Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 55. Conclusion: Modernism, War, and the Memory of Spain after 1939, p.227-238

Заключение: модернизм, война и воспоминания об Испании после1939 года

Победа Франко в Гражданской войне в Испании сделала ненужными связи между британскими и испанскими писателями, образовавшиеся в конце 1930-х годов. На их место пришли работы, выполненные испанскими эмигрантами, иностранными участниками военных действий и мировыми обозревателями, — подобно воспоминаниям или реквиемам по павшей Республике или размышлениям о том, какие уроки можно извлечь из краха Республики. Во введении к своей книге «Delirio y destino: los veinte años de una española» [«Делириум и судьба: испанка в возрасте двадцати лет», 1989] Мария Самбрано, андалузский философ и писательница, замечает, что непонятно, почему она никогда ранее не публиковала это удивительное автобиографичное повествование о своей молодости в Испании.

Она вспоминает, как начиналась книга: находясь в эмиграции с конца гражданской войны,
в 1952 году она оказалась в Гаване совершенно без денег. Она узнала о «литературной премии [от Institut Européen Universitaire de la Culture (франц., Институт культуры Европейского университета) в Женеве] за роман или биографию, связанный с европейской культурой». За несколько недель Замбрано написала весь текст, чувствуя, что «она бессознательно откликается на таинственный зов со старого континента».

Когда жюри не выдвинуло на премию «Делириум и судьбу», один из его членов, французский писатель Габриэль Марсель, опротестовал решение. Замбрано пишет, что Марсель утверждал: «книга заслужила приз не только за литературные достоинства, но и потому что описывает историю Европы и причины, почему испанская универсальность была настолько важна».1 Другими словами, теперь история Испании рассматривалась не как аномалия Европы, а как ее уменьшенная копия.

Книге «Делириум и судьба» дали поощрительную премию после обжалования Марселя, но не публиковали еще четыре десятилетия. Тем временем закончилась диктатура Франко, и Испания полностью вошла в европейское культурное и экономическое сообщество. В 1984 году Замбрано вернулась на родину и вскоре стала первой женщиной, награжденной престижной испанской премией Premio Cervantes (исп., Премия Сервантеса) (которая, в конце концов, помогла опубликовать «Делириум и судьбы»).

В творчестве и карьере Замбрано можно найти черты проекта Хосе Ортега-и-Гассета об европейской Испании, феминистской критики Виктории Окампо и Вирджинии Вулф, оптимизма и разочарования Второй Республикой у молодых испанцев, связи между Поколением '27 и поколением Одена, и споров о толковании личности Лорки. Чуть позже я вернусь к ее захватывающим интеллектуальным и физическим путешествиям. Но сначала, чтобы лучше понять ее работу в условиях англо-и испаноязычные контексты в рамках этой книги, я рассмотрю, как международное наследие модернизма и Испанской Республики влияло в 1940-х годах на Британию.

Например, работа Замбрано пересекается с периодическими изданиями ее современника Сирила Коннолли, самого влиятельного критика этого десятилетия. Возможно, Сирил Коннолли более известен тем, что не написал великого романа, о котором свидетельствовал его талант (как он рассказывает в книге «Враги обещания»[1938]), а основал и был редактором журнала Horizon с 1940 по 1950 годы. Horizon пытается разбавить поздний британский модернизм искусством республиканцев, которое, как это ни парадоксально, во время широкомасштабной войны стало для журнала примером литературного вмешательства и эффективности.

Horizon появился вскоре после того, как в 1939 году закрылись журналы Criterion и London Mercury. В своем заключительном обращении в журнале Т. С. Элиот сожалеет о потере тех связей в периодических изданиях, которые он формировал, поскольку «целью Criterion было именно наладить тесные отношения с другими подобными литературными журналами на континенте и в Америке, и обеспечить Лондон местной площадкой для обмена международными мнениями».2 Также в конце 1930-х годов перестали существовать еще несколько таких журналов, отдаляя мечту Элиота и Ортеги о панъевропейской сети периодических изданий.

