периода прошлого Испании.
Биографии издавались с поразительной быстротой: к 1936 году коллекция уже насчитывала более 50 произведений и оказалась коммерчески успешной. В начале 1930-х годов окончание действия законов о цензуре режима Примо де Риверы привело к появлению большего числа как новых изданий, так и переводов иностранных биографий.35 Не только молодые писатели, но и более состоявшиеся мастера внесли свою лепту в появление авангардных биографий — «непонятных жизней», как назывались некоторые из них.36 Самым продуктивным биографом был Бенхамин Харнес, но в серии публиковали и работы Пио Бароха, Антонио Эспина, графа Романонеса, Хуана Шабаса и Рамона Гомеса де ла Серна.

Список личностей, о которых писали, включал хорошо известные имена в истории Испании XIX века (Изабелла II, Карлос VI, Кановас, Сумалакарреги, Марагаль), а также романтизированные образы, такие как мелкий бандит, известный своими «бескровными грабежами», в работе Эспины «Луис Канделас» (1929) и разорившийся аристократ в книге Маричалара «Осуна». Руководить этой серией биографий Ортега поставил Мельчора Фернандеса Альмагро, а «Vidas extraordinarias» (исп., «Необыкновенные жизни») — небольшое ответвление, которое появилось в 1932 году, возглавил Маричалар. В этой серии представлено больше переводных работ, многие из которых были даже более экспериментальными, чем в «Vidas españolas», которые описывали исторических личностей со всех уголков земного шара, самой известной была «Хуана I Безумная» Людвига Пфандля (1932).37 В то время появилось много новых издательств, и другие мадридские издатели, такие как, Ediciones La Nave и Ulises выпустили биографии знаменитых писателей, включая Сесара Арконаду (автора «Vida de Greta Garbo» (исп., «Жизнь Греты Гарбо») [1929]), Хосе Марии Салаверрии и Анхеля Флореса.

В период между 1929 и 1936 годами, когда la nueva biografía стала популярной, в разделе обзора биографий в журнале El Sol рассмотрели более 300 биографий, более половины из которых были биографии испанцев.38 К 1932 году в той же газете критик отметил «неопровержимое доказательство» успеха биографии в новой Испанской республике: люди «требовали книги, на каждом углу улицы, в каждой витрине магазина, каталоге, рекламе, на полке и в библиотеке — все говорили об этом. Ненасытную жажду чтения в наше время можно утолить лишь плотью жизни, то есть биографией или историями».39

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575388

Переводчики: sv_smolenskaya