Готовый перевод RUNNING A THOUSAND MILES FOR FREEDOM / К свободе за тысячу миль: RUNNING A THOUSAND MILES FOR FREEDOM P1

К СВОБОДЕ ЗА ТЫСЯЧУ МИЛЬ, ИЛИ ПОБЕГ УИЛЬЯМА И ЭЛЛЕН КРАФТ ИЗ РАБСТВА

Рабы не могут дышать в Англии: стоит нашему воздуху наполнить их легкие, и эти люди становятся свободны; стоит им коснуться нашей земли, и оковы их распадаются.

Купер

К СВОБОДЕ ЗА ТЫСЯЧУ МИЛЬ

Предисловие

Будучи рабами мы, бывало, слышали, что: «Господь сотворил из одной плоти все расы человеческие», и что в Американской Декларации Независимости говорится: «Мы почитаем самоочевидными следующие истины: Господь создал всех людей равными; Он наделил их абсолютно неотъемлемыми правами, среди коих право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью». И никак не понимали, по какому тогда праву к нам относятся, как к «движимому имуществу». Потому посчитали совершенно оправданным взять на себя эту рискованную, но захватывающую задачу, этот побег за тысячи миль, дабы обрести наконец права, столь ярко изложенные в Декларации.

Молю тех, кто пожелает узнать перипетии нашего путешествия, внимательно изучить эти страницы.

Книга не задумывалась как полная история жизни жены моей, либо моей собственной, только лишь как повествование о нашем побеге. Каковое, вкупе с прочими материалами, надеюсь, станет орудием создания во многих умах глубочайшего отвращения к греховной, порочной практике порабощения и унижения человеком ближнего своего.

Позвольте же не объяснять пространно, зачем я хочу представить широкой публике сей скромный труд, а просто рассказать свою незамысловатую историю.

У. Крафт.
Кембридж-роуд, 12, Хэммерсмит, Лондон.

Часть 1

Он всякий скот
Дал в обладанье нам, и птиц, и рыб,
Но Человеку власти над людьми
Он не вручал, оставив за Собой
Главенство, род людской освободив
От послушанья людям.

Мильтон

Пер. Аркадий Штейнберг

Супруга моя и я сам родились в разных городах штата Джорджия, одного из самых что ни на есть рабовладельческих штатов страны. Да, наше положение, положение рабов, и правда было отнюдь не худшим на свете. Однако сама мысль, что нас держат за некое движимое имущество, лишив любых законных прав, что свой нелёгкий труд приходится даром отдавать тирану, чтобы тот жил себе в лености и роскоши, что даже данные Господом плоть и кровь мы не можем назвать своими... но прежде всего тот факт, что некий человек обладает властью вырвать новорожденного из нашей колыбели и продать на рынке, как скотину, а нас, посмей мы хоть пальцем пошевелить, чтобы уберечься от подобного злого рока, забить плетьми, преследовали нас долгие годы.

Но в декабре 1848-го сам собой родился оказавшийся вполне успешным план, и спустя восемь дней после первых о нем соображений мы, уже вольные от жутких оков рабства, ликовали и славили Господа в дивном сиянии свободы.

Отцом моей жены был ее же первый хозяин, а матерью — его рабыня, и последняя по сей день рабыня, но уже его вдовы.

Несмотря на африканское по матери происхождение, жена у меня почти белая — настолько, что ее часто принимали за одного из детей семьи, и это до крайности раздражало деспотичную старую леди, каковой она поначалу принадлежала. Посему та отдала ее, тогда двенадцатилетнюю, дочери в подарок на свадьбу, отняв тем самым от матери и нескольких близких друзей. Но из-за бесконечной жестокости старой хозяйки перемена владельца и окружения казались уже желанными, и супруга не слишком роптала на насильную разлуку.

Надобно помнить, что американское рабство вовсе не привязано к определённому цвету кожи. Немало существует белых рабов, таких же рабов, как прочие. Но поскольку свидетельство раба против свободного белого не принимается ни в одном суде, то белому ребёнку, украденному и проданному, либо приведённому в рабство в той части страны, где никому ничего об этом неизвестно (как чаще всего и происходит), восстановить утраченную свободу почти немыслимо.

Мне лично доводилось слышать от нескольких рабов, что они —дети свободных белых, но ещё совсем малышами их украли и продали. Ну и раз ни они не могли указать прежний свой адрес, ни родители их не знали, что с ними сталось, все следы друг друга они, сами собой, потеряли.

Довольно будет следующих фактов, чтобы доказать, что облеченную властью личность, коей хватает бесчеловечности для попрания священных прав слабых, не заботят ни раса, ни цвет кожи:

В марте 1818-го в Новый Орлеан прибыло три корабля, каковые доставили несколько сотен немецких эмигрантов из провинции Эльзас в нижнем течении Рейна. В их числе Даниэля Мюллера с двумя дочерьми, Доротеей и Саломеей, чья мать умерла в пути. Вскоре после прибытия Мюллер взял дочерей — обе были ещё детьми — и вверх по реке Аттакапас отправился работать на плантацию Джона Ф. Миллера. Несколько недель спустя оставшиеся в Новом Орлеане родственники получили известие о кончине Мюллера вследствие местной лихорадки. Они незамедлительно послали за девочками; но те исчезли, и несмотря на многократные настойчивые розыски и расследования, родственники так и не смогли найти никаких следов. Наконец девочек сочли погибшими. О Доротее больше никто никогда не слышал; о Саломее также было неизвестно ничего с 1818-го по 1843-й.

Летом того года мадам Карл, прибывшая с Мюллерами на одном корабле немка, шла по улице в Новом Орлеане и вдруг увидела Саломею в винной лавке Луи Бельмонта, чьей рабыней та и оказалась. Мадам Карл, сразу узнав Саломею, отвела ее к другой немке, миссис Шуберт, кузине и крестной Саломеи, а та, едва взглянув на нее, ни единым намёком не показав, что открытие было как-то спланировано, без каких-либо колебаний воскликнула:
— Боже! Это же давным-давно пропавшая Саломея Мюллер.

В отчёте по этому делу в сборнике судебных решений говорится:

«Всех прибывших в 1818-м немецких эмигрантов, каких удалось собрать, привели в дом к миссис Шуберт, и каждый, кто сохранил хоть какие-то воспоминания о встрече в пути с маленькой девочкой, либо знакомых с ее матерью или отцом, мгновенно признавали стоящую перед ними женщину пропавшей Саломеей Мюллер. Все эти свидетельсва представили суду, благодаря чему личность установили полностью. Фамильное сходство проявлялось в каждой черте столь явно, что некоторые свидетели без тени сомнения заявляли: узнали бы девушку из тысячи, и уверены как в собственной жизни в том, что истица — именно Саломея Мюллер, дочь Даниэля и Доротеи Мюллеров».

Среди свидетелей на суде оказалась и акушерка, помогавшая при рождении Саломеи. Она показала, что у новорождённой на теле были определённые характерные метки, каковые, в полном соответствии с описанием, после осмотра и нашёл специально приглашённый для этой цели хирург.

Ни в единой внешней черте Саломеи Мюллер не наблюдалось никаких следов африканских предков. У неё были прямые, длинные чёрные волосы, карие глаза, тонкие губы и римский нос. Оттенок кожи лица и шеи — как у чрезвычайно смуглой брюнетки. Но, видимо, за двадцать пять лет рабства ей постоянно приходилось трудиться на сахарных или хлопковых плантациях под жарким солнцем Луизианы, с непокрытыми, как у всех женщин-рабов, головой и плечами. Скрытые от солнца участки кожи остались сравнительно белыми.

Бельмонт, мнимый хозяин девушки, приобрёл ее согласно акту купли-продажи у Джона Ф. Миллера, того самого плантатора, на чьей службе и умер отец Саломеи. Миллер, владелец крупных сахарных плантаций, слыл человеком рассудительным и обстоятельным и пользовался прекрасной репутацией благодаря достоинству, честности, а также весьма заботливому отношению к своим рабам. В суде засвидетельствовано, что через несколько недель после продажи Саломеи он говорил Бельмонту: «Она белая и на свободу у неё не меньше права, чем у всякого, а удержать ее в рабстве можно лишь заботой и добрым отношением». Брокер, выступавший в 1838-м посредником в сделке между Миллером и Бельмонтом, на суде утверждал, что тогда подумал, да и по сей день уверен: девочка была белой!

Дело, тщательно рассмотреное с обеих сторон, в конце концов решилось в пользу девушки. Верховный Суд тогда заявил: «Она рождена свободной, она белая, посему держать ее в рабстве незаконно».

Преподобный Джордж Борн из Виргинии в его опубликованной в 1834-м «Картине рабства» описывает историю одного белого мальчика. В семь лет его похитили из дома в Огайо, заставили загореть так, что его стало невозможно отличить от цветного, после чего продали в рабство в Виргинию. В двенадцать ему, к счастью, удалось бежать и воссоединиться в итоге с родителями.

Знавал я и белых ничтожеств, какие собственных детей продавали в рабство. Везде хватает дряни, как с белым, так и с любым другим цветом кожи, так что, думаю, подобная бесчеловечность никого не удивит. Особенно в южных американских штатах, где, по моему глубокому убеждению, у белых наблюдается самая острая во всем цивилизованном мире нехватка высоких принципов и человечности.

Понимаю, у незнакомого с работой «особых институтов» человека едва ли получится вообразить кого-то настолько лишённого естественной привязанности, чтобы собственное чадо продать в безвозвратное рабство. Но как говорит Шекспир, этот величайший знаток человеческой природы:

С опаскою суди о вероятном.

Что зыбким кажется иль вовсе невозможным,

Порою правдой жизни нам является как есть.

Новая хозяйка моей жены проявляла определённо куда больше гуманности, чем большинство представителей её класса. Жена всегда отдавала ей должное — никогда та не заставляла ее встречаться с худшими проявлениями рабства. К примеру, в рабовладельческих штатах было обычным делом, когда разгневанная на служанку леди отправляла ту куда-нибудь в сахарный цех или в специально устроенное для наказания рабов место, где виновницу нещадно пороли. И что печалит ещё более — злодеи, каковым в руки попадали эти безобидные создания, часто не просто лупили их, как приказано, но подвергали даже бо́льшим унижениям. Да, уж если под широким небесным пологом и найдётся что-то столь ужасное, чтобы вывернуть душу мужчины наизнанку, и самую кровь его заставить вскипеть, так это мысль о милой жене его, о беззащитной сестре, о юных невинных дочерях, из последних сил старающихся не пасть жертвами подобных демонов.

Мне всегда казалось необычным, что любой, кто не рождён рабовладельцем, кто не пропитан насквозь разлагающим воздухом Южных штатов, может так или иначе смягчить рабство. Но все же куда удивительнее видеть, как достойная леди с терпимостью и равнодушием взирает на существование системы, благодаря которой почти два миллиона ее сестёр терпят такое вот отношение, и все это в якобы свободной, христианской стране. Остаётся лишь одно утешение — Господь есть справедливость, и притеснителю слабых и губителю невинных не избежать кары ни в этой жизни, ни в вечной.

Верю — уже нависло над рабовладельцами возмездие, подобное тому, какое уничтожило Содом. И искренне молюсь, чтобы, упорствуя в безрассудных злодеяниях, не побудили они Господа излить на них всепоглощающий гнев Его.

Но пора вернуться к нашей истории.