А Horizon, наоборот, появился именно во время войны, в период отчаяния. Он предоставил дискуссионную площадку для Коннолли и его молчаливого редактора-партнера Стивена Спендера, чтобы обсудить насущные вопросы об участии творческих людей в новой войне. Коннолли утверждал, что сейчас творческая личность была ценна для западной демократии как никогда раньше, однако это чрезвычайно недооценивали именно в Британии. Следуя тому, как поступал Спендер со своими переводами испанских писателей, Коннолли также полагал, что определенные черты британского модернизма, объединенные с политическими взглядами иностранных писателей, например, испанских, могли бы послужить образцом такой работы.

Самым главным вопросом журнала Horizon было, каким образом публиковать «художественные произведения», чтобы они, как Коннолли пишет, «не были посредственностью», не возвращались опять «к двадцатым годам», не стали «одинаковыми и серыми» или сочетанием «умничанья периода регентства с георгианской заурядностью».3 В настоящий момент эта литература должна обладать политической значимостью, и провокационное рассуждение-эссе — «Почему не военные писатели? Манифест», опубликованное на втором году существования журнала, в общих чертах обрисовывает этот запрос. Многие авторы, такие как Артур Калдер-Маршалл, Бонами Добрée, Том Харриссон, Артур Кёстлер, Алун Льюис, Джордж Оруэлл и Спендер, утверждают, что на данный момент социополитической роли писателей угрожает нацизм, и что писатели могут более успешно бороться с немцами, чем журналисты. Хотя, интересно, что в подтверждение они цитируют работы Хемингуэя и Мальро об испанской гражданской войне, то есть, доказательства основаны на заведомо неудачном примере. И далее они говорят, что писатели должны работать на благо нации в войне:

Почему нет романов о ценностях постройки предприятий, которые могут перейти с мирного производства на военное, о планировании услуг в военное время, о функционировании, скажем, схемы эвакуации? Почему нет сатирических произведений о барахольщиках или черном рынке? Почему нет романов о жизни в армии? Потому что у писателей, которые могли бы про это написать, либо есть знания, но нет времени, либо наоборот, есть время, но не хватает знаний. Надо использовать творческий потенциал, объясняя сферу войны таким образом, чтобы восстановить культурное единство и эмоционально скоординировать военные действия.4

В заключении они предлагают организовать «официальную группу военных писателей», обучить их и состыковать с «международными примерами» солидарных с ними писателей, которые «активно участвуют в этой войне».5 Создание этой идеальной группы писателей напоминает попытки организации Элиота, Ортеги и их европейских коллег сообщества интеллектуалов после Первой мировой войны. Однако сейчас Коннолли и его соратники желают поставить писателей на службу государству, а не просто творить в безразличном царстве культуры.

Более того, еще они спорят как о темах литературных произведений, так и о свободном времени, которое необходимо писателям для работы над ними.
С самого начала Коннолли объявил, что Horizon будет оставаться нейтральным по отношению к любому событию или политической позиции, однако к 1942 году он практически изменил свое решение; Horizon «гордо» теперь придерживался «либерально-буржуазно-интеллектуальных» взглядов.6 Обдумывая дальше идею того, что авторы будут создавать произведения, пропагандирующие государственные цели, Коннолли обратил свое внимание на Испанию.

В сентябре 1940 года он пишет: «Если принять во внимание, что об испанском правительстве постоянно говорят, то можно подумать, что оно выиграло, а не проиграло войну». Пересказывая характеристику армии Франко как состоящую из «мавров и [офицеров] иностранного легиона ... из Африки», Коннолли утверждает, что несмотря на проигрыш, их пропаганда убедительно демонстрирует «фундаментальную мощь страны, которая верит в демократию». В Horizon он публикует репродукции четырех авангардных постеров, нарисованных в знакомой манере кубизма и сюрреализма, призывая к содействию, и подписывает их, говоря, что республиканская пропаганда ...полна уверенности, и не только в военных целях, но и уверенности в тех людях, к которым они взывают. В этом номере мы показываем четыре испанских плаката в качестве подтверждения нашей собственной несостоятельности.

