Готовый перевод 2 Lily Morton - Milo (Finding Home 2) / Лили Мортон - Майло: Chapter 1

Глава 1

Найл совершенно упустил из виду, что я уже взрослый мужчина.

Пять лет спустя

Майло

Я слышу приближение моего лучшего друга Оза прежде, чем вижу их. Он весело посвистывал, его пёс Чуи цокал когтями по деревянному полу, а ребёнок ворковал. Я улыбаюсь, наклоняюсь над портретом, лежащим передо мной, и обмакиваю тампон в растворитель, прежде чем аккуратно провести им по поверхности картины, чтобы удалить старый слой лака. Постепенно тёмный камзол старика становится насыщенно-зелёным, и я удовлетворённо киваю.

Прядь моих длинных волос выбивается из хвоста, и я нетерпеливо заправляю её за ухо, мысленно делая заметку подстричься. Я подумываю о том, чтобы сделать ещё одну мысленную заметку, чтобы не забыть первую, но я знаю, что велика вероятность того, что в следующем месяце мои волосы будут еще длиннее и неуправляемее, пока я не стану похожим на мистера Придурка (Персонаж детского романа Роальда Даля. - прим.перев.).

Дверь со скрипом открывается, и я слышу вздох Оза.
— В этой комнате чертовски холодно, Майло.

Вздрогнув, я спрашиваю: «Правда?» — Я выпрямляюсь и слышу, как хрустит мой позвоночник. Сохранение произведений искусства может показаться гламурным занятием, но на самом деле оно низкооплачиваемое и довольно тяжёлое для организма. Я думаю, люди представляют себе красивую комнату, полную экзотических картин, в то время как на самом деле, скорее всего, это работа на строительных лесах, по уши в грязи, на холоде и в сырости. Как следствие, я уверен, что мой позвоночник стареет быстрее, чем всё остальное во мне. В настоящее время моему телу двадцать семь, а позвоночнику столько же лет, сколько пирамидам.

Он качает головой. — Я знаю, что ты можешь быть немного рассеянным, но наверняка даже ты замечал характерные признаки своего дыхания в воздухе и то, что твои пальцы отваливаются от обморожения?

— Здесь не так уж и холодно. Должно быть, здесь прохладно, но я всё равно, наверное, не заметил бы. По сравнению с тем местом, где я вырос, это прямо-таки тепло.

— Ты рос на Северном полюсе?

Я смеюсь и, снимая перчатки, протягиваю руки к малышу на его руках.
— Через секунду, когда ты откроешь окно, станет ещё холоднее из-за паров растворителя. В любом случае, отдай мне мою прелесть, — воркую я. — Она уже несколько часов не видела своего дядю Майло.

Его губы кривятся, но он быстро отдает ребенка, глядя на меня с нежностью на остром лице. Он открывает окно, впуская холодный осенний воздух, и устраивается на старом стуле в углу моей студии. Он морщится и тут же приподнимается.
— Господи. Сколько же этому стулу лет?

— Думаю, он примерно того же возраста, что и моя мама, — говорю я, беря на руки его дочь Кору. Она воркует и тянется ко мне, в её карих глазах тепло и любопытство, а тёмная копна волос восклицательным знаком торчит надо лбом.

— Что ж, тогда пора с ним покончить, — бормочет он. — Господи, этой пружине повезло со мной больше, чем Сайласу за последние несколько дней.

Я смеюсь. — Давай оставим его. Я позабочусь о том, чтобы сесть на него и получить счастливый конец.

— У тебя было бы больше шансов на счастливый конец, если бы мы покинул эту комнату, — бормочет он, подходя к портрету, прежде чем слегка отшатнуться. — Чёрт возьми, это родственник моего мужа или подозреваемый по делу Джека Потрошителя?

Я смеюсь, и Кора слегка вздрагивает. Я успокаиваю её и целую крошечные пальчики, которые она подносит к моему лицу. Подходя к нему, я смотрю на фотографию. — Он немного мрачный, да?