Мой старый хозяин пользовался репутацией человека весьма гуманного и богобоязненного. Правда, это ничуть не помешало ему продать моего бедного престарелого отца и немолодую дражайшую матушку в разное время и разным людям, чтобы им никогда уж более не увидеть друг друга, пока не призовут их на великий суд небесный. Но как же счастлива будет встреча этих верных Господу душ! Счастливая встреча, говорю я, ибо не приходилось мне видеть людей, столь преданных служению божьему, как эти двое. Но что же до безумных торгашей кровью человеческой и плотью? Что до тех, кто вонзил отравленный кинжал разлуки в любящие сердца, какие сам Господь соединял столько лет? Какие отметил печатью Своей для вечной обители небесной? Не мне вам говорить, что ожидает тех бессердечных тиранов. Лучше оставлю их в руках Господа, премудрого, справедливого, ибо когда Ему нужно и как Ему нужно возраст Он за унижение угнетённых.

Старый хозяин и дорогих моих брата с сестрой продал, и тем же манером, как мать с отцом. Вот как он объяснял своё решение избавиться от моих родителей вкупе с ещё несколькими рабами в возрасте: «Они стареют, скоро не будут стоить ни гроша, так что их надо распродать и прикупить помоложе». Какой позорный вывод для человека, так громко заявляющего о своей религиозности!

Такое бесстыдство породило во мне глубочайшую ненависть — не к истинному христианству, но к благочестию рабовладельцев.

Хозяин же, желая извлечь из остальных рабов максимум выгоды, нас с братом определил в подмастерья, учиться ремеслу — его к кузнецу, меня к столяру. Когда раб обучен ремеслу, его можно сдать в аренду или продать куда выгодней, чем необученного, и многие хозяева из этих соображений рабов учат. Но моему старому хозяину деньги понадобились прежде, чем наша учёба кончилась. Так что он продал брата, а потом заложил в банк сестру мою, милую девочку лет четырнадцати, и меня, тогда шестнадцатилетнего, за займ для хлопковых спекуляций. Тогда мы ничего об этом не знали. Но время шло, настала пора платить, а заплатить хозяин не сумел. Банк выставил нас на аукцион и продал самому богатому покупателю.

Сестру, бедняжку, продали первой. Она попала в руки плантатору из отдалённого владения. Потом на помост вывели меня. Пока аукционист выкрикивал ставки, я увидел, как купивший сестру человек сажает ее в двуколку, чтобы везти в свой дом. Я тут же попросил стоявшего рядом с помостом знакомого раба сбегать туда и спросить джентльмена, не будет ли тот любезен подождать, пока не купят и меня, чтобы нам с сестрой как следует попрощаться. Джентльмен велел передать, что ехать ему неблизко и ждать он не может.

Тогда я повернулся к аукционисту, упал на колени и принялся смиренно молить его дать мне спуститься всего на минутку, сказать сестре последнее прощай. Но тот отмахнулся от мольбы, лишь схватил меня за шею, грязно выругался и приказал: «Встать! Девчонке от тебя никакой пользы, так и нечего с ней видеться».

Я стоял на помосте и смотрел, как медленно удаляется экипаж с моей сестрой. Видел, как сжимает она в отчаянии руки, как жалобно смотрит, обернувшись, на меня, как катится по щеке ее большая тяжёлая слеза. Я подумал, этого мне уже не вынести. Измученное сердце, казалось, вот-вот лопнет. Не успел я хоть сколько-то прийти в себя, бедняжка уже исчезла из виду. Как и из жизни моей, и по сей день так и не выпало мне счастья повидать ее снова. Может, и не услышал бы я о ней ничего и никогда, если бы не неустанные старания доброй старой матушки моей. Каковая несколько лет тому назад выкупила свою свободу и с огромными трудностями нашла сестру во владении одной семьи из Миссисипи. Матушка тут же написала мне, рассказала все, и попросила сделать что-нибудь для освобождения сестры. Рад сообщить, что, отчасти благодаря моим периодическим лекциям и продажам гравюр с изображением жены моей в маскировке, в которой она бежала, вкупе с чрезвычайной добротой и щедростью мисс Бердетт Коттс, мистера Джорджа Ричардсона из Плимута и ещё нескольких друзей я почти добился своего. Я почитал бы великим, славным достижением жизни своей вернуть сестру нашей дорогой матушке, от кого ее так жестоко и так рано оторвали.

Меня продали кассиру банка, в который нас заложили, и водворили на прежнее место, в столярную мастерскую.

Но от воспоминаний о том, как жестокий аукционист не пускает меня попрощаться с милой сестрой, каждую жилку молнией пронзала раскалённая ярость. Она высушила мои слёзы и словно воспламенила разум, заставила жаждать силы для отмщения за нанесённые обиды. Но увы, мы были всего лишь рабы без всяких законных прав. Нам только и оставалось, что задушить поруганные чувства и согнуться под стальной пятой произвола.

Теперь начну рассказ о самом побеге. Но прежде, думаю, будет неплохо процитировать пару отрывков из основополагающих законов рабства — в порядке освещения некоторых граней социальной и правовой деспотии, от которой мы бежали.

В соответствии с законами Луизианы «раб — тот, кто находится во власти своего хозяина, каковому полностью принадлежит. Хозяин вправе продать его, распоряжаться его личностью, умениями и трудом. Раб не имеет права обладать, создавать или приобретать что-либо в свою собственность, все это должно принадлежать хозяину».
Гражданский кодекс, ст. 35.

В Южной Каролине это изложено следующим образом:
«Рабы продаются, принимаются, оцениваются и в целом рассматриваются законом как находящееся в руках владельца, собственника, их исполнителей, распорядителей и поручителей движимое имущество в свете любых целей, намерений и замыслов, каковыми бы они ни были».
Уложение Бреварда, т.2, 229.

В конституции Джорджии (ст.4, п.12) говорится следующее:
«Всякий, кто злонамеренно искалечит или лишит раба жизни, должен нести наказание, предусмотренное за такое же злодеяние в отношении белого свободного человека и на тех же основаниях, если только раб не участвовал в бунте либо если смерть была причинена случайно в процессе приведения раба к дисциплине».
Уложение Принса, 559.

Я знаю случаи, когда рабов забивали насмерть, но поскольку умирали они во время «приведения к дисциплине», все оставалось в рамках закона. Убийц, конечно, никто не останавливал.

«Если раб, находясь
без белого сопровождающего вне границ хозяйства либо плантации, где раб живёт или где обычно трудится, сей раб откажется от досмотра со стороны любого белого человека (будь таковой даже сильно пьян или безумен), указанный белый человек может на законных основаниях преследовать, задерживать и приводить означенного раба к дисциплине. Раб же, напавший или ударивший сего белого человека, может быть на законных основаниях убит».
2 Бревардский дайджест, 231.

«При условии, — гласит закон, — что означенное нападение произведено не по приказу и не в защиту здоровья или имущества хозяина либо иной личности, в чьём распоряжении находится означенный раб. В таком случае с раба снимается любая ответственность».

Согласно этому закону, если раб по указке надсмотрщика ударит белого, пнувшего, скажем, хозяйскую свинью, «с раба снимается любая ответственность». Но приди бедняге в голову броситься на помощь собственной жене, случись его перепуганной дочке инстинктивно поднять руку на посягающего на ее честь мерзавца, их, по духу и букве республиканского законодательства, до́лжно предать смерти.

Сам прожив рабом почти двадцать три года, могу вполне уверенно сказать — в практическом исполнении рабство ещё ужаснее, чем в мерзких законах, его устанавливающих.

Люди, чьей собственностью мы считались, ещё детьми привезли нас в Масон, крупнейший город центральной Джорджии, где мы и познакомились за несколько лет до женитьбы. Каковая, на самом деле, откладывалась лишь потому, что по бесчестному и неправедному закону всем детям матерей-рабынь предписывалось наследовать их положение. Иными словами, отец рабыни мог быть хоть президентом Республики. Но если при этом мать родила, будучи рабыней, бедное дитя по закону обречено на ту же незавидную судьбу.


Языческие законы выкинул — на смысл не влияет, больше отвлекает. Плюс их как ни пихай, все какая-то каракатица получается

Среди вращающихся в высочайших кругах джентльменов (если так их можно называть) это обычная практика. Сначала заставить рабыню понести от них дитя, а потом совершенно безнаказанно продать его. Чем набожнее, красивее, добродетельнее девушка, тем большую цену за неё просят, и все ради самых низменных целей.

Любой мужчина при деньгах (будь он хоть самое мерзкое животное) может купить прекрасную, чистую девушку и заставить ее жить с ним в греховной связи. И поскольку закон гласит, что иной воли, кроме воли хозяина, нет у рабыни, сего позора она может миновать лишь сбежав или умерев.

В попытке примирить девушку с ее судьбой, хозяин, бывает, говорит, что женился бы на ней, не запрещай это закон.* Но и без того всегда будет видеть в ней свою жену и относиться соответственно. Равно и она может считать его законным мужем. А случись у них дети, они получат свободу и хорошее образование.

Подавляющее большинство этих мужчин ни на йоту не заботит ни счастье женщин, с какими они живут, ни судьба их собственных отпрысков от этих женщин. Однако считаю долгом заметить, что даже в этом разношерстном стаде чудовищ находятся верные своим клятвам люди. Но ведь женщина и ребёнок по закону все равно являются собственностью человека, состоящего с ними в сей неестественной связи — одновременно муж, отец и хозяин. Поэтому их могут просто изъять у него за долги в случае возникновения таковых.

Известно несколько случаев, когда именно так людей разлучили на всю жизнь. О некоторых знаю сам, но здесь могу немного остановиться лишь на одном.

Я знал одного очень доброго, состоятельного человека. Он купил женщину и жил с ней как с женой. У них родилось много детей, среди которых три почти белые девочки, миловидные и прекрасно воспитанные.

По внезапной кончине отца обнаружилось, что он не оставил завещания. Семейству он всегда говорил, что живых родственников у него нет, и они полагали, их свобода и достояние обеспечены. Помня, каким нападкам подвергалась их семья, они начали подготовку к переезду в какой-нибудь свободный штат.

Но скоро бедняжек ждало суровое разочарование. Объявился, прослышав об этой истории, злодей из дальних земель, и поклялся, что он — родственник усопшего. Его звали, по его словам, мистер Слейтон, и дело передали в один из этих жутких трибуналов под председательством второго судьи Джеффриса. Их называли справедливым судом, хотя ни один цветной человек, ни один аболиционист ни разу не добивался в них соблюдения всех своих прав.

Вердикт вынесли в пользу истца, каковой, по мнению большинства, подговорил судью облапошить бедное семейство.

Бессердечный подонок не просто лишил их имущества. Престарелую вдову и всех осиротевших детей он выставил на аукцион и продал по выгодной цене. Оставил лишь Френка, прекрасного юношу двадцати двух лет, и Мери, очень миловидную девушку чуть моложе брата. Муж и хозяин оставил миссис Слейтон достаточно денег, чтобы она могла выкупить свободу свою и детей. Она и попыталась, но бездушный жадный негодяй, отняв у людей свободу, и на деньги заявил права. Бедную вдову вынудили их отдать. Как я показывал выше, по закону раб не имеет права владеть ничем. Пожилая леди так и не оправилась от страданий.

Не продажу ее вывели первой. На глазах несчастной семьи сначала грубо раскритиковали ее качества, а потом продали хлопковому плантатору, заявившему, что ему нужна «достойная старушка на плантацию, присматривать за маленькими кудряшками, пока их мамочки трудятся в поле».

Торг кончился, пришло время прощаться.

О, как глубока была боль в сердце этой матери-рабыни

Когда ей пришлось навсегда расстаться со своими любимыми;

Бедная скорбящая мать, лишившаяся рассудка,

Вскоре ее печали закончились, и она погрузилась в холодную смерть

Антуанетта была отрадой семьи. За истинно христианское благочестие, за достоинство манер, за множество талантов и исключительную красоту девушку любили все, кто знал. Ее купил неотесанный пьянчуга-работорговец.