Они предполагают, что у их аудитории отменный вкус и высокий уровень интелекта ... [Д]ля них художник или преподаватель — это не подозрительный заумный интеллектуал, а кто-то, кем они восхищаются больше, чем собой. В Англии это не так. Наши плакаты отражают непонимание военных целей, подозрительное отношение к нашим художникам и незнание нашей аудитории. Если министерство информации не оказывает людям поддержки, то это можно сделать с помощью соревнований, организованных изданиями Daily Express или Picture Post.7

В своеобразных, но веских доводах Коннолли тот факт, что Испания проиграла в войне, нивелируется и замалчивается в пользу уроков, которые можно извлечь из пропагандистских произведений их художников. И к тому же Британия может многое перенять у испанского искусства, и даже сейчас — у притупленного стремления Испании к демократии.

Еще один урок Испании, к которому апеллирует Коннолли, — то, что «враг уже в пути» пересекает Испанию, направляясь в Англию. Отталкиваясь от своих познаний в географии Испании, почерпнутых в многочисленных поездках и произведениях испанской литературы, Коннолли приводит ряд мест, через которые, как он представляет, «враг» может пройти — от Альхесираса, Эстепоны и Альмуньекара до Севильи, Гранады и Кордовы, — направляясь на север через Андалусию к Мадриду.

Он настаивает, что «то, что случилось на Пиренейском полуострове, произойдет во Франции», и это приведет к катастрофичному состоянию всеобщей войны — «одновременно и расовой войны, и классовой войны, войны поколений и полов». Британцы должны готовиться, поскольку сейчас в Лондоне «тревожно вершится история (новое имя для Немезиды)».8 Вскоре после этих слов Коннолли привел в свой журнал происпанского автора, — Артуро Бареа, беженца, осевшего в Англии, который стал регулярно писать для издания. Он рассуждал о своей родной стране; он, например, разгромил роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» за неточности и высоко оценил работы Лорки за обличение фашизма, «против правого движения и за права человека».9

Далее Horizon сместил фокус своего внимания вглубь испаноязычного мира, в особенности на испанских изгнанников, чтобы в перспективе взглянуть на падение Испании перед фашизмом. Коннолли опубликовал статьи о писателях из Аргентины и Мексики, чуть позже с Филиппин, затем добавил специальные выпуски о европейской литературе, в которых напечатал работы ирландских, швейцарских и французских авторов. Признавая, что самые лучшие произведения были написаны за пределами Англии и что английские писатели все еще не принимают его предложение следовать примеру своих коллег из Испании, в своем последнем выпуске журнала Horizon, слагая полномочия, Коннолли пишет: «мы публиковали слишком мало на испанском».

В заключении он пишет, что «приятно показать эти отрывки изящного одиночества», написанные мексиканским поэтом Октавио Пасом.10 Несмотря на усилия Конноли, британским коллегам-литераторам с юга и далее за пределами страны ни память об испанской войне, ни образцы литературы и искусства не послужили стимулом к действию, как бы парадоксально это ни звучало, учитывая падение Республики. В 1969 году с большим цинизмом и отчаянием он рассуждал:

Если сегодня посмотреть на политику Гражданской войны, то можно понять, что идеальным решением была бы мгновенная победа испанского правительства при военной поддержке со стороны демократических стран, на которую она имела право, однако для этого требовалось только немного больше смелости со стороны Блюма, немного больше мудрости от Болдуина и Чемберлена, и тогда война в Европе вряд ли бы произошла, но, в этом случае, потенциальная победа правительства Негрина, подконтрольного коммунистам, была бы еще хуже, чем то, что случилось. Поражение Испанской Республики подорвало мою веру в политические действия. Сомневаюсь, что с тех пор я написал хоть одну политическую статью.11