— Мрачный? Калигула был мрачный. Это новый, ранее неизвестный уровень злобы. — Он склоняет голову набок. — Мне кажется, или его глаза действительно следят за тобой, когда ты двигаешься?

Я качаю головой. — В мои обязанности не входит судить. Вместо этого я раскрываю то, что ранее было скрыто.

— Я уверен, что в твоём представлении это звучит романтично, но давай будем реалистами. На самом деле ты только что вытер грязь с лица старого ворчуна.

Я смеюсь.
— Я так рад, что моё время в художественном колледже не пропало даром.

Он испытующе смотрит на меня и открывает рот, но затем снова закрывает его. Я пристально смотрю на него.
— Боже мой, что ты хотел сказать? Должно быть, что-то очень плохое, если это заставило Оза Галлахера заткнуться.

Он смеётся, и я с нежностью смотрю на него. Я знаю, что он собирается сказать мне правду. Оз никогда ничего не скрывает. Он мой лучший друг в мире, и для меня стало шоком осознать, что я знаю его всего пару лет. Он приехал сюда, чтобы проявить себя во всей своей остроумной, дерзкой красе, и перевернул жизнь каждого с ног на голову. Свободный в движениях и фантазиях, он намеревался остаться всего на несколько месяцев, чтобы открыть старый дом для широкой публики. Самые продуманные планы всегда идут наперекосяк — или сбываются, – и теперь он живёт со своим мужем Сайласом, нынешним графом, и у них прекрасная семимесячная дочь.

Он прочищает горло и смотрит на меня, и я выпрямляюсь, целуя Кору в лоб.
— Что?

— Я просто думаю, что на самом деле ты здесь немного тратишь свой талант попусту, Майло.

— Почему?

— Потому что ты чертовски талантлив. Люди со всей страны начинают приезжать сюда, чтобы проконсультироваться с тобой, но вместо того, чтобы получать от этого удовольствие, ты запираешься в маленькой холодной комнате в уродливых перчатках и склоняешься над отвратительной картиной. Это похоже на что-то из романа Диккенса.

Он замолкает, чтобы перевести дух, а я пытаюсь ослабить свой инстинктивный защитный барьер. Мне это не нужно с ним.

Он ласково гладит меня по руке. — Ты такой умный и талантливый, и никто, кроме нас, этого не замечает, а тебе нужно нечто большее. Тебе следует жить полной жизнью и ходить на экзотические вечеринки. Общаться с артистами и богемной публикой.

Я с трудом сглатываю при мысли о людях, которые раньше окружали Томаса.
— Не думаю, что я подхожу для богемной тусовки. Они кажутся довольно шумными и утомительными, — с трудом выдавливаю я из себя.

— Ну, может быть, поищем филиал. — Шепчущаяся богема — или что-то в этом роде. — Я смеюсь, позволяя этому прогнать ужасные воспоминания, и он улыбается мне. — Честно говоря, я не совсем понимаю, почему ты остаёшься здесь. Это прекрасное место и мой дом, но ты можешь быть где угодно.

— Я не хочу быть нигде в другом месте. Чи ан Мор это и мой дом тоже, — тихо говорю я. — Здесь очень красиво.

Мы оба подпрыгиваем, когда раздаётся громкий стук в дверь и появляется знакомая растрёпанная светловолосая голова. — Что вы двое здесь делаете? — требует он. — Мы посылаем за китайской едой. Чего вы хотите?

Оз улыбается мне. — О да, он действительно очень симпатичный, — бормочет он. — Но какие части его тела самые красивые?

— Заткнись. — Я чувствую, как краснеют мои щёки, и надеюсь, что это выглядит так, будто мне холодно. Я смотрю на мужчину, который только что появился, и вздыхаю. Найл Фосетт. Управляющий недвижимостью в Чи ан Мор. Я знаю его всю свою жизнь, так как в подростковом возрасте он практически жил с нами. Он лучший друг моего брата и человек, в которого я был влюблён долгие годы.

