Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 43. “Living History”: Woolf, Ocampo, Misogyny, and Fascism, P.163-168

«Живая история»: Вулф, Окампо, мизогиния и фашизм

В 1930х годах, когда основные принципы и связи были налажены, Окампо больше сосредоточила свое внимание на международном феминизме, рассматривая его как мост, связывающий различные культуры, которые ей бы хотелось объединить. Она считала Вулф общественным интеллектуальным деятелем и идеальной женщиной-писательницей, которая смогла прославиться за пределами своей страны и в чужой языковой среде. Во время поездки в Англию в 1934 году, когда она останавливалась у Олдоса Хаксли и его жены, Окампо пыталась встретиться с Вулф. Вулф описывает в дневнике впечатления от их первой встречи во время выставки фотографий Мана Рэя:

Мы пришли и встретили Олдоса ... и [р]астаманку из Южной Америки — вроде так Роджер [Фрай] называл этих напыщенных миллионеров из Буэнос-Айреса? Как бы то ни было, она была с пышными формами и богатая; в ушах жемчуга размером с гроздь яиц мотылька; кожа цвета абрикоса под стеклом; думаю, косметикой придала блеск глазам; однако мы стояли и разговаривали на французском и английском, о ранчо, больших белых комнатах, кактусах, гардениях, богатстве и изобилии Южной Америки; потом о Риме и Муссолини, с которым она только что встречалась. Он оказался простым и добрым — с умыслом. Она забыла обратиться к нему «Ваше сиятельство/превосходительство». [Также они] говорили о женщинах: о том, как все великие мужчины — будь то Бисмарк, Наполеон, Цезарь, могли обойтись без них: о том, как Беатрис оказалась всего лишь Флоренс. И о том, что все мы совершаем ошибки: ее ошибкой был несчастливый брак. «Ну так заведите ребенка», он ей сказал.52

Вулф говорит о том, что двумя месяцами ранее в Италии, находясь в поездке по приглашению, Окампо, впечатлившая многих местных литераторов своими смелыми идеями и беглым итальянским, читала лекции и получила приглашение на встречу с Муссолини в Риме. Она не была сторонницей фашистских взглядов, и, на самом деле, даже изначально отказывалась читать лекции в Италии; однако приняла предложение Иль Дуче, объясняя просто: «Мне нравится проживать историю». В своих мемуарах «История жизни» (1935) Окампо написала о встрече, что она

задала Иль Дуче несколько вопросов о женщинах, об их роли в фашистском государстве и спросила его мнение об их способностях. Его ответы бомбардировали меня словно из катапульты. ... Он отвечал четко и ясно, без тени сомнения: ... Фашистская Италия считает, что основной долг женщины перед государством — это родить детей. Более у них не должно быть никаких взаимодействий с мужчинами. «Ты думаешь, что Юлию Цезарю, Наполеону, Бисмарку нужны были подобные отношения?», — спросил он.53

Далее, по словам Окампо, Муссолини рассуждал о том, что женщины не могут принимать участия в политике, поскольку они не понимают в ней ничего, собственно, как и в философии, музыке или архитектуре; они могут покидать дома своих мужей только работая медсестрами или гувернантками. Услышав все это от Окампо, Вулф коротко прокомментировала: «Скотина».54 Она недавно достаточно жестко отозвалась по поводу Иль Дуче в своем эссе «Своя комната» за то, что он, как и Наполеон, настаивал «категорично на подчиненном положении женщин», и выступал за отмену женского избирательного права.55 Получается, что и Окампо, и Вулф охотно преуменьшали и принижали такое ранимое эго Иль Дуче.

«Иностранному путешественнику фашистская Италия представляется страной для мужчин, страной, в которой акцент делается исключительно на мужские ценности», пишет Окампо, страной, в которой лидеры руководствуются грамматическими понятиями, и где «"государство" [Estado (исп. государство)] — мужского рода».56 Мужчины — она выделяет Ф. Т. Маринетти — воспевают героизм через войну, а женщины, по их ожиданиям, должны обеспечить их бесконечной армией солдат. Ассоциации о маскулинных военных действиях, фашистских государствах, сексистских культурах и «обязанностях» женщин, которые описывает Вулф в своей книге «Три гинеи», подобным образом изложены и у Окампо.