Сцену, какая разыгралась, когда девушку оторвали от брата и повели на помост, невозможно описать точнее, чем ее описывают следующие строки:

Зачем на торг она пришла

Прекрасна и юна?

Что в мраке сем она нашла?

Скорбит о чем она?

О чем так горько слёзы льёт?

Лик прячет от стыда.

Когда ей злой торгаш орет:

«Эй ты, давай сюда!»

Но с братом все она стоит

Ей силы не найти

И еле слышно говорит:

«Ах, братец, мне идти?»

Молчанья миг, и наконец,

Как горькое «прости»,

Ответ, тяжёлый, как свинец:

«Идти, сестра, идти...

Я боле не защитник твой

И не могу спасти

Сестрицу от судьбы такой —

От рабского пути».

Христианин, твой жалкий стыд

Язычнику видней

«Презренен будь», — он говорит, —

«Со святостью своей!»

Доброй леди, пожелавшей выкупить Антуанетту из рук гадкого торговца, он ответил так: «Думаю, эту умницу я не продам меньше чем за десять тысяч долларов. Всегда хотел прикупить ее для себя». Леди, думая образумить его, начала словами: «Вам, сэр, не стоит забывать о Господе справедливом». Хоскенс, не поняв миссис Хьюстон, перебил ее: «Я и не забываю, и, похоже, с его стороны чертовски любезно послать нам для удобства таких чудных негров». Видя, что долгий путь в бездумном пороке, пьянстве, греховности уничтожил в Хоскенсе последние благородные порывы, миссис Хьюстон отступилась.

Антуанетта, бедная девочка, увидела то же и обезумела от горя. Никогда не забуду ее отчаянных рыданий после того, как Хоскенс приказал отвести девушку к нему домой и запереть в комнате наверху. Когда же Хоскенс явился домой в пьяном угаре, завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Бесстрашная Антуанетта вырвалась из рук негодяя, бросилась головой вперёд в окно и рухнула на мостовую внизу.

Ее, всю в синяках, но незапятнанную, вскоре подняли с земли, дали укрепляющие, вызвали врача, но увы, слишком поздно. Чистый, благородный дух ее отлетел в царство бесконечного блаженства, где «беззаконные перестают наводить страх, и отдыхают истощившиеся в силах».

Подробно многим достойным женщинам, лишённым свободы, Антуанетта все же

Хранит в себе священную частицу

Чего-то высшего в ее природе

И, как алмаз во мраке, сберегает

Мерцание небесного огня!

Пер. Д. Горфинеля

Хоскенс, вполне осознав, наконец, что жертву он упустил, воскликнул лишь: «Разрази меня гром, я разорён!» Столь жгучей досады и потери двух тысяч долларов ему уж было не вынести. Он стал пить больше прежнего, и вскоре умер в жарком бреду белой горячки.

Миссис Хьюстон, доброй леди, попытавшейся перекупить у Хоскенса Антуанетту, мерзавец Слейтор сказал: «Не надо мне тута про выкуп за этих ваших любимых ниггеров талдычить. Продавать никого не собираюсь». «Но Мэри такая хрупкая, — сказала миссис Хьюстон, — и к тяжёлой работе не привыкла. Какая от неё польза на плантации?» «В поле она и не нужна, — ответил Слейтор. — У меня на неё другие планы». Понимая, о чем он, миссис Хьюстон воскликнула: «Но ведь она вам кузина!» «Да черта с два!» — сказал он. И добавил: «Вы меня оскорбить хотите, мадам? Я, по-вашему, с неграми в родстве?» «Нет, вас оскорбить я не пыталась, сэр. Но разве мистер Слейтор, отец Мэри, не ваш дядя?» «Да, по всему выходит, дядя, — сказал Слейтор, — но и вы, и все остальные запомните: его неграм я не родня». «Что ж, ладно. Ну так сколько вы хотите за бедную девочку?» «Нисколько, — ответил Слейтор. — Я же уже сказал — продавать не собираюсь, так что больше не утруждайтесь. Будет себя хорошо вести, так и я ее не обижу».

Говорил Слейтор смело, но вот манера его и смущённый вид явно давали понять, что

В душе смущенной верх брала

То жадность, то любовь:

Он знал, чья страсть ей жизнь дала

И чья текла в ней кровь.

И жертву новую свою

Купец повел с собой,

Чтоб быть ему в чужом краю

Наложницей, рабой.

Пер. М.Л. Михайлова

Бедных Фрэнка с сестрой заковали в одни кандалы и посадили под замок. Их милых брата и сестру, малышей-двойняшек, продали и увезли неизвестно куда. Но нередко беда заставляет отдаляться от нас тех, кого мы считали самыми близкими. И делает друзьями тех, от кого мы и не ждали никакого участия. Среди последних Фрэнк и нашёл новых, но верных друзей, какие помогли отследить мрачную судьбу несчастных маленьких близнецов.

Через день-другой после торгов Слейтор запряг двух быстрых коней в большой лёгкий фургон, куда сложил множество небольших, но ценных вещей разрушенной семьи. Взял он с собой и Фрэнка с Мэри, а также все награбленные деньги. Угостил дружков и случайных приятелей, изрядно напился сам, и в таком приподнятом настроении тронулся домой, в Южную Каролину. Но не проехали они и десятка миль, Фрэнк с сестрой поняли, что Слейтор слишком пьян, чтобы править повозкой. При этом, как большинство пьяных, был уверен, что у него все отлично получается. С собой он вёз отличный бренди и вино из запасов разоренной семьи. К такой хорошей выпивке он не привык, пил жадно, и в конце концов выронил поводья, а когда попытался их поднять, скатился с повозки и встать уже не смог. Фрэнк и Мэри тут же придумали, как сбежать. На них все ещё были браслеты, так что они сошли с фургона, вытащили из кармана убийцы ключи, сняли оковы и застегнули их на руках Слейтора, которому такие украшения шли куда лучше. Пока ничего не соображающий дьявол валялся на дороге, Фрэнк и Мэри забрали немалую сумму с торгов, а с ней и деньги, так подло выуженные Слейтором у их матери. Потом они оттащили его в лес, привязали к дереву и предоставили пьяного разбойника его судьбе, а сами поспешили в Саванну. В белокожих беглецах никто, конечно, не заподозрил рабов.

Слейтор смог дозваться помощи только ближе к вечеру следующего дня. Тогда в той части страны железных дорог не существовало, поэтому лишь ещё через день у Слейтора получилось собрать команду на поиски. Кто-то сообщил ему, что видел подходящих под описание мужчину и женщину в повозке, сломя голову несшихся к Саванне. Слейтор и несколько охотников за рабами взяли с собой свору ищеек и во весь опор помчались вдогонку Фрэнку и Мэри.

По прибытии в Саванну охотники обнаружили, что беглецы продали лошадей с повозкой, и свободными белыми людьми отплыли в Нью-Йорк. Низменный, подлый ум Слейтора охватило такое разочарование, что, подобно Иуде, он пошёл и повесился.

Устроившись наконец безопасно, Фрэнк и Мэри попытались спасти их добрую матушку. Но ее, увы, к тому времени уже не стало; она ушла в царство духа.

Со временем Фрэнк выяснил, куда поселили его маленьких брата и сестру. Он сразу письмом предложил цену человеку, под чьей крышей они жили, но тот продавать не захотел. После нескольких неудачных попыток договориться Фрэнк отрастил густые усы и бакенбарды, остриг волосы, надел парик и очки, оделся белым джентльменом и поселился по соседству с сестрой. Повидавшись с ней и братом, договорился встретиться в воскресенье в условленном месте, после каковой встречи они все благополучно и ушли.

Я видел Фрэнка своими глазами, когда он приходил за близнецами. Хоть тогда я и был совсем мальчишкой, но помню, меня привёл в восторг рассказ Фрэнка о том, как любезно они с Мэри услужили Слейтору.

Фрэнк так удачно замаскировал, изменил свои черты, что сестрёнка его даже не узнала. Не хотела и разговаривать, пока тот не показал ей портрет матери. Девочка, увидев знакомый образ, расплакалась. Фрэнк, наверное, мог бы ей сказать:

О Эмма! Говори со мной, сестра!

Или не знаешь, что тебе я брат с рожденья?

Пойдём, малышка, будешь жить со мной

Отныне, ни о чем не беспокоясь.

Стояла тихо Эмма, словно бы

Не в силах человеческих ответить

Матушка Фрэнка и Мэри приходилась родной тёткой моей жене.

После столь далёкого отступления от линии нашего рассказа, каковое, дорогой читатель, ты, надеюсь, простишь, я незамедлительно к нему возвращаюсь.

Жену мою вырвали из материнских объятий ещё в детстве и отвезли в отдалённую часть страны. Она так часто видела, как детей жестоко разлучают с родителями, что просто мысль стать когда-нибудь матерью, заставить собственное дитя влачить жалкое существование в извращённом мире американского рабовладения, приводила самую душу ее в ужас. Я чувствовал, она чрезвычайно близко принимает к сердцу свое положение, потому и не настаивал на скорейшей женитьбе, а согласился вместе изобрести некий план, с которым мы сначала вырвемся из нашей незавидной доли, а уж потом поженимся.

Мы придумывали план за планом, но во все, казалось, закрадывалось множество неразрешимых сложностей. Мы знали, что для любого общественного перевозчика брать нас пассажирами без разрешения хозяина будет незаконно. Также мы прекрасно отдавали себе отчёт — уедь мы без подобного разрешения, профессиональные охотники за рабами мигом пустят по следу своих злобных псов, и нас, не успеешь оглянуться, вернут в рабские оковы. И не обратно в прежние, весьма сносные условия, а разлучат навеки и бросят на самый низкий, самый тяжёлый труд. Или запытают до смерти напоказ, дабы вселить ужас в сердца остальных, лишить их даже мыслей о побеге от надсмотрщиков. Об этом стоило упомянуть отдельно, ибо, видимо, нет для рабовладельца большей радости, чем поймать и замучить беглеца. Он предпочтёт скорее взять отравленный бич и разложить им на атомы бедную трепещущую жертву, чем позволить ей бежать в свободную страну и показать всю гнусность системы, от какой она бежала.

Охота на раба вызывает величайший ажиотаж. Кажется, рабовладелец и его наёмные головорезы от бесчеловечной погони получают больше удовольствия, чем английские охотники на лис или оленей. Потому, понимая, какие страдания придётся претерпеть в случае поимки, приходилось быть более чем осмотрительными в поисках безопасного пути в свободные земли.

Но, поломав головы несколько лет, мы поневоле пришли к печальному выводу: сбежать из Джорджии и проехать тысячу миль по рабовладельческим штатам практически невозможно. Тогда мы решили получить разрешение хозяев на женитьбу, примириться с рабством и постараться устроиться безбедно, насколько возможно. Но при том никогда не отвращать затуманенного взора от сияющей надежды на свободу и усердно молить Господа о помощи в избавлении от неправедного рабства.

Мы поженились, и мы трудились, и мы молились до декабря 1848-го, когда (как я уже упоминал) план явился сам и оказался вполне успешен. И вот уже через восемь дней после первой идеи о нём мы, свободные от жутких рабских уз, славили Господа, который вывел нас в сохранности из невольничьей страны.