Он великолепен. Высокий, с широкими плечами, узкими бёдрами и ногами, которые кажутся бесконечными. С копной блестящих белокурых волос, которые выглядят по-модному растрёпанными, и пронзительными голубыми глазами, он больше похож на скандинавскую модель, чем на управляющего недвижимостью. Он был предметом многих моих эротических грёз, когда я был подростком, что немного неловко, но на то есть одна веская причина.

— Здесь чертовски холодно, — говорит он, заходя в комнату и направляясь к батарее. — Господи, — бормочет он, вставая и подходя ко мне. — Батарея не работает. — Я с трудом сглатываю, когда он хватает меня за руки. — Чёрт возьми, Ло, у тебя руки замерзли. Ты снова заболеешь. Ты только что переболел гриппом, который подхватил пару месяцев назад. — Он нежно взъерошивает мои волосы, отчего пряди беспорядочно выбиваются из моего хвостика.

Да, именно по этой причине я не чувствую неловкости. Найл совершенно упустил из виду, что я уже взрослый мужчина, а не маленький нервный ребёнок, который следовал за ним по пятам во время долгих школьных летних каникул, и даже не тот больной человек, которого он привёз сюда. Он обращается со мной так, словно мне семь лет, и хотя я знаю причину и обожаю его за это, это всё равно чертовски раздражает.

Я отдергиваю руки, не упуская из виду, как он быстро хмурится.
— Я в порядке, — коротко отвечаю я. — В твоих устах это звучит, будто я персонаж из романа Бронте.

— А ты бы кем был? — спрашивает он.

Я приподнимаю бровь. — А ты читал многие из их книг, Найл?

Он слегка краснеет. — Я, знаешь ли, читаю.

— В основном, сводки погоды и романы Ли Чайлдса, — едко замечает Оз.

— Они очень познавательные.

— Только если тебя интересуют жестокие подвиги карлика.

Он страдальчески вздыхает. — Я сто раз говорил вам, что жестокий карлик был в фильме, а не в книгах. — Он смеется. — Хотя, похоже, это могло бы стать названием твоёй автобиографии, Оззи.

— О, отвали, — бормочет мой невысокий друг, толкая Найла, но не в силах сдвинуть его ни на дюйм. Найл игнорирует его и оглядывается на меня.

— Еда, — коротко говорит он. — Ты здесь весь день, а Мэгги говорит, что ты ничего не ел.

— Боже мой, ты шпионишь за мной с помощью Мэгги.

Он высокомерно приподнимает бровь. — Шпионаж — такое грубое слово, Майло. Давай назовем это наблюдением.

— Ладно, перестань наблюдать, — сердито говорю я. — Я буду есть, когда буду готов, и ни секундой раньше.

Он бросает на меня быстрый взгляд, который на секунду кажется почти гордым, но затем исчезает, без сомнения, потому, что я веду себя как обиженный семилетний ребёнок.

— Я закажу тебе курицу в кисло-сладком соусе, — решительно говорит он. — Ты всегда ешь её так, как будто она выходит из моды.

Я открываю рот, но уже слишком поздно ругать его, когда он улыбается Коре в моих объятиях. На таком близком расстоянии это выглядит слишком тепло и убедительно, и я с трудом сглатываю, краем глаза замечая, как Оз улыбается.

— Как поживает моя прелесть? — Воркует Найл. — Она скучала по своему дяде Найлу? — Скучала?

Мы с Озом обмениваемся кивками, но Кора гораздо менее разборчива. Она чертовски любит Найла, и всякий раз, когда он появляется в комнате, она начинает волноваться и размахивать руками и ногами, пытаясь привлечь его внимание. Я изумлённо наблюдаю, как он ловко высвобождает её из моих объятий.