Этот момент также предвосхищает упоминание в тексте Вулф, что Лисистрата — первая, кто отказалась рожать детей для войны (TG 147n10). Очерк, написанный из собственного опыта Окампо, о том, как фашистский лидер «категорично ограничил человеческие возможности женщин севером и югом, западом и востоком», исключая их из общественной деятельности, без сомнения показал образ Муссолини у Вулф с неприятной стороны и как очень черствого человека, даже если Окампо в какой-то момент их разговора и поддалась его обаянию.57

Спустя несколько дней после встречи с Вулф в Мадриде Окампо написала благодарное «Письмо к Вирджинии Вулф» и затем опубликовала его в Revista de Occidente. Ее заявление, охватывающее разные культуры, о признании британского феминизма, Вулф вторит ее высказыванию в публичном послании, открывшем журнал Sur, касательно причастности к идеям Уолдо Фрэнка западного полушария. К тому же оно показывает упущенные перспективы развития международного феминизма в работах Вулф в журнале Revista. Через формальное заключение о «Трех гинеях» Окампо завуалированно обращается к Ортеге, который говорил Окампо, что женщины пишут письма, адресуя их одному человеку: женщины общаются тет-а-тет, мужчины говорят во всеуслышанье. Окампо ответила, что «эпистолярный жанр ... всего лишь условно личный», а в действительности он не менее интимный, чем такие работы, как «стихи Анны де Ноай или романы Вирджинии Вулф».58

В письме к Вулф, которое написано в жанре эссе и мемуаров, Окампо начинает литературный диалог со своей британской коллегой по поводу феминизма, они общаются в гостиной дома Вулф в Тависток-сквере, где все стены завешаны «панно, написанными женщинами» (Ванессой Белл), и на которых женщины разговаривают о женщинах. В письме, общаясь с Вулф, она говорит о себе в третьем лице; Вулф — «любознательна», Окампо — «очарована». У обеих есть что-то «необычное» внутри и какое-то национальное отличие, которое непременно хочет другая: «две женщины, рожденные в совершенно разных условиях и климатах, одна англичанка, другая — латино-американка, одна, выросшая в традициях огромной страны, другая — в вакууме». Обращаясь напрямую с «Вирджинией», Окампо настойчиво говорит, что ей эта встреча дает намного больше, поскольку она считает себя «истинной американкой», более востребованной в Европе. Она говорит о себе часто метафорически, что она менее «голодает» в Европе.59

Окампо цитирует и позже еще перефразирует строчку из книги Вулф «Комната» о том, что «[к]ак и большинство необразованных англичанок, я люблю читать»: «Хочется публично признаться, Вирджиния, ... что, как большинство женщин Южной Америки, я люблю писать». И этот момент в письме является ее самым амбициозным, потому что она ставит себя на одну ступеньку с британскими женщинами-писательницами, которых защищает Вулф — Джейн Остин, сёстры Бронте и позже Джордж Элиот, и Элизабет Баррет Браунинг. На протяжении многих веков мужчины-писатели либо не замечали, либо не понимали женской психологии, поэтому «единственное стремление» Окампо — «найти свой собственный путь в литературу, в писательство ... как женщины», которая может благополучно «выразить свои мысли, чувства, идеи» на бумаге.