Зная, что рабовладельца есть право вывезти раба в любую часть страны, какую заблагорассудится, я придумал так: раз уж жена моя почти белая, загримируем ее джентльменом-инвалидом, и пусть станет моим хозяином, а я — ее рабом и сиделкой. Так и сможем бежать. Я обдумал план, представил жене, но поначалу она отказалась. Ей казалось невозможным, чтобы в такой маскировке у неё получилось пройти тысячу миль через рабовладельческие штаты. Однако, в то же время она не забывала и о собственном положении. Она же видела, что по законам, по которым мы жили, она не женщина, а просто товар для покупки, продажи и вообще любой сделки на усмотрение хозяина. И чем больше она размышляла о беспомощном своём состоянии, тем больше ей не терпелось из него вырваться. В итоге она сказала: «Думаю, для нас задача почти непосильная. Но все же чувствую — Господь на нашей стороне, и с помощью Его мы сможем справиться, несмотря ни на какие трудности. Так что если купишь мне маскировку, я постараюсь все исполнить как надо».

Но я все боялся подойти к кому-то и попросить продать нужные для наряда детали. В Южной Джорджии белому запрещено законом торговать с рабом без разрешения хозяина. Но несмотря на закон, многие продадут рабу что угодно, лишь бы у того было чем заплатить. Не из сочувствия, нет, просто в суде его свидетельство против белого не имеет никакой силы.

Поэтому я без особых затруднений за несколько походов по разным частям города купил все вещь за вещью. Кроме штанов, которые моей жене понадобилось сшить самой. Покупки я принёс в дом, где жила она. Ей, хозяйской служанке, любимой рабыне семьи, выделили маленькую комнату. Среди мебели, какую для этой комнаты смастерил в свободное время я сам, стоял и комод. Все покупки жена тщательно сложила в его ящики и заперла. Во всем доме никто ничего не заподозрил. Когда мы, наконец, решили, что все готово, назначили день побега. Мы понимали, конечно — пока не получим разрешения от хозяев уехать на несколько дней, ничего не получится. Уйди мы без бумаг, нас очень скоро вернут обратно в ярмо, а там никакой возможности хотя бы попытаться сбежать нам уже не предоставится.

Некоторые, самые добрые, рабовладельцы иногда дают своим любимым рабам пару дней выходных на Рождество. Жена, после изрядных уговоров, получила от хозяйки бумагу с дозволением на несколько дней уехать. Краснодеревщик, на которого работал я, дал мне такую же, но предупредил — моя служба очень нужна, и вернуться желательно никак не позже отведённого срока. Я сердечно поблагодарил. Правда, почему-то до сих пор не нашёл удобного случая вернуться. И жене, и малышам, и мне самому прекрасно подходит воздух старой доброй Англии, поэтому наше возвращение к «особым институтам» цепей и кнутов крайне маловероятно.

Я встретил жену у ее дома, она отдала свое разрешение, я показал своё, хотя тогда ни один из нас прочитать их не мог. Учить раба читать не просто незаконно. В некоторых штатах любому, в ком есть немного человечности, за нарушение этого так называемого закона полагается суровое наказание — штраф или тюрьма.

Следующий случай покажет, как обращаются с людьми в самом просвещенном рабовладельческом обществе.

Большое жюри выборных представителей округа под присягой подтвердило, что Маргарет Дуглас, будучи человеком дурных наклонностей, не имея страха Божьего, но движимая и подстрекаемая дьяволом, порочно, злонамеренно и преступно четвёртого июля 1844-го года от Рождества Христова, в Норфолке, действительно научила некую чёрную девушку, именуемую Кейт, читать Библию, к вящему гневу Господа Всемогущего, подав тем самым пагубный пример другим, поощряя и их совершать правонарушения того же рода, что противоречит форме принятого и предусмотренного подобными случаями закона, а также миру и достоинству Содружества Вирджиния.

Специально оставил этот древний канцелярит, он там не просто так

ВИКТОР ВАГАБОНД, прокурор:

«В соответствии с обвинительным заключением миссис Дуглас предъявили обвинение, она предстала перед судом и была признана несомненно виновной. Судья Скалауэй, пред которым она стояла, посоветовался с доктором Адамсом, и, прежде чем отдать шерифу приказ отправить ее в камеру, обратился к ней с такими словами: «Маргарет Дуглас, встаньте. Вы виновны в одном из гнуснейших преступлений, какие когда-либо позорили общество. Жюри с этим согласно. Вы научили чёрную девушку читать Библию. Не может быть просвещённым общество, где подобные преступления остаются безнаказанны. В вашем случае у суда нет к вам ни единого проблеска сочувствия. Суд применит к вам самые суровые меры. В любой другой цивилизованной стране вас приговорили бы к пожизненному сроку, и суду остаётся лишь сожалеть, что в нашей закон не таков. Ваш приговор — месяц в окружной тюрьме и выплата судебных издержек. Шериф, отведите заключённую в камеру».

После публикации этих материалов каждый доктор богословия выступил с проповедью о необходимости повиновения закону. «Нью-Йоркское Обозрение» с величайшей благочестивой радостью отметило пробуждение религиозности среди рабов на плантациях доктора Смита в Джорджии. Коммерция политическую проповедь докторов богословия одобрила, как одобряла рабство. Давайте же ничем не оскорблять наших южных братьев».

Буду честен — ни хера не понял, о чем здесь написано.

Мы добились разрешения уехать на несколько дней, и поначалу это привело нас в восторг. Однако потом жене моей пришла в голову мысль, что обычно путешественники записывают имена в отельных книгах посетителей, а ещё в книге таможенной очистки на таможне в Чарльстоне, Южная Каролина, и мы совсем упали духом.

На грани отчаяния мы сидели в нашей комнатке, как вдруг жена подняла голову, и сказала, сияя улыбкой сквозь слёзы: «Кажется, я придумала!» Я спросил, что именно. «Можно забинтовать правую руку и повесить ее на перевязь. А записать моё имя любезно попросим служащих». Я понял, что это сработает.

Потом она подумала, ее может выдать гладкость лица, и решила сделать ещё повязку, положить ее под платок, а его пустить под подбородком и вокруг щек и завязать на макушке. Практически скрыв тем самым и черты лица, и отсутствие растительности на нём.

На гравюре эта повязка не показана, ибо так изображение выходило не слишком удачным.

Зная, что ей часто придётся бывать в обществе джентльменов, жена подумала, ей не помешало бы чем-нибудь прикрыть глаза. Я пошёл в лавку и купил пару зелёных очков. Это было вечером.

Всю ночь мы оттачивали план и готовились. Уже перед самым выходом поутру я остриг ей волосы сзади, сказал переодеться в маскировку и походить туда-сюда. Перед собой я увидел самого что ни на есть респектабельного джентльмена.

Жена моя не имела ни малейшего желания так наряжаться, и никогда бы не это не пошла, найдись способ добиться свободы попроще. Но, как известно, в южных штатах не принято, чтобы леди путешествовала в сопровождении слуги-мужчины. Поэтому, хоть у жены моей лицо и светлое, нам было бы очень непросто изобразить свободную белую леди и ее раба. Да и попросту невозможно, раз она не умела писать. Брать нас пассажирами никто не станет без разрешения хозяина. На выезд в свободные штаты разрешение никто никогда не даст. А забинтованное лицо послужит благовидным предлогом избегать бесконечной болтовни, какую так любит большинство янки в путешествиях.

В южных штатах живёт немало свободных негров. Но в Джорджии (как, уверен, во всех рабовладельческих штатах) каждого цветного воспринимают прежде всего как раба. У любого белого, будь он хоть грязнейший подонок, есть законное право задержать и допросить самыми инквизиторскими, самыми унизительными методами любого цветного. Неважно, мужчину или женщину, достаточно просто где-нибудь их встретить без бумаги от хозяина или надсмотрщика, особенно ночью или в воскресенье. Или без официальных бумаг с печатью, свидетельствующих, что данное лицо — сам себе хозяин.

Если цветной отказывается отвечать, когда спрашивают, то его могут избить, и любая попытка защититься тут же поставит его вне закона. То есть если его убьют на месте, убийцу освободят от всякой ответственности. Но даже после того, как цветной обстоятельно и вежливо ответит на все вопросы, его могут отправить в тюрьму. Если после дальнейшего разбирательства выяснится, что его задержали там, где он не имел ни разрешения, ни законного права находиться, и что, как они выражаются, удовлетворительного отчёта о себе он дать не сумел, его хозяину придётся заплатить штраф. В случае же отказа чиновники могут на полном законном основании выпороть бедного раба. Но если заключённый окажется свободным человеком, его, скорее всего, и выпорют, и оштрафуют.

Подавляющее большинство рабовладельцев ненавидят этот класс, свободных чёрных, такой ненавистью, с какой сравнится лишь ярость адских духов. К негру, на которого нельзя надеть ярмо, у них не найдётся ни толики милосердия, ни капли сочувствия. Они утверждают, Господь создал чёрных, чтобы отдать их белым в рабство. Они ведут себя так, будто впрямь верят — свободные цветные открыто восстают против прямого небесного приказа. Будто считают себя избранными посланниками Божьими, призванными излить на цветных безграничное возмездие Его. Например, в законодательное собрание Теннесси внесли билль, запрещающий свободным неграм путешествовать железной дорогой. Он прошёл первое чтение. Билль предусматривает штраф в пятьсот долларов президенту компании, позволившей свободному негру перемещаться в пределах штата по любой входящей в юрисдикцию компании железной дороге. Допустивший нарушение закона проводник заплатит двести пятьдесят долларов. При условии, что упомянутый свободный негр не связан со свободным белым гражданином Теннесси, поручившимся за личность негра залогом в тысячу долларов. Штат Арканзас принял закон о выдворении из пределов штата всех свободных негров. Закон вступил в действие первого января 1860-го года. Начиная с этой даты, любого обнаруженного в штате свободного негра можно продать в рабство. Быть здесь свободным — непростительное преступление. В сенате Миссури на рассмотрении находится законопроект, предусматривающий продажу в рабство любого свободного негра старше восемнадцати, если таковой найдётся на территории штата после первого сентября 1860-го. Все же свободные негры, въехавшие в пределы штата после сентября 1861-го и оставшиеся на срок более двадцати четырёх часов, также подлежат продаже в вечное рабство. В Миссисипи, Кентукки, Джорджии, да фактически во всех, уверен, рабовладельческих штатах, законодательство устроено примерно так же. Тем самым рабовладельцы практически лишают свободных цветных возможности выбраться из рабовладельческих штатов, чтобы продать этих людей, когда они так никуда и не уедут. Если бы белые могли ездить железными дорогами, только поручившись за себя тысячей долларов, железнодорожные компании быстро оказались бы на мели. Подобное злодейское право слишком низко для обсуждений, так что пусть гнусные эти законы говорят за себя сами.

Но истинный венец позорного законодательства янки — решение по делу Дреда Скотта. Верховный Суд, — высший трибунал республики, составленный из девяти непреклонных судей, выбранных и из свободных, и из рабовладельческих штатов. И этот трибунал постановил, что ни один цветной и ни одно лицо африканского происхождения не может ни стать гражданином Соединённых Штатов, ни обладать правами, каковые должен будет уважать белый человек. Короче говоря, по мнению Верховного Суда грабёж, изнасилование или убийство — никакие не преступления, если совершены белым по отношению к цветному.

Судьи, со своего высокого, почётного положения опускающиеся в самые бездны порока человеческого и выносящие вот такие решения, совершено недостойны доверия никакого народа. Уверен, эти люди, будь в руках у них власть и имей они корыстный интерес, продали бы и независимость самой страны, и у любого выудили право первородства в обмен на чечевичную похлёбку. Тут хорошо подойдут слова Томаса Кэмпбелла:

Соединённых Штатов знамя

Нам говорит о двух вещах.

И слава первая. Вторая —

Увы, позор! В твоих звездах

Свобода белого сияет

Идти всегда к мечте своей.

Но полосы что означают?

А это шрамы от бичей.