Отчаяние, подобное чувству Коннолли, испытывали и его испанские коллеги, однако, если он отвернулся от Испании, то республиканцы в изгнании, обратили свой взгляд на несбывшуюся мечту.
Воспоминания о Республике и горестных причинах ее поражения занимали бо́льшую часть взрослой жизни Марии Замбрано. Высылка из страны стало решающим условием ее космополитизма, который развивался в философских разговорах с Ортегой и его единомышленниками, с Окампо и другими женщинами, с Лоркой и их общими коллегами.

Она почти полвека провела за пределами родной Испании и постоянно вспоминала и прошлое, и будущее страны. В 1924 году, переезжая в Мадрид учить философию, она присоединилась к симпозиуму журнала Revista de Occidente и к встречам, которые организовывал Ортега с друзьями, ставшими ее союзниками по Поколению '27. Ортега консультировал ее, когда она писала диссертацию о Спинозе и подчеркнул, что философия занимает главное место в ее жизни, однако к концу 1920-х годов, когда казалось, что скоро появится Республика, они разошлись во взглядах.

Хуан Фернандо Ортега Мунос пишет, что для Замбрано молчание и бездействие Ортеги во время становления Республики стало не только вопросом политическим, но и философским, который «позволил [ей] освободиться от его покровительства и от наложенных на нее ограничений из-за статуса ученицы, и думать совершенно самостоятельно, обрывая последнюю связь» с философским наследием, которое она изучила до времен Декарта.12 Вместо этого в своей работе она стала основываться на финикийских, греческих, римских, арабских и цыганских источниках, смешанных в истории ее родной Андалусии — источниках, которые выходили за рамки понимания и представления Ортеги об Испании или Европы.

В 1930 году в трех открытых письмах, по форме напоминающих работы Вулф и Окампо, Замбрано объяснила Ортеге, что перестает с ним работать. Ортега предложил оказывать неформальную поддержку ее студенческой группе революционеров, но отказался присоединиться к ним или руководить этой группой.

«Вы можете и должны делать больше, сеньор Ортега-и-Гассет; Ваша миссия для Испании намного выше», пишет Замбрано.13 Ортега был «героем» Испании, который говорил «с миром от лица Испании», но теперь не хотел представлять Испанию, которую она рисовала себе. Замбрано с коллегами организовала Лигу социального образования — организацию левого движения, которая напоминала Лигу испанского политического образования, основанную Ортегой (1913), и конкурента его нынешней центристской фракции в помощь Республике.

Также она работала с прогрессивными группами, отстаивающими права женщин. Для того, чтобы пересмотреть совершенно мужскую философскую традицию, которая, как она считала, стала razón vital [«жизненным смыслом»] Ортеги, Замбрано стала распространять собственный razón poética [«поэтический смысл»] — смешение интеллектуальности и творчества, что, по ее словам, позволило женщинам-философам войти и полностью поменять традиции европейской мысли.15 В своей работе «Por qué se escribe» [«Почему человек пишет», 1933] Замбрано объясняет, как это происходит, утверждая, что произведение «создается только в эффективном одиночестве, однако во взаимодействующей изоляции, где на расстоянии от определенных вещей получается обнаружить связи между ними».16

Эта парадоксальная активная обособленность — «взаимодействующая изоляция» — позволяет писателю создать философскую позицию, связывающую ее, как она утверждает, с «определенными» реалиями. Данное понимание, что исключение женщин из философской традиции дает возможность объединиться с pueblo (исп., «деревня») предвосхищает ее взгляды на отдаленность и отношение к писательству в изгнании.17 Когда началась гражданская война, она опубликовала книгу «Los intelectuales en el drama de España» [«Интеллектуалы в испанской драме», 1937], где проясняла свои взгляды на интеллектуальную традицию через генеалогию испанского интеллектуализма со времен Древней Греции до эпохи Возрождения. Помня о различии, которое проводил Ортега между Испанией формальной и живой/подлинной, она пишет, что республиканская победа позволит истинной Испании присоединиться к жизни на континенте и подать антифашистский знак своим соседям.