В данный период она чувствует, будто пишет с «фальшивым чувством национальной гордости», подобно тому, как только что переехавшая иммигрантка демонстративно проявляет патриотизм, все время заявляя о себе, как о женщине-писательнице, не позволяя просто своим работам говорить за себя. Однако теперь она будет работать с Вулф в новых мировых традициях, общаясь «со всеми женщинами» — она «в конце концов начнет просто писать и жить; как ты, Вирджиния, только похуже».60

Окампо прилагала чрезвычайно много усилий, меняя мировые традиции; вскоре после их встречи она написала Вулф, что «меня пугает в Европе (Франции, Испании, Италии) то, что у людей пропал аппетит. У людей, откуда я родом, аппетит есть, ... но не хватает питательных веществ. И получается, что мы голодаем».61 В работах Вулф Окампо увидела тот настрой, который мог бы продвинуть интеллектуальную свободу женщин дальше в Аргентину: осознание, что защита одной женщины — это защита всех женщин. Это также относится к описанию сестры Шекспира, как себе это представляла Вулф; Окампо верит, что ее идеи живут во всех современных писательницах, и однажды она сама «вновь родится и будет писать». Окампо воспринимает как одно целое и свою пропагандистскую деятельность, и работу своей коллеги, которые пересекают границы и предвосхищают логические выводы в «Трех гинеях».

Во всем письме Окампо использует слово «мы» — испанское «nosotras (исп. «мы» в женском роде.)», а не общее «nosotros» (исп., «мы», но преимущественно относящееся к мужскому роду) — чтобы подчеркнуть гендерное отличие их встречи и эту грамматическую особенность языка. Она надеется построить к Вулф и между другими писательницами «мост из слов».62 Фактически, своим «Письмом к Вирджинии Вулф» Окампо начала писать «серию заявлений о своем голоде»; оно открывает первый том «Testimonios» (исп., «Показания»), — ее коллекцию в десяти частях, содержащую личные размышления, публичные письма, литературные и культурные критические очерки, которые были написаны в течение четырех десятилетий.63

А Вулф, собирая материал для написания «Трех гиней», нашла в Окампо нового собеседника, и обе иностранки продолжили свой разговор уже в доме Вулф. Изначально Окампо испытывала благоговение перед Вулф; она посылала ей в благодарность орхидеи в надежде на продолжение их дружбы. Пообщавшись с Окампо, Вулф пересмотрела свое представление об Испании и испаноязычных народах, представляя Аргентину дикой, экзотической, абсолютно чужеродной страной с пейзажами, наполненными бабочками, и женщинами подобно Окампо с эксцентричной «латинской кровью».64 Она представляла Окампо «среди бабочек» на «пампасовой траве в миллионы акров» или «играющей в теннис на борту корабля со смуглым джентльменом похожим на короля Испании».65

Окампо она называла «аргентинской Сибил (Коулфакс)», и позже заявила Вите Сэквилл-Уэст, что «влюблена в Викторию Окампо[sic]».66 Не сумев одолеть испанский, она призналась Окампо: «как же мне интересен ваш язык, вы открываете широко рот, но не произносите ни слова — совсем не похоже на английский».67 Окампо продолжила присылать подарки Вулф и в середине 1930х годов, особым знаком восхищения был случай, когда Вулф получила от нее из Южной Америки контейнер с бабочками. Вулф обычно принимала подарки от Окампо с неохотой, однако отвечала, что часто о ней думает: «каждый раз, когда я выхожу за дверь», над которой висел контейнер с бабочками, «я вновь представляю себе Южную Америку».68

Тем не менее бабочки напоминали Вулф о «различиях двух миров» (ее и Окампо), различиях, между которыми стандартные подарки Окампо не смогли построить мост.69 Эти «отличия» можно увидеть в тех испанизмах, которые повторяет Вулф в письмах, какими бы неформальными они не были. Вулф писала из самого центра могущественной империи, пусть даже и отрекаясь от ее власти. Несоответствие между ее представлениями и толкованием Окампо освободительной силы слова Вулф создает проблему, подобную той, что возникает в отрывке об «очень утонченной негритянке» в книге «Собственная комната». В кругах модернистов, постоянно дискутирующих о европейских и мировых убеждениях, писатели и критики постколониальной волны восприняли этот отрывок как высокомерный и расистский, однако не отрицая, что это был прогрессивный и эмансипирующий взгляд на вещи.