Пришло время выходить. Мы потушили свет, преклонили колена и взмолились Отцу Небесному о милосердной помощи Его, как помог он ветхозаветному народу Своему уйти из-под жестокого ига. Ни разу мы не усомнились, что Господь услышал и ответил на наши молитвы. Не веди нас доброе, иногда кажется, особенное провидение, никогда бы нам не одолеть огромных трудностей, о каких я сейчас и расскажу.

Мы поднялись и на пару мгновений застыли, не дыша: боялись, кто-то может бродить у дома, подслушивать и подглядывать. Я взял жену за руку, тихо подкрался к двери, поднял щеколду и выглянул в приоткрытую дверь. Вокруг всего дома росли деревья, но листва еле трепетала. Собственно, кругом стояла мёртвая тишина. Я прошептал: «Ну что ж, милая, вот он, наш отчаянный полёт к свободе». Но она, бедная, только отпрянула в ужасе.

Я спросил, что случилось. Она не ответила, лишь разразилась безудержными рыданиями и упала мне на грудь. Все это тронуло меня до глубины души и наполнило чувством к ней более, чем когда-либо. У обоих перед глазами громоздились одна за одной бесчисленные трудности, и оба слишком хорошо понимали печальную участь, какая ждёт нас в случае поимки и возвращения в рабское логово. Жена наконец со всей полнотой и серьёзностью осознала, что вот сейчас мы берём наши жизни целиком в свои руки и идём отвоевывать каждый дюйм из предстоящих нам тысячи миль земли рабов. Сердце ее совершено упало, и я бы обязательно (знай я их тогда) подбодрил ее строками, которые, думаю, не будут так уж неуместны здесь:

Пусть холм высок, я на него взберусь,

И трудностей пути не убоюсь.

Я чувствую — там в жизнь тропа лежит.

Так не робей, пусть страх тебя бежит.

Путь верный лучше, хоть трудней стократ,

Чем тот простой, что ввергнет прямо в ад.

Но рыдания скоро утихли, и, придя наконец в себя после короткой безмолвной молитвы, жена сказала: «Пойдём, Уильям, время не ждёт. Перед нами рискованное путешествие».

Мы открыли дверь и вышли тихо, как «лунный свет по воде». Я запер дверь своим ключом, который и сейчас со мной, и на цыпочках вышел через двор на улицу. На цыпочках, ибо мы чувствовали себя словно в горах на непрочном склоне — боялись лишний раз пошевелиться и даже дышать во всю грудь. Что угодно, лишь бы спящие тираны не проснулись и не обрушились на нас с удвоенной яростью за дерзость, с какой замыслили мы наш побег.

Мы попрощались и разными путями пошли к станции. Я, опасаясь, как бы меня кто-нибудь не узнал — по кратчайшему пути и прямиком в вагон для чёрных, где мне и предстояло ехать. Хозяин мой (как теперь я буду звать жену) — по кружному. Он прибыл вместе с основной массой пассажиров и взял по одному билету на себя и раба до Саванны, ближайшего от нас порта, расположенного милях в двухстах. Хозяин сдал багаж и сел в один из лучших вагонов.

Но перед самым отправлением я выглянул в окно и с великим недоумением увидел на платформе того самого краснодеревщика, на которого так долго трудился. Он подошёл к кассиру, что-то спросил и принялся быстро рассматривать пассажиров и заглядывать в вагоны. Я, совершенно уверенный, что уже пойман, забился в угол, отвернулся от входа и стал ждать, когда меня выволокут наружу. Мебельщик заглянул в хозяйский вагон, но не узнал того в новом обличии. Не успел он добраться до моего вагона, как, благодарение Богу, прозвенел звонок и поезд тронулся.

После я слыхал, что было у мебельщика предчувствие — мы с женой вот-вот «исчезнем в неизвестном направлении». Но меня он не увидел и его подозрения испарились. Ровно до тех пор, пока не явилась ошеломляющая весть о нашем прибытии в свободный штат.

Только состав покинул платформу, хозяин оглядел вагон и похолодел. Мистер Крей, старый друг хозяйки жены, который буквально вчера ужинал в ее доме, и который жену мою знал с детства, сидел с моим хозяином на одной скамейке.

В американских поездах двери расположены в концах вагонов. Пассажиры идут по проходу и занимают места по обеим его сторонам. Хозяин не отрываясь смотрел в окно и не видел, кто заходит в вагон.

По первому впечатлению казалось, мистер Крей сел именно здесь, чтобы не дать хозяину уйти. Хозяин, тем не менее, подумал, что выдавать себя сходу будет неразумно, а позволить узнать свой голос — опасно. Боясь, что мистер Крей попытается втянуть его в разговор, хозяин решил прикинуться глухим.

Чуть погодя мистер Крей сказал: «Чудесное утро, сэр». Хозяин и бровью не повёл, лишь смотрел в окно. Мистер Крей повторил чуть громче, но ничего не изменилось. На безразличие хозяина обратили внимание на соседних скамейках, послышались смешки. Видимо, они и раздосадовали старого джентльмена. «Я заставлю его услышать, — сказал он и повторил очень громко: — Чудесное утро, сэр».

Хозяин повернул голову, с вежливым поклоном согласился и вернулся к виду в окне.

Какой-то джентльмен заметил, что глухота — большое лишение. «Да, — ответил мистер Крей, — так что не буду уж тревожить парня». Теперь хозяин мог дышать немного свободнее, понимая, что мистер Крей тут вовсе не за ним.

Джентльмены тем временем повернули беседу к трём излюбленным в высших кругах Джорджии темам: негры, хлопок, аболиционисты.

Хозяин часто слышал об аболиционистах, но всегда в такой связи, что они казались скорее некими жуткими дикими зверями. И с радостью понял из разговора джентльменов — аболиционисты суть люди, выступающие против угнетения. То есть не низшие, а самые высшие создания Божьи.

Без единого возражения со стороны хозяина джентльмены покинули вагон в Гордоне, чтобы направиться в Милледжвилль (столицу штата).

В Саванну мы прибыли ранним вечером и сели в омнибус, который остановился у отеля, чтобы проезжающие могли выпить чаю. Я сходил туда и принёс хозяину в омнибус немного закусок на подносе. К пароходу до Чарльстона, Южная Каролина, мы приехали как раз вовремя.

Мы поднялись на борт, и вскоре хозяин ушёл спать. Капитану и паре-тройке пассажиров это показалось странным, меня стали расспрашивать. Хозяин решил, лучше мне достать фланелевые повязки и оподельдок, какие у нас приберегались на случай ревматизма, отнести в мужской салон, согреть там у печки и принести ему в каюту. Это послужит хорошей отговоркой, почему он отправился в кровать так рано.

Пока я возился у печки, меня спросил один пассажир: «Что там у тебя, приятель?» «Оподельдок, сэр». «Я думал, оподьявол», — ответил этот хлыщ, откинувшись на спинку стула и задрав ноги на соседний. Он жевал табак так, будто делал это на спор. «Вони у твоей дряни хватит убить или вылечить двадцать человек. Убери ее отсюда, или я ее сам за борт выкину!»

Оподельдок как раз нагрелся, так что я понёс его хозяину в каюту, побыл немного там, затем вышел на палубу и спросил стюарда, где мне спать. Он сказал, для цветных, хоть рабов, хоть вольных, мест не предусмотрено. Пришлось допоздна бродить по палубе, потом собрать в кучу несколько мешков с хлопком в тёплом местечке у трубы и устроиться до утра на них. Утром я пошёл к хозяину и помог собраться к завтраку.

Его усадили по правую руку от капитана, и тот, поддерживаемый всеми пассажирами, участливо поинтересовался его здоровьем. Раз рука хозяина висела на перевязи, мне приходилось нарезать ему еду. Когда я вышел, капитан сказал: «Он к вам очень внимателен, этот юноша. Но, сэр, вам лучше следить за ним орлиным взором, когда придём на Север. Здесь с ним как будто полный порядок, но там все может сильно измениться. Знаю нескольких джентльменов, которые потеряли весьма ценных негров из-за этих ... головорезов-аболиционистов.

Хозяин не успел и слова сказать, как невежа-работорговец, сидевший напротив с куском жареной птицы в пятерне и положа локти на стол, выразительно покачал головой и с тяжёлым акцентом янки процедил: «Разумный совет, капитан, очень разумный». Потом бросил курицу в тарелку, откинулся на спинку и заложил большие пальцы под проймы нарядного жилета. Продолжил: «Вот уж ни за что не оставлю негра на Севере без присмотра. В своё время я неграми позанимался немало, и ни один не стоил чёртова гроша, если хоть одной ногой ступил на вольные земли». «Так что, друг незнакомый, — обратился он к хозяину, — если надумаете продать этого, я весь твой. Назовите цену, и если сойдёмся, заплачу серебряными долларами, не сходя с борта». Это чудище с грубым лицом, колючей бородой, всклокоченными волосами и красными глазами смотрело на хозяина как змей на Еву. «Что скажете, дорогой незнакомец?» «Не надумаю, сэр. Без него я не обойдусь, сэр».

«Вам придётся обходиться без него, если возьмёте его на Север, — продолжил торгаш. — Как другу говорю, я-то постарше буду и мир этот вижу подольше. Негров, думаю, продал больше, чем кто угодно, хоть живой хоть мёртвый. Десять лет я проработал на генерала Уэйда Хэмптона и только и делал, что обламывал им рога. Всякий скажет, генерал не из тех, кто будет держать не знающего своего дела человека. Послушайте меня, да лучше продайте, а я увезу его с собой в Орлеан. Он вам будет без пользы, если перевезёте его через линию Мейсона-Диксона. Он негр смышлёный, и я по глазам вижу — нацелился сбежать». «Не думаю, сэр, — ответил хозяин. — Я совершенно уверен в его преданности». «Предательстве!» рявкнул торгаш и грохнул кулаком по столу, перевернув блюдце и опрокинув чашку кофе на колени другого джентльмена. (Когда ошпаренный вскочил, торговец тихо буркнул: «Не волнуйся, сосед, и в высшем свете случаются неприятности»). «Меня всегда выводит из себя, когда говорят о преданности негров. Ни черта не найдёшь ни единого, кто не смоется, только дай хоть пол-шанса».

Чарльстон тем временем приближался. Хозяин поблагодарил капитана за совет, и все встали и пошли на палубу, где торговец красноречиво, как ему казалось, продолжил свою тираду. Он собрал вокруг себя целую толпу и с чувством вещал: «Кап'тан, вот будь я президентом могучей нашей Америки, величайшей, вольнейшей страны во вселенной, тогда ни единому никому не дал бы сначала таскать негров на Север, а потом возить обратно сюда, по брови напичканных чёртовой аболиционистской скверной. Штоб они нам наших тихих негров не заражали адским духом для побега. Вот вам, кап'тан, моя политическая позиция как на духу, вся как на ладони, а раз уж страна у нас вольная, то плевал я, кто и как меня услышит. Я-то сам южанин весь как есть, до самой мелкой косточки». «Браво!» — поддержал невзрачный субъект с внешностью работорговца. «Троекратное ура Джону К. Кэлхуну и всему доброму солнечному Югу!» — добавил торгаш. Все поснимали шляпы, и разразились нестройным, но продолжительным ликующим рёвом. Хозяин на торговца больше не обращал внимания. Лишь сказал капитану, что воздух на палубе слишком резок, после чего вернулся в салон.

Торговец упивался собственным красноречием, а мог бы сказать, как сказал один из его племени на большом пиратском сборище: «Когда великий Американский Орел запустит когти одной лапы в Канаду, другой — в Южную Америку, а сияющие вёздные крылья свободы раскинет от Атлантики до Тихого океана, где будет ваша Англия, джентльмены? А я скажу. Станет платочком, каким дядя Сэм нос вытрет».