Однако изгнание Замбрано не могло затянуться надолго. В 1937 году гражданская война временно приостановила работу Замбрано, и она вместе с мужем (послом Республики) убежала в Чили, где продолжила публикации. Теперь, читая произведения погибшего Лорки, который был ее безответной любовью в детстве, и воспринимая его как идеального поэта-интеллектуала в обществе, она собрала в работе «Federico García Lorca: antología» (исп., «Фредерико Гарсиа Лорка: антология») (1937) коллекцию его поэзии вместе с элегиями о его смерти, написанными такими поэтами, как Рафаэль Альберти, Антонио Мачадо и Пабло Неруда. В кратком биографическом обзоре Замбрано описывает Лорку как поэта народа Гранады, как поэта, чей стиль преодолевает классовые границы. В стране, где высшие слои общества отделили интеллектуальный труд от социальных проблем — в отличие от Англии, Франции и Германии, по ее словам, — оставаясь вне политики, Лорка создал народный и в то же время интеллектуальный стиль поэзии о социальной справедливости.18 Когда позже в 1937 году Замбрано вернулась в Испанию, она помогла основать журнал Hora de España.

Но менее, чем через два года ей опять пришлось бежать, и когда она проезжала через Гавану (через Нью-Йорк), Мексику, Париж и Южную Америку с лекциями и своими публикациями, Замбрано пришла к выводу, что ссылка стала основанием для ее работы.
Начав с небольшой книги «Isla de Puerto Rico (Nostalgia y esperanza de un mundo mejor)» [«Остров Пуэрто-Рико (Ностальгия и надежда на лучший мир)», 1940], Замбрано начала сотрудничество с Европой из своего латиноамериканского изгнания и работала, чтобы возвращаться в Испанию и Европу в своем воображении.

Она стала чаще печататься в журнале Sur Окампо, и в своем эссе «Agonía de Europa» (исп., «Агония Европы») (1940) Замбрано поднимает тему европейского упадка, сравнивая его с дорогой, ведущей в будущее Испании. Те же идеологические силы, которые раньше освободили Европу, теперь сделали ее зависимой от своего прошлого, особенно от свершенных побед над авторитарными режимами. Европейское единство — потерянная, ностальгическая мечта, и попытки предыдущего поколения увидеть Европу без национальных границ как gran unidad (исп., «великое единство») провалились.

Тем не менее, несмотря на упадок, она утверждает, что Европа не умрет; она не может умереть. Ее «воскрешение» наступит вследствие возращения к жизни и обновления принципов, которые и поддержали эту жизнь и привели к ее «временной смерти».19 Если Европа сможет вновь найти свои испанские корни, как Замбрано говорит, то сможет найти ответы на вопросы жестокости и преследования, которыми отличалось ее недавнее прошлое, поскольку это сможет подтолкнуть континент к размышлениям о способах исключения Испания.20 И тогда воскрешение Европы повлечет за собой и возрождение Испании как части континента.

Все эти личные, философские и политические вопросы проявляются в книге Замбрано «Делириум и судьба» (первая версия завершена в 1952 году). Являясь дневником ее изгнания и переосмысления ее политических убеждений, текст книги мечется между прошлыми мечтаниями и современными воспоминаниями, между уверенностью в метафорической смерти и констатированием жизнеутверждающего настоящего. Замбрано ставит в один ряд ее ссылку и стремление Испании вернуть либеральную демократию, и в обоих она видит обещания судьбы, но и хаос реальности. Испытывая страх за жизнь, молодая рассказчица Замбрано вспоминает, как они с Ортегой оценивали возможности Испании вернуться в Европу.