— Пойдем перекусим, Кора-Бора, — говорит он, целуя её в кончик носа и заставляя на мгновение скосить глаза. — Если я отнесу тебя вниз, глупый мальчишка последует за мной.

— Лучше бы это был не я, — говорит Оз несколько угрожающе, но Найл только смеётся и выходит из комнаты.

Я складываю руки на груди.
— Я не буду есть только потому, что он так сказал, — возмущаюсь я. В этот момент мой желудок громко урчит в тишине комнаты. Оз приподнимает бровь, и я фыркаю. — Я поем, потому что голоден, а не потому, что мне приказывает Господин и Повелитель.

Он качает головой.
— Каким бы захватывающим ни было наблюдать за развитием ваших с Найлом отношений, я голоден и измотан, потому что Кора дважды будила меня ночью.

— Какое развитие? У нас нет отношений, которые можно было бы развивать, — выпаливаю я.

Он радостно хлопает меня по плечу.
— Ты же знаешь, что отрицание — это не просто река в Египте, да (Здесь игра слов «отрицание» - «denial» и «река Нил» - «the nile» - прим.перев.)

— Откуда ты взял эти строки?

Он смеётся и тащит меня к двери.
— По-моему, Марк Твен сказал это первым, но я намного красивее его. Я просто хочу сказать, что мне нравится в тебе эта дерзкая сторона, и Найлу, думаю, тоже.

Я качаю головой. — Я — ближайшее, что у него есть к младшему брату. Это практически прописано в моем описании работы — раздражаться из-за него. Он просто наслаждается тем, что дразнит меня.

— Думаю, больше всего ему нравится твоё нахальство, — бормочет он. — Он прямо-таки любит его.

Старые воспоминания обрушиваются на меня с силой удара, и я слегка вздрагиваю.
— Да, ну, у него есть свои причины так себя чувствовать, и он их более чем заслужил.

Он хмуро провожает меня взглядом, но, как обычно, не давит. Однако приближается время, когда я знаю, что мне придётся довериться ему, иначе он продолжит подталкивать Найла ко мне, не понимая, почему этого никогда не произойдет.

***

Позже, тем же вечером, я застёгиваю пальто, прежде чем выйти из дома. Ветер мгновенно налетает на меня, треплет волосы и шарф и пытается спутать их вместе.

Я останавливаюсь на секунду, чтобы полюбоваться видом Чи ан Мор осенью. Для большинства людей елизаветинская усадьба выглядит лучше всего летом, когда кажется, что она отливает медово-золотым на фоне голубого неба. Но не для меня. Я больше всего люблю её осенью и зимой, когда тёплый камень является неподвижной точкой в пейзаже, в котором доминирует смена времён года.

Сегодня ночью здесь дико. Деревья танцуют и изгибаются, отбрасывая дикие тени на землю, и дождевые брызги падают мне на лицо. Чайки носятся на ветру, радостно перекликаясь друг с другом.

Я отправляюсь по тропинке, которая приведёт меня к морю. При таком ветре в бухте будет дико, и я люблю это больше всего на свете. Волны разбиваются о берег, солёный ветер дует мне в лицо. Это заставляет меня чувствовать себя более живым, чем когда-либо за последние годы.

Ветер заглушает голос, зовущий меня по имени, и только третий крик «Майло» заставляет меня среагировать. Я поворачиваюсь и вижу, как Оз стремительно идёт ко мне, а за ним идут собаки Чуи и Борис. Пока я жду, он засовывает руку в карман пальто, которое развевается у него за спиной, словно пытаясь убежать.
— Ты в порядке? — Я спрашиваю. — Ты, похоже, торопишься.

— Я должен был поймать тебя, — выдыхает он, останавливаясь передо мной.

— Почему?

— Я хотел извиниться.

— За что ты извиняешься? — В моём голосе ясно слышится недоверие, и он смущённо улыбается мне.

— За то, что накинулся на тебя ранее. Это не моё дело, если ты хочешь остаться здесь, и я не хочу причинять тебе неудобства.