Окампо расценивала замечания Вулф как обычное любопытство; переоценивая евроцентризм Вулф, она распространяла культурные идеи коллеги за пределы своего собственного класса, нации и креолизма. Благодаря письмам и редким встречам Окампо стала партнером (хотя и неравным) в интеллектуальном диалоге, проговаривая с Вулф те моменты, которые угрожали правам женщин и женской литературе со стороны фашизма. Вулф прочитала работы Окампо из первого тома «Testimonios» (возможно, «Олдо Хаксли в Центральной Америке») и сказала: «я очень рада, что ты пишешь критические статьи, а не художественную литературу[.] . . . Я все еще жду твою статью об Америке. Надеюсь, что ты напишешь целую критическую книгу и отправишь мне, и если найдешь время, пиши мне письма».70 И хотя ей самой не очень приятно было читать «публичные автобиографии», она сподвигла Окампо писать о себе, что Окампо и делала до конца жизни.71

В 1935 году Окампо пригласила ее выступить перед ПЕН-клубом Аргентины; Вулф заинтересовалась предложением, но позже отказалась, объяснив это «политическими мотивами» и тем, что «связана с Англией» издательством Hogarth Press.72 Вулф считала для себя «честью и была очень рада» предложению Окампо перевести «Собственную комнату» на испанский, «Я хочу написать продолжение», — призналась она, предвкушая роман «Три гинеи», который будет «для фашизма обличающим».73 Вскоре Вулф написала Окампо, «надеюсь, что в Южной Америке вы заводите новых друзей и веселитесь. Здесь же мы живем под сенью катастрофы. Никогда прежде у меня не было такого тяжелого ощущения надвигающейся беды».74

Взаимодействие с Вулф направило бунтарский дух Окампо в русло мирового феминизма, и на политической арене Аргентины она подняла смелые вопросы. В этой стране она не могла, подобно Вулф в «Трех гинеях», радоваться тому, что женщины оказываются вправе выбирать себе профессию, когда «дверь частного дома» открывается «настежь», — как это случилось в 1919 году в Англии (TG 16). В Аргентине в 1935 году движение за права женщин столкнулось с препятствием, поскольку консерваторы решили отменить некоторые женские права, принятые в 1926 году. Таким образом, в 1936 году совместно с Марией Росой Оливер и Сюзаной Ларгиа Окампо основала Unión Argentina de Mujeres [Аргентинский союз женщин], который возглавляла в качестве президента в 1936-1938 годах.

Действия Аргентинского союза женщин были направлены на улучшение условий работы, получение гражданских прав и восстановление закона об женском избирательном праве, который в 1920х годах вносился и отклонялся несколько раз.75 Окампо заострила внимание на взаимосвязи целей союза и целей работ Вулф, особенно, касательно развязыванию войны в капиталистических патриархальных системах и отношению к женщинам, по словам Окампо, как «колонии, которой пользуются мужчины».76 Окампо напишет в «La mujer, sus derechos y sus responsibilidades» [«Женщина, ее права и обязанности,» 1936], что тем не менее «самая важная .... из всех революций ... сейчас идет по всему миру — это революция женщин».

Она отмечает, что эта революция, которая прослеживается во многих странах, «остановит вторжение мужчин на территорию женщин», и что революция проходит без насилия и жестокости. Она освобождает женщин, не прибегая к военным действиям против мужчин, и в конце концов женщины становятся гражданами, равными мужчинам, действующими сообща в социальных ролях и работе: «эмансипация женщин, насколько я понимаю, борется с причинами зла, которое причиняет страдание всем женщинам [humanidad femenina(исп. женская половина человечества)] и, в свою очередь, всем мужчинам [humanidad masculina (исп. мужская половина человечества)]. Одно неотделимо от другого».77 На протяжении Бесславного десятилетия Аргентины, периода крайней нужды и депрессии, социального неспокойствия и борьбы за власть среди коррупционных органов, журнал Окампо выступил в качестве пространства для споров и передачи международных идей и произведений, соединяющее работы Фрэнка, Ортеги и близких по духу либералов в единый, антифашистский призыв за права женщин.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575397

Переводчики: sv_smolenskaya