Мадрид ее зовет:
В этот час просыпалась история Испании ... изображая себя на нестерпимо голубом небе Мадрида в 1929 году. Мечта Испании проникала в нее, и она начинала жить только этой мечтой. И мечта мира, европейская мечта — поскольку, подобно ей, Европа казалась свободной от обязательств. Можно сказать, что ничего не стесняло эту мирную Европу. (DD 14–15)

Она вспоминает, как искала эту «Европу» в лекциях Ортеги о философском труде Канта «Критика чистого разума». Замбрано с реформаторским настроем в 1920-х годах рассматривала такие площадки, как Resi и Institución Libre de Enseñanza (исп., Свободный институт образования) в качестве вариантов идеальных мест, где «одновременно было и европейское, и исконно испанское; нам нужно однозначно объединить обе, уладить раскол между Испанией и Европой. Когда существовала Испания, она же была едина?» Начиная с этого времени она искала «вновь зародившуюся жизнь, которая текла бы по телу всей Испании», план «изменить, а не разрушить» Испанию (DD 22). В этот момент, читая Ортегу, «хотелось жить», потому что он дает новое представление о Европе: «Европа теперь была не "без" Испании, и даже чтобы находиться в ней, не нужно было физически там быть. Европейские травмы, и особенно европейские потребности, касались и нас» (DD 59–60).

Европейцы стали обращать внимание на Испанию и понимать ее, она отмечает, а британские писатели хвалили их новые работы. Республика удовлетворила «голод и надежды», которые отличали провинциальный характер каждого испанца и их общую национальную идентичность, и, в конце концов, это свяжет их с Европой. (И хотя здесь Замбрано не цитирует Окампо, но можно сказать с уверенностью, что она взяла эту метафору про «голод» у своей аргентинской коллеги, говоря о европейских потребностях.) Возникновение Республики в Мадриде «стало тем самым моментом, временем европейского единства», она пишет, когда «[европейские] национальности должны были отказаться от своих индивидуальных ценностей. [О]ни обязаны были слиться в наднациональное единство» (DD 73, 103).

Она считала, что Вторая Республика стала европейской Испанией, которую Ортега отказывался видеть. Но как раз, когда Мадрид начинает воплощать свое предназначение «настоящего, великого европейского города» — без паузы в повествовании — бомбы разрушают город (DD 134). Многие из ее друзей и коллег убиты; другие в изгнании совершают самоубийства; ее надежды превращаются в бред. Для Замбрано Европа становится матерью Медеей, и философ вопрошает у Европы и Испании: «Где зародилась гражданская война? Будет ли эта последняя?» В ссылке она размышляет, что бы изменилось, «если только все европейцы могли бы увидеть Европу со стороны, с этого континента [Латинской Америки], рожденного европейской мечтой ... если бы они увидели Европу из этого "далека", что не выходит за "внешние границы", а находится внутри истории» (DD 172).

С этого времени Замбрано лишь продолжает переосмысливать Испанию с более дальних уголков как территориально, так и по времени. Переоценка своей работы «Делириум и судьба» с 1950-х до 1980-х годов только усилило ее изначальную уверенность в том, что Европа вмешается, чтобы свергнуть Франко и вновь установить Вторую Республику. Сопоставляя удаленность от Испании (изгнание) и присутствие в Новом Свете («Я здесь»), Замбрано формирует свои воображаемые космополитичные привязанности к Европе издалека, заявляя, что «временами Европа кажется более настоящей, чем соседний Мадрид», более реальной, «чем испанская жизнь в общем» (DD 71).

Европейская Испания существует для нее только в памяти, на расстоянии. Лишь спустя десятилетия, намного позже после поражения Республики на Пиренейском полуострове возникло государство, приближенное к этому представлению. Ее автобиография — это источник, который свидетельствует о запоздалом и трудном пути Испании к тому, что Ортега надеялся реализовать со времен катастрофы, которая всегда будет в памяти народа.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575410

Переводчики: sv_smolenskaya