У меня дёргается губа.
— Сайлас тебя отчитал?

— Нет, — он тут же усмехается, прежде чем осесть. — Абсолютно. Но в его манере говорить по-настоящему мягко и по-доброму, что не позволяет мне послать его подальше.

Я смеюсь.
— Ах, брак. Это постоянное мучение.

Он улыбается и подходит ко мне, крепко обнимая на секунду.
— Мне всё равно жаль, — шепчет он. — Лично я был бы счастлив, если бы ты остался здесь навсегда, потому что я очень тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я.

Он отступает на шаг.
— Но, поскольку я люблю тебя, я хочу для тебя самого лучшего, и, возможно, это не то, что делает меня счастливым. — Он вздыхает и шаркает ногами по песку. — Наверное, я просто не понимаю, что тебя здесь держит, и я знаю, что дело не только в Найле.

Я открываю рот, чтобы возразить, что всё это из-за него, но не могу, поэтому вместо этого говорю то, что боялся сделать целую вечность.

— Чи ан Мор для меня — что-то вроде убежища. Несколько лет назад мне было очень плохо, и Сайлас приютил меня. — Я невесело смеюсь, прежде чем полезть в карман пальто за ингалятором. Сделав затяжку, я кладу его обратно и продолжаю. — Он сказал, что хотел, чтобы я остался, потому что у него были сотни картин, которые нуждались в реставрации. Он говорил правду. — Я улыбаюсь. — Просто это все его ужасные предки, и ему было совершенно всё равно, увидит ли он их лица когда-нибудь снова. Затем он потратил год, пытаясь построить для меня карьеру, которая позволила бы мне по-настоящему общаться с людьми. Единственная проблема заключалась в том, что он свел меня с тобой а ты говоришь достаточно за десятерых, так что в конце концов он позволил мне вернуться к тишине и моим картинам.

Он тычет меня в рёбра своим острым локтем, и я смеюсь, но его лицо смягчается, как всегда, когда он говорит о своём муже.
— Он добрый человек.

Я киваю.
— И щедрый. — Я вздыхаю. — Я надеялся, что мне никогда не придётся тебе об этом говорить, потому что, честно говоря, я не выгляжу в этом хорошо, и я... мне на самом деле нравится, как ты воспринимаешь меня скорее как дерзкого.

— Ты гораздо больше, чем это, — яростно говорит он. — И что бы ты мне ни сказал, это не изменит моего нынешнего мнения о тебе как об одном из моих лучших друзей. Ничего. Он делает паузу. — Если только ты не совершил чего-то действительно отвратительного, например, не убил мать Сайласа.

— Я не думаю, что это было бы так уж отвратительно, скорее, это можно было бы оправдать, — говорю я с иронией. — Но нет, она живёт и дышит где-то на поле для гольфа со своим мужем Мартином.

Он вздрагивает.
— Лучше уж её муж, чем мы, и будем надеяться, что поле для гольфа находится очень далеко.

Я довольно неловко жестикулирую. — Давай пройдёмся и поговорим. — Мне будет легче разговаривать, если мне не придётся смотреть на него.

Он идёт в ногу со мной, когда мы идём по песку, ветер рвёт нашу одежду, но камни вокруг нас заглушают шум, так что мы можем разговаривать.

— Я уже говорил тебе, что в детстве у меня было заикание? — Спрашиваю я, и он кивает. Я качаю головой. — Это было ужасно. Я упал и ударился головой, когда мне было пять лет. До этого я, по-видимому, вел себя очень громко, но после... — Я содрогаюсь. — Это было ужасно. Я открывал рот и точно знал, что хочу сказать, но меня словно что-то душило. Порой люди говорят, что слова застревают у них в горле, но именно это в буквальном смысле произошло со мной. Они почти душили меня, а пока я заикался, человек напротив меня смотрел на меня как на грёбаного урода. Через некоторое время я научился быть застенчивым. Я научился прятаться у всех на виду, прятаться в комнате, чтобы люди не смотрели на меня так.