Там братец Джонатан, но нам он вообще неизвестен, а суть та же

Хозяин вошёл в салон и за столиком для завтрака увидел молодого офицера-южанина, с которым мы какое-то время ехали вместе за день до того.

Обменявшись обычными любезностями, заговорили все о том же, о неграх.

Офицер тоже путешествовал со слугой-мужчиной. «Вы простите меня, сэр, — сказал он, — если я замечу, что вы балуете вашего парня, когда говорите ему «спасибо»? Уверяю, ничто не портит раба быстрей слов «благодарю» или «если можно». Единственный способ заставить негра вести себя как положено и знать своё место — обрушить на него гром небесный, чтоб дрожал как лист на ветру. Вы же видите, стоит мне что сказать своему Неду, он молнией летит. Иначе шкуру с него спущу».

Бедный раб как раз понуро вошёл в салон. Офицер налетел на него со страшной руганью, просто чтобы показать хозяину, как ему до́лжно держать меня.

Раб ушёл готовить багаж своего хозяина, а тот сказал: «Вот как с ними надо разговаривать. Если каждого негра так учить, все будут смирными, как собачки, а сбегать и не посмеют».

Джентльмен убеждал хозяина ехать для поправки здоровья не на Север, а посетить тёплые источники Арканзаса.

Воздух Филадельфии, сказал хозяин, кажется ему более подходящим для лечения его недуга. Кроме того, консультанты там лучше.

Бот тем временем достиг причала. Офицер пожелал хозяину безопасного и приятного пути и покинул салон.

На набережной множество людей ждало прибытия парохода. Мы боялись выходить — как бы меня кто-нибудь не узнал. Или на случай, если о нашем исчезновении уже известно и местных по телеграфу попросили нас задержать. В общем, мы оставались в салоне, пока не разошлись последние пассажиры, потом вынесли багаж к трапу, я взял хозяина под руку и он с некоторым трудом спустился на берег. После чего сел в экипаж и отправился в лучший отель, где Джон К. Кэлхун и прочие великие государственные головорезы устраивали себе штаб-квартиры, будучи в Чарльстоне.

Мы подъехали. Из здания выскочил владелец и распахнул двери экипажа. По зелёным очкам и повязкам рассудив, что хозяин — инвалид, он очень нежно взял того под локоть, намереваясь проводить в отель.

Хозяин вышел и с такой помощью без труда поднялся по отельным ступеням. Владелец оттеснил меня, а сам принялся обхаживать хозяина со всем вниманием и почтением, какого, по его мнению, заслуживал высокородный джентльмен.

Хозяин попросил номер. Слуге отдали распоряжение показать один из лучших, куда мы хозяина и сопроводили. Слуга ушёл. Хозяин дал мне повязки, я побежал с ними вниз и сказал владельцу, что хозяину нужно два горячих компресса как можно быстрее. Тот позвонил в звонок, явился слуга, ему сказали: «Бегом на кухню и пусть повар мигом приготовит два горячих компресса, джентльмену наверху очень плохо!»

Через несколько минут принесли дымящиеся припарки. Я положил их в белый платок и помчался по лестнице в номер к хозяину. Войдя, запер дверь и положил припарки на камин. Пока хозяин мог побыть один, ему куда лучше отдыхалось без них. Но чтобы пройти остаток пути, они были необходимы. Я заказал ужин и вынес ботинки хозяина для чистки. По пути завязал разговор с одним рабом. С уверенностью могу утверждать, что на побережье Южной и Каролины и Джорджии рабы говорят по-английски хуже, чем где угодно в стране. Объясняется это регулярным импортом или контрабандой африканцев, которые смешиваются с местными. То есть их язык и не назвать толком ни английским, ни африканским, это скорее мешанина из обоих.

Упомянутый выше проницательный сын африканского народа сказал: «Скажи, брат, идёшь откудова и в какую сторону идёшь с этым маленький нездоровый бакра (белым человеком)?

«В Филадельфию», — ответил я.

«Што? — вскричал он изумлённо. — В Филадельфью?»

«Да».

«Помереть! Вота мне б с тобой! Слыхивал, тама, грят, рабов не бывайт. Так оно?

«Тоже такое слышал», — ответил я тихо.

— Вон как. — Он бросил ботинок и щётку, сунул руки в карманы и с независимым видом прошёлся по палубе. — Божа всемогуща, вот где Помпею-то места. Ты ж, надеюся, как добрешьса, так там и станешьса, никада больше за твоим бакра бегать ни бушь, хоть он какой хороший там, нет.

Я поблагодарил, взял ботинки и только собрался уйти, как парень схватил мою ладонь обеими руками, с чувством тряхнул, и из глаз его брызнули слёзы.

— Благославь тебе Господи, брат. Штоб не покинул Он тебя. Вот бушь сидеть под своим виноградом да смоковницем, так помолится за беднягу Помпея не забудь.

Я побоялся рассказывать ему слишком много, но никогда не забуду его горячей просьбы. Как никогда не прекращу делать то немногое, что в моих силах, для освобождения несчастных невольников, к которым принадлежал и этот юноша.

Когда подошло время, хозяин нацепил свои компрессы и спустился в великолепную столовую к ужину. Мне бы тоже поесть не помешало — на корабль надо было сесть сытым. Мне дали старую щербатую тарелку с едой, дали ржавые нож и вилку и сказали:
— А ты, парень, иди на кухню.
Я взял все это и вышел. Но не было меня всего пару минут — я очень спешил обратно, поглядеть, как там справляется мой инвалид. По возвращении увидел склонившихся над ним двух или трёх слуг. Но хороший ужин хозяин осилить не смог, поэтому очень скоро закончил с едой, оплатил счёт и дал каждому слуге кое-какую мелочь, из-за чего один из них сказал мне:
— Хозяин твой большой жук (что значит «достойный джентльмен»). Лутший всех, кто тут бывал за полугода.
— Точно. Настоящая тыква, — ответил я, имея в виду то же самое.

Оставил так, без адаптации — как раз удобный случай познакомить читателя с устойчивым выражением

Мы покидали Масон с намерением сесть в Чарльстоне на пароход сразу до Филадельфии. На месте, однако, выяснилось, что зимой пароходы не ходят. Нам оно, несомненно, как раз сыграло на руку. В последнем рейсе на том самом пароходе, куда мы собирались сесть, спрятался беглец. Его нашли и вернули в рабство.

В любом случае, про сухопутный маршрут Оверленд Мейл мы уже знали, так что все было в порядке. Я вызвал коляску к дверям, положил туда багаж. Следом залезли мы и отправились на таможню недалеко от пристани, где мы думали купить билеты на пароход до Уилмингтона, Северная Каролина. Мы подъехали к зданию, я помог хозяину войти в набитую пассажирами контору. Он попросил билеты до Филадельфии, для себя и раба.

Услышав это, сидевший там же начальник конторы — очень злобного вида человек с лицом цвета старого сыра — глянул на нас с нескрываемым подозрением и рявкнул на меня:
— Парень, ты принадлежишь этому джентльмену?
Я, не мешкая (и вполне честно), ответил:
— Да, сэр.
Нам отдали билеты, и когда хозяин за них платил, начальник сказал:
— Мне нужно, чтобы вы вот здесь указали своё имя и имя своего негра. И заплатите доллар пошлины за него.

Хозяин отдал доллар, показал забинтованную руку и попросил чиновника расписаться за него. Это явно задело «высокородного» южнокаролинца. Он вскочил, затряс головой и едва не проткнул кулаками карманы собственных штанов. С видом оскорблённого рабом хозяина он отрезал:
— Вот уж ни за что.

Ситуация привлекла внимание всех пассажиров. В этот момент в разговор вмешался слегка хмельной от бренди молодой офицер, спутник и собеседник хозяина на пароходе из Саванны. Он потряс хозяину руку и заявил всем, что знает о том все.
— Я с его стаей (друзьями) сто лет знаком.
Офицера в Чарльстоне знали, он как раз собирался задержаться там с друзьями, так что его признание сослужило хозяину неплохую службу.

Капитан парохода, приятный, весёлый малый, понял, что хозяин с офицером знакомы. Не желая, судя по всему, упускать пассажиров в нашем лице, он непринуждённо, по-моряцки вмешался:
— Я запишу джентльмена под мою ответственность.
Он спросил имя хозяина.
— Уильям Джонсон.
Думаю, нас записали как «Мистер Джонсон с рабом».
— Ну вот теперь порядок, мистер Джонсон, — подытожил капитан.
Хозяин сердечно поблагодарил.
Юный офицер принялся умолять его пойти вместе чего-нибудь выпить и выкурить по сигаре. Но хозяин подобных привычек не имел, поэтому предложение отклонил. Мы взошли на борт и отплыли в Уилмингтон, Северная Каролина. Уверен, ошибка этого джентльмена научит его впредь не притворяться близким другом совершенно незнакомого человека.
— Как он на вас накинулся утром, а, мистер Джонсон? Это не из неуважения, сэр. Они здесь, в Чарльстоне, со всеми так сурово. Бывало, целые семьи вместе с рабами сидели на таможне и ждали, пока насчёт них не придут сведения, которым можно доверять. Чиновникам приходится осторожничать, а то какой-нибудь чертов аболиционист у нас всех негров уведёт.

— Похоже на то, — ответил хозяин и снова поблагодарил за помощь.

В Уилмингтон пришли на следующее утро, а там сели на поезд до Ричмонда, Виргиния. Я уже упоминал — американские железнодорожные вагоны строят не так, как английские. На южных дорогах в некоторых из них в одном из концов отгорожены небольшие кабинки с кушетками, для семей и инвалидов. Хозяину, как очень больному человеку, позволили занять там место в Петербурге, Виргиния. Туда же усадили старого джентльмена с двумя миловидными юными леди, его дочерьми.
Поезд ещё не тронулся, а джентльмен зашёл в мой вагон и принялся расспрашивать о хозяине. Что с ним, откуда он, куда едет. Я рассказал откуда, рассказал, что он страдает множеством недугов и что едет он в Филадельфию, где надеется найти врачей получше, чем в Джорджии.

Джентльмен ответил, что только в Филадельфии и можно получить достойную помощь. Что, кстати, оказалось правдой, только шла она не от врачей, а от добрых аболиционистов, куда лучше разбирающихся в диагнозах вроде нашего с хозяином.
— Полагаю, — добавил он, — у отца твоего хозяина больше нет таких верных, разумных парней как ты.
— Есть, сэр. И много, — ответил я истинную правду.
Вот, видимо, и все, что он хотел знать. Он поблагодарил, дал мне десятицентовик и попросил получше заботиться о добром хозяине. Я обещал, и с тех пор стараюсь держать обещание.
Пока старика не было, дамы и хозяин мило болтали. Вернувшись, тот спросил:
— Кажется, вам серьёзно нездоровится, сэр.
— Да, сэр, — ответил забинтованный джентльмен.
— И от чего же вы страдаете, позволите спросить?
— Ревматоидный артрит, сэр.
— Ох, как нехорошо, сэр, — сказал добрый джентльмен. — Могу только посочувствовать. По собственному горькому опыту знаю, что это такое.
Если так, то он знал про артрит куда больше мистера Джонсона.