— У тебя был логопед?

Я киваю. — Так много. Какая-то чушь, но, в конце концов, у меня получилось неплохо. Я научился говорить тише, чем раньше, потому что так легче произносить слова. Но это также сделало меня ещё более незаметным. Однако худшее постепенно прошло, и когда мне исполнилось восемнадцать, я поступил в художественный колледж. В тот момент я чувствовал себя намного увереннее, но мои родители всё равно не хотели, чтобы я уезжал. Они были немного чересчур заботливы и беспокоились о моём психическом состоянии, но я был настроен решительно.

— Тебе понравилось?

Я улыбаюсь. — Конечно. И это было замечательно. Я завёл хороших друзей, и мне нравились занятия. Хотя я любил рисовать, у меня не очень хорошо получалось, но я обнаружил, что мне действительно нравится реставрация, и у меня это хорошо получается. Достаточно, чтобы поступить на стажировку в по-настоящему престижный музей и галерею в Лондоне. Я был уверен в себе... а потом я встретил Томаса.

— Мне Почему-то кажется, что это заслуживает того, чтобы записать музыкальную тему для «Челюстей».

Я вздыхаю и смеюсь. — Все четыре части достойны внимания, включая по-настоящему дерьмовые последние две. —Я пожимаю плечами. — Это довольно распространённая история. Он был художником. Чрезвычайно талантливым и темпераментным, и его любили в мире искусства. Очень перспективным. Он был великолепен, и, хоть убей, я не мог понять, зачем я ему понадобился.

— Ты на себя смотрел, Майло?

Я качаю головой. — В любом случае, он совершенно сбил меня с толку. Я влюбился впервые в жизни, и это было невероятно сильно. Через несколько недель он перевёз меня к себе, и мы прожили вместе пару лет. Первый месяц он не позволял мне вставать с постели. — Я замолкаю при этой мысли и слегка вздрагиваю, прежде чем продолжить. — Он был очень популярен. Его повсюду приглашали, и я ходил с ним, и он словно посыпал меня волшебной пыльцой, потому что я тоже стал популярным. Я думал, что жизнь уже не может стать лучше.

— Что случилось?

Я вздыхаю. — Он был невероятно настойчивым. Он всё время хотел моего внимания. Дулся, как ребёнок, если не получал его. У него был такой способ завладеть тобой и заставить тебя чувствовать, что это потому, что ты невероятно важен для него. Он умел так тебя захватывать, что начинало казаться — всё потому, что ты для него невероятно важен. Постепенно я перестал общаться с друзьями и упустил из виду свою стажировку. Я пытался встать и пойти на работу, но у нас было похмелье, и он трахал меня, и не успевал я опомниться, как наступало четыре часа дня, и мне снова звонили с работы, о чём я забывал, отправляясь на другую вечеринку. В конце концов, я получил пинок под зад, и кто может их винить? Он только рассмеялся, открыл бутылку шампанского и сказал, что мы отпразднуем, потому что теперь я полностью принадлежу ему.

— Ох нет.

— Ох нет, в самом деле. С этого момента он изменился. Он так быстро менял настроение. Он был таким собственником. Не выносил, когда кто-нибудь заговаривал со мной. Не выносил, когда моё внимание отвлекалось от него. А в следующую минуту он начинал меня унижать. Рассказывал мне, какой я уродливый, какой глупый. Какой я никчемный и никому не нужен. — Я качаю головой. — Моё заикание впервые вернулось, и ничто из того, что я пробовал раньше, не помогало снова. Он постоянно издевался надо мной в присутствии своих друзей, и они присоединялись ко мне. Если я ел, он говорил мне, какой я толстый. Я сбросил почти семь килограммов, потому что у меня перехватывало горло каждый раз, когда я пытался что-то съесть. — Я бросаю на него взгляд. — Это до ужаса жалко. Ничего общего с сильным и дерзким.