Джентльмен предположил, что хозяину станет легче, если тот ляжет и отдохнёт. Хозяин, которому чрезвычайно хотелось избежать разговоров, сразу ухватился за эту мысль. Дамы поднялись с мест и из собственных верхних шалей любезно соорудили больному прекрасную подушку. Взяли нарядный плащ хозяина и уютно укрыли его, лежащего на кушетке.
Спустя немного времени дамы, видимо, решили, что он спит. Одна из них глубоко вздохнула и тихо, мечтательно произнесла:
— Папа, мне кажется, этот молодой джентльмен очарователен.
Не успел тот ответить, вторая леди выпалила:
— Боже, мне в жизни ни один мужчина так не нравился.
Как говорят американцы: «не того парня полюбили».

Хозяин отдохнул, поднялся, джентльмен помог ему с плащом, дамы забрали шали, все снова расселись по местам. Попутчики настояли, чтобы мистер Джонсон угостился их закусками, от чего тот, конечно, не отказался, чтобы не обижать дам.
Все прекрасно провели время до самого Ричмонда, где девушки с отцом сошли с поезда. Но перед самым выходом добрый виргинский джентльмен, которому, видимо, хозяин очень приглянулся, протянул тому рецепт и сказал, что вот это лекарство прекрасно помогает при ревматоидном артрите. Больной, не в силах прочитать написанное, перепугался. Вдруг, притворяясь, что читает, он держит рецепт вверх ногами? Хозяин поблагодарил и положил бумагу в карман. Новый друг дал ему также визитку и попросил, проезжая город в следующий раз, непременно его навестить.
— И я, и дочери, — добавил он, — будем очень рады вас видеть.
Мистер Джонсон выразил огромную признательность за приглашение и сказал, что с удовольствием заглянет на обратном пути. Уверен, он исполнит обещание, когда бы этот обратный путь ни случился. Мы пересели на другой поезд, проехали немного за Фредериксбург и погрузились на пароход до Вашингтона.

В Ричмонде в вагон зашла дородная дама средних лет. Все ее манеры говорили о принадлежности к (как это называет тётушка Хлоя у миссис Стоу) «высочайшим фамилиям». Она заняла место рядом с хозяином. Увидев меня, быстро идущего по платформе, она воскликнула:
— Спаси и сохрани! Это же Нед, мой негр.

— Нет, — ответил хозяин. — Это мой мальчишка.

Дама и бровью не повела. Она высунулась в окно и завопила:
— Эй, Нед! А ну ко мне, сэр, беглый ты мерзавец!

Я обернулся. Она тут же спряталась в вагон и сказала хозяину:
— Прошу прощения, сэр. Я была в полной уверенности, что это мой негр. В жизни не видела двух настолько похожих друг на друга чёрных поросят, как ваш парнишка и мой Нед.

Раздосадованная леди вернулась на место. Поезд тронулся, она закрыла глаза, чуть подняла ладони и тоном проповедника произнесла:
— Да сэр, надеюсь, ваш юноша окажется не столь никчемным, каким показал себя Нед. О, я была к нему добра, как к собственному сыну. Ах, сэр! Как горестно понимать — после всего, что я для него сделала, он просто взял и ушёл безо всякой причины.

— Когда он покинул вас?

— Года полтора назад. С тех пор от него ни слуху ни духу.

— Он был женат? — спросил респектабельный молодой человек, сидевший рядом с хозяином, против дамы.

— Нет, сэр. Когда ушёл, уже не был. Расстался с женой незадолго до того. Она на него совсем не походила. Добрая, верная — негра лучше и пожелать нельзя. Но бедняжка так заболела, что работать уже не могла. Так я решила ее продать в Новый Орлеан, там прекрасный тёплый климат.

— Она, конечно, обрадовалась, что поедет на юг и выздоровеет? — спросил молодой человек.

— Нет, совсем нет. Негры не понимают, когда им же делаешь лучше. Она так переживала, что оставляет Неда и их негритенка. Но она ведь была так слаба, и я ее отослала.

— Она была красивая? — спросил молодой пассажир.
Он явно не разделял мнения разговорчивой дамы, поэтому хотел выспросить все что можно.

— Да, очень привлекательная, причём белее меня. Нового мужа себе найдёт без труда. Я ведь ей только добра желаю. Попросила перекупщика найти ей хорошего хозяина. Бедняжка! Я молюсь за неё. Уверена, она за меня тоже. Она добрая христианка и всегда молилась за спасение моей души. Как раз благодаря ее молитвам я стала искать прощения за грехи мои. Было это ещё до моего обращения в большом христианском лагере.

С этими словами леди полезла в карман, вынула богатый расшитый платок и приложила к уголкам глаз. Но было незаметно, чтобы он хоть немного промок.

На несколько мгновений воцарилась тишина, прерванная джентльменом:
— Раз ваша «Джули» была такой хорошей, раз служила так верно, пока не потеряла здоровье, так, может, лучше было дать ей свободу, не думаете?

— Конечно, нет! — фыркнула дама, раздражённо пихая изящный платок в сумочку. — Не терплю тех, кто даёт неграм свободу. Хуже для них ничего и придумать нельзя. Муж мой перед смертью пожелал отпустить всех своих негров. Но я-то, как и все его друзья, прекрасно знаю, что он был слишком добр, чтобы выдумать подобную злую глупость. Поэтому завещание мы поменяли, сделали таким, каким ему следовало быть с самого начала.

— Что вы имеете в виду, мадам? — спросил хозяин. — Освобождение рабов обернулось бы несправедливостью для вас или злом — для них?

— Я имею в виду, что это было бы решительно нехорошо в первую очередь для самих слуг. Всегда считала очень жестоким отпускать негров самим зарабатывать свой хлеб, когда о них может позаботиться столько добрых хозяев. Что до меня, — продолжала чуткая леди, — то, благодарение Господу, муж оставил мне и сыну неплохое состояние. Поэтому до негров мне нет дела. От них неприятностей больше, чем они стоят. Иногда хочется, чтобы их вовсе в мире не осталось. Неблагодарные мерзавцы так и норовят удрать. Со смерти моего бедного супруга я потеряла не меньше десятка. Настоящее разорение, сэр.

— Но с вашим «неплохим состоянием», вы, думаю, не так уж переживаете из-за этой потери, — сказал попутчик.

— Совершенно не переживаю, — надменно ответствовала эта добрая душа. — Но что, поэтому можно пускать состояние на ветер? Если бы мы с сыном получили за этих негров деньги, сами подумайте, сколько добра мы могли бы сделать. Помогали бы бедным, отправили бы миссионеров в дальние края, где несчастные дикари никогда не слыхали имени Искупителя нашего. Дорогой сын мой, христианский священник, дал мне совет не терпеть этих забот, не ввергать собственными руками душу в ад ради негров, но продать их всех до единого за сколько возможно и переехать вместе с ним в Нью-Йорк. Так я и решила поступить. Я только что из Ричмонда, где договорилась с агентом, чтобы он уладил дела с последними сорока неграми.

— Ваш сын — христианский священник? Странно, что он не посоветовал дать несчастным неграм волю и отпустить на Север.

— Вовсе не странно, сэр. Вовсе нет. Сын мой знает, что хорошо для негров. Он всегда говорит, им здесь куда веселее живётся, чем свободным неграм Севера. Не самом деле совсем не уверена, что хоть один белый рабочий живёт лучше наших рабов.

— Вы довольно сильно заблуждаетесь, мадам, — сказал молодой человек. — К примеру, моя собственная матушка перед кончиной освободила всех своих рабов и отправила в Огайо, где они весьма неплохо устроились. Я сам прошлым летом виделся с некоторыми из них.

— Что ж, — ответила леди. — Неграм вашей маменьки свобода, может, и пригодилась. Моим она без пользы. И они, чума их возьми, её никогда не получат. Вот и все, хоть режьте.

— Если свобода вашим рабам без пользы, то не сомневаюсь — и Нед, и остальные девятеро скоро осознают ошибку и вернутся в родные старые стены.

— Чтоб им провалиться! — отрезала старая леди. — Дайте только до них добраться, я их проверну в адское пюре, а чёрные шкуры поджарю до румяной корочки! Прости меня Господь, — добавила старушка. — Из-за негров я и страх Божий забываю.

Тут дама как раз доехала до нужной станции. Джентльмен выходил на следующей. Как только леди покинула вагон, молодой южанин сказал хозяину:
— Стыд и позор! Старая лицемерная тупица! Обманывает бедных негров, отбирает у них свободу, да ещё и ноет! Если такова ее вера, сохрани меня дьявол от крещения!

Чтобы как-то изменить внешность, я купил очень неплохую подержанную шапку из белого бобра. Такие хорошие вещи я себе раньше никогда не позволял. Перед самым Вашингтоном какой-то неотёсанный плантатор сказал моему хозяину:
— Думаю, приятель, ты этого своего негра разбалуешь, если будешь позволять ему носить такие чертовски красивые шапки. Глянь на качество. Президенту впору. Я бы вообще ее за борт выкинул.
Друг ткнул его:
— Не лезь к джентльмену.
— С чего бы? — Мужчина скрипнул зубами, истертыми постоянной табачной жвачкой. — Каждый раз, как вижу чёртова негра, разодетого как белый, так руки с головы до пяток чешутся схватить его и душу вытрясти. В Вашингтоне полно их, и беглых, и свободных. Моя б воля, так собрал бы всех до последнего чёртова мерзавца, да продал на юг, где их них дьявол дух повыбьет.

От такого яростного напора хозяин занервничал и решил — чем меньше говорить, тем лучше, поэтому молча отошёл. Через несколько минут мы сошли в Вашингтоне, сели в экипаж и поспешили к поезду до Балтимора.

Мы вышли из дома утром в среду, двадцать первого декабря 1848-го года. В Балтимор мы прибыли субботним вечером двадцать четвёртого числа (в сочельник). Балтимор стал нашим последним портом в рабовладельческих землях.

Не зная, что принесёт эта последняя тёмная ночь, мы волновались, как никогда. Да, мы почти достигли цели, но наши несчастные сердца словно лежали в пучине морской. Нам предстояло преодолеть ещё одно огромное, опасное препятствие. Мы боялись, что свободу нашу растопчут и, словно злосчастную Королевскую Хартию, похоронят навеки в двух шагах от места, куда мы так отчаянно стремились.

В Балтиморе особенно следят, чтобы у рабов не получалось пробраться в Пенсильванию, вольный штат. Я усадил хозяина в первый класс и уже заходил в свой вагон, как меня заметил служащий, чистокровный янки из нижних чинов. Он тут же подскочил ко мне, хлопнул по плечу и с отчётливым местным акцентом, явно наслаждаясь собственной властью, спросил:
— Ты куда это собрался, парень?
— В Филадельфию, сэр, — ответил я смиренно.
— Так. И зачем же?
— Я путешествую с хозяином, сэр. Он в следующем вагоне.
— Ага. Тогда, думаю, тебе стоит позвать его сюда. И поторопись, а то поезд скоро отправится. Я не позволю людям возить рабов просто так. Надо пройти в контору и предоставить убедительные доказательства, что они, эти люди, имеют право брать рабов с собой.

Служащий оставил меня наедине с собой. Я стоял на платформе, сердце колотилось где-то в горле. Я едва понимал, куда идти. Но скоро я подумал — Господь милосердный, ведущий нас весь путь, не оставит в последний миг. С этой новой надеждой я вошёл в хозяйский вагон. Хозяин сидел в дальнем конце, один. Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Я тоже попытался натянуть на лицо весёлую маску, чтобы смягчить удар от плохих новостей. Я знал, чему он улыбается. Он помнил — если повезёт, завтра в пять утра мы будем у цели. От этого нести мою весть было ещё больнее.
Но время поджимало. Я спросил, как он себя чувствует.
— Много лучше, — ответил он и поблагодарил Господа за добрый путь.
Я сказал, что путь не такой добрый, как нам виделось. Он встревожился и спросил, в чем дело. Я рассказал. Он дёрнулся, как молнией ударенный, и воскликнул:
— Боже правый, Уильям, неужто после всего мы обречены на беспросветное рабство?
Я стоял, не в силах ничего ответить, сердце билось так, что я не мог сказать ни слова, и поначалу вовсе не понимал, что и делать.
Но знали, знали мы — нельзя, подобно Недоверчивым и Робким Баньяна, узревшим двух львов на узкой дороге, поворачивать и возвращаться в Город Разрушения. Но до́лжно, как истинные Христиане и Смиренные, двигаться вперёд, к великому городу, обители «сияющих».
Я как мог приободрил товарища, и вот мы покинули вагон и идём в контору. Где и как хозяин мой набрался смелости встретиться лицом к лицу с тиранами, способными уничтожить все, что нам дорого, одному Богу ведомо. Королева Елизавета, выходя на берег у ведущих в Тауэр врат, не была, наверное, так напугана, как мы не пороге конторы. Казалось, самая жизнь наша на кону, и мы сейчас либо утонем, либо поплывём. Но с Богом, истинным, всемогущим помощником нашим как в прежних испытаниях, так и в этом, мы не опустим головы и не повернём вспять.

Внутри сидел начальник, к которому хозяин и обратился.
— Вы желали видеть меня, сэр?
— Да. — Чиновник пристально смотрел на нас. — По нашим правилам, сэр, никому не дозволяется вывозить раба из Балтимора в Филадельфию, пока не будут представлены убедительные доказательства на право брать его с собой.
— Это почему же? — с неожиданной твёрдостью спросил хозяин.
— Это потому, сэр, — сказал чиновник так, что кровь застыла у нас в жилах, — что позволь мы джентльмену уехать с рабом в Филадельфию и окажись джентльмен не законным владельцем этого раба, то потом к нам придёт настоящий хозяин. Докажет, что его раб сбежал по нашей дороге и нам придётся платить. Вот мы и не можем пропустить раба без удовлетворительных гарантий.

Кругом суетились пассажиры, и разговор привлёк внимание. Кое-кто цокнул языком и покачал головой. Но не потому, что посчитал нас беглыми рабами. Они думали, хозяин — рабовладелец, джентльмен и больной человек, потому задерживать его некрасиво.
Чиновник, видя симпатию людей к хозяину, спросил, знаком ли тот с каким-нибудь джентльменом из Балтимора, какой мог бы поручиться, что я — законная собственность моего хозяина и он вправе меня вывезти.
— Нет, — ответил хозяин. — Билеты до Филадельфии я купил в Чарльстоне. Таким образом, удерживать нас здесь вы не имеете права.
— Что ж, сэр, — отрезал начальник. — Имеем или нет, но вы дальше не поедете.
Эти резкие слова оглушили нас, словно молот рока. Казалось, надежда улыбнулась нам только чтобы обмануть.

Пару мгновений стояла мёртвая тишина. Мы с хозяином смотрели друг на друга, не в силах вымолвить и слова, боясь неверным шагом разоблачить самих себя. Во власти служащих было бросить нас в тюрьму, а там нас обязательно раскроют и отправят назад, как злейших преступников. К рабской жизни, какой мы боялись хуже смерти.

Казалось, мы в открытом море и нас вот-вот захлестнёт волна. Малейшая ошибка оборвет поддерживающую нас тоненькую нить надежды, отправит навеки в жуткую бездну страданий и упадка, откуда мы так отчаянно старались выбраться.
Пока сердца наши страстно взывали к Тому, кто всегда помогает, в комнату вошёл проводник из нашего поезда. Начальник спросил, едем ли мы с ним от самого Вашингтона. Тот подтвердил и вышел. Тут прозвенел колокол на отправление. Землетрясение не вызвало бы в нас большей дрожи. Со звоном колокола устремленные на нас взгляды вспыхнули ещё большим интересом.
Но тут, словно по мановению Господню, чиновник запустил в волосы пятерню и в смятении пробурчал:
— Прямо не знаю, что и делать. Будем считать, все в порядке.
Он сказал клерку сбегать к проводнику и попросить того «пустить джентльмена с рабом».
— Он чувствует себя нехорошо, — добавил он, — так что задерживать его было бы бесчувственно. Мы его пропустим.
Хозяин поблагодарил, вышел и припустил по платформе как только мог. Я бесцеремонно затолкал его в вагон первого класса, а сам вскочил в свой, когда поезд уже скользил к нашему счастью.

Прежде чем покинуть Масон, мы четыре дня обдумывали план. Днём у каждого были свои обязанности, так что встречались мы лишь вечерами. Четыре долгих ночи мы прорабатывали детали и готовились.

В пути мы тоже были четыре дня. Ехали день и ночь, то есть возможностей поспать оставалось очень мало. Уверен, так долго без сна мы продержались на одном лишь запредельном волнении от страха быть пойманными с одной стороны, а с другой — от ошеломляющего предвкушения свободы.

Мы покинули Балтимор около восьми вечера. Я не слышал ни о каких важных остановках отсюда до Филадельфии, знал только, что при удаче мы прибудем туда рано утром. Поэтому решил позволить себе немного вздремнуть. Но, подробно Христианину Баньяна в беседке, уснул невовремя и проспал слишком долго. Поезд прибыл в Гавр-де-Грас и пассажирам первого класса пришлось покинуть вагоны и пересесть на паром, чтобы пересечь на нём реку Саскуеханну и вернуться в поезд на том берегу.

Дорогу построили так, чтобы она поднималась и опускалась в соответствии с приливами. Багажные вагоны вкатили на паром и выкатили на той стороне. Меня, сидящего в конуре внутри одного из багажных вагонов, будить не посчитали нужным, и просто перевезли вместе с грузом.
Когда хозяина попросили покинуть вагон, на улице было холодно, темно и дождливо. Впервые за все путешествие он меня потерял. Прежде каждый раз, как поезд останавливался, я всегда приходил хозяину на помощь. Это весьма ценилось прочими рабовладельцами. Никогда, говорили они, не встречали столь заботливого к хозяину раба. Моё отсутствие наполнило хозяина ужасом и смятением. Дети израилевы не испытывали такого страха на берегу Красного моря.
Он спросил проводника, не попадался ли тому его раб. Проводник, сам будучи аболиционистом и видя в хозяине настоящего рабовладельца, решил поучить его некоторому уважению ко мне.
— Нет, сэр, не видел его уже не знаю сколько. Он, конечно, сбежал и давным-давно в Филадельфии, весёлый и свободный.
Хозяин, прекрасно понимая, что ничего подобного и быть не может, попросил проводника меня поискать. Тот возмутился:
— Я вам не охотник за рабами. Если я правильно понимаю, следить за своими неграми — личное дело каждого.
Он ушёл и оставил смущённого инвалида наедине со своими мыслями. Сначала тот подумал, меня мог кто-нибудь украсть и продать. Или вообще убить где-то в поезде. Потом решил остаться и поспрашивать, но вспомнил, что денег у него нет. Как раз накануне вечером мы переложили деньги ко мне, рассудив, что попадись нам по дороге карманники, в карман к рабу они полезут в последнюю очередь.
В общем, у него оставались билеты и надежда однажды как-нибудь встретиться на вольной земле, поэтому он решил подняться на борт и продолжать путь в Филадельфию. В одиночку пробиваться в холодном и пустом мире, насколько хватит сил. Время вышло, он сел на паром в чувствах, какие лучше вообразить, чем описывать.

Поезд на всех парах летел в Филадельфии, когда в мой вагон вошла охрана. Они принялись неистово меня трясти и орать в ухо:
— Вставай, парень! — Я подскочил, едва не обезумев от страха. — Там хозяин из-за тебя до полусмерти перепугался.
Это только добавило ужаса. Я подумал, его раскрыли. Спросил с тревогой, в чем дело.
— Он думает, ты сбежал.
Тут у меня совершенно отлегло.
— Нет, сэр. Уверен, мой добрый хозяин так не думает.
Я побежал повидаться. Хозяин сидел весь на нервах, но при виде меня тут же успокоился. Он только хотел знать, что со мной стряслось.

Вернувшись, я оказался в компании проводника и ещё троих, коих очень развлёк мой «побег».
— Паренек, а чего от тебя хозяин-то хотел?** — спросил охранник.
— Просто узнать, куда я пропал.
— Ну нет, не в том было дело. Он думал, ты ушёл по-английски в неизвестном направлении. Никогда не видел, чтобы человека так испугало исчезновение раба. Послушай-ка дружеского совета. Приедешь в Филадельфию — беги, забирай свою свободу.
— Нет, сэр, этого обещать не могу.
— Почему же? — удивился проводник. — Не хочешь не свободу?
— Хочу, сэр. Но никогда не убегу от такого доброго хозяина, как этот.

Кто-то из компании сказал охраннику:
— Оставь его в покое. Думаю, там, в Филадельфии, он увидит мир другими глазами.
Они надавали мне советов, оказавшихся впоследствии весьма полезными, и ушли.

В поезде я встретил ещё одного цветного. На случай, если я все же пожелаю сбежать, он посоветовал пансион с хозяином-аболиционистом, где можно отсидеться в безопасности. Я поблагодарил от всей души, но, конечно, не рассказал, кто мы такие.
Поздно ночью, а вернее, рано утром, раздался душераздирающий паровозный свисток. Я высунулся в открытое окно. Вдалеке перемигивалось множество огней. Я услышал, как пассажир соседнего вагона — он тоже торчал в окне — сказал приятелю:
— Вставай, старина. Филадельфия.

Вид этих огней и слова попутчика наполнили меня почти той же радостью, какую Христианин Баньяна, должно быть, испытал, завидя крест. Подобно ему, я почувствовал, как лопаются ремни, удерживающие на спине моей тяжкую ношу, и как валится груз с плеч моих. И я смотрел, и опять смотрел, и снова. И казалось чудом, как один лишь вид первого нашего города-убежища мигом унял тяжесть и грусть в сердце и наполнил его светом и счастьем.
Поезд набирал скорость, а я ликовал и славил Господа всей душой и сердцем за великую доброту Его, за милосердие, за ласку, с какими он приглядывал за нами. И за благополучное избавление.

Только поезд достиг платформы, и ещё не остановился толком, а я вылетел из вагона и помчался к хозяину. Мигом поймал кэб, бросил туда багаж, запрыгнул сам, и мы поехали в любезно рекомендованный мне пансион.
Мы отъехали от станции, и хозяин... Нет, жена моя, — теперь-то я мог ее так называть — которая всю дорогу держалась так, что это нас обоих удивило, стиснула мою ладонь и сказала:
— Слава Богу, Уильям, мы в безопасности!
После чего из глаз ее брызнули слёзы, она упала мне на грудь и разрыдалась как ребёнок.
Плач так измотал ее, что когда мы добрались до дома, она от слабости едва стояла на ногах. Но все же, войдя в свою комнату, мы преклонили колена и вознесли сердечную хвалу Господу за благость Его, позволившую нам преодолеть смертельные опасности и вырваться из лап нечестивых. Было это в субботу, на Рождество, в день, который нам не забыть никогда.

В рабовладельческих штатах это незаконно — человеку чистой европейской крови вступать в брак с выходцем из Африки. При этом белый мужчина может взять себе столько цветных женщин, сколько заблагорассудится. Это на его репутацию в южном обществе никак не повлияет.

Замечу, что любого раба называют «парнем», пока он по-настоящему не состарится. Потом хороший рабовладелец называет его «дядюшкой». Все женщины — «девочки» до старости. В старости они становятся «тётушками». Вот почему миссис Стоу называет своих персонажей дядей Томом, тётушкой Хлоей, дядюшкой Тиффом и так далее.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87625/581989

Переводчики: M0nt