— Не говори так, — яростно произносит он. — Ты сильный. Если ты прошёл через это, значит, ты самый сильный человек, которого я знаю.

Я фыркаю. — Не настолько сильный. Настоящий мужчина послал бы его на хуй. Не терпел это и заикался, как я.

Он останавливается и разворачивает меня к себе лицом, и я понимаю, что он очень зол. — Настоящий мужчина? Ты это слышишь? Что такое настоящий мужчина, Майло? Я расскажу тебе, что такое настоящий мужчина. Он добрый, щедрый и любящий человек. Тот, чей дух был сломлен, но он поднялся и продолжает делать уродливые вещи прекрасными. — Я с трудом сглатываю, и он обнимает меня. — Скажи мне, с ним случилось что-то ужасное?

— Можно и так сказать, — криво усмехаюсь я. — Пришёл ураган Найл.

— Боже мой, расскажи мне, — выдыхает он, и я улыбаюсь. Это первый раз, когда я улыбаюсь по этому поводу, но улыбка не сходит с моего лица на протяжении всего рассказа о спасении меня Найлом.

— Это было похоже на то, когда ты открываешь окна в душной комнате, и в комнату врывается ветер и всё очищает, — размышляю я. — Он был таким. Свежий, чистый ветерок. Он привёз меня сюда, поселил в комнатах, где жил сам, и, по сути, ухаживал за мной. Он никогда не заставлял меня что-либо делать, но каким-то образом я делал именно то, что он хотел. Ты же знаешь Найла. — Оз улыбается. — Он слушал, — тихо говорю я. — Хотя, должно быть, это было чертовски мучительно, потому что на всё, что я говорил, ушел целый час. Он выслушал меня, не выказав ни капли нетерпения, и заставил вынуть яд. Но однажды он решил, что всё должно измениться.

Я вспоминаю об этом и улыбаюсь, но это горько-сладкое чувство, потому что оно подчеркивает, каким жалким я был.

Я просыпаюсь, когда чья-то энергичная рука раздвигает занавески в моей спальне. Я щурюсь от ослепительного света, чтобы разглядеть, кто стоит в моей спальне, и издаю стон. Это Найл. Он выглядит полным жизни и бодрым, одет в джинсы и толстый чёрный джемпер. Судя по его раскрасневшемуся от ветра лицу, очевидно, что он уже был на работе. Я бросаю взгляд на часы и морщусь. Наверное, уже довольно давно, потому что уже одиннадцать часов утра.

— Проснись и пой, Спящая красавица, и распусти свои чудесные локоны, — говорит он, и в его богатом глубоком голосе слышится веселье.

— Ты путаешь свои с-с-сказки, — медленно произношу я.

— Я не думаю, что истории, в которых какая-то глупышка позволяет совершенно незнакомому человеку использовать её сверхъестественно длинные волосы, чтобы проникнуть в её запертый дом, обязательно имеют большое значение для реализации, — говорит он.

Я откидываюсь на подушку и жалобно стону в надежде, что он оставит меня в покое. Это не срабатывает. С тех пор, как я приехал сюда несколько месяцев назад, этого никогда не случалось. Всё это время он приставал и толкал меня, пока я не начинал кричать. Когда я доходил до этого момента, но утихал, он всегда выглядел разочарованным, а потом снова начинал давить на меня.

Сначала на моём пути оказались логопеды и консультанты. Сайлас и Найл работали как одна команда: Сайлас старался помочь мне, подбадривая ласковыми словами, а Найл приставал к профессионалам, пока они не согласились встретиться со мной немедленно, просто чтобы отвязаться от него. Я знаю, что они сделали что-то хорошее, но, Боже, это было так тяжело, а временами казалось невозможным.

Следующим полем битвы Найл выбрал кулинарию. Он посвятил себя изучению моих любимых блюд, а когда миссис Грейнджер не могла с ними справиться, он готовил их сам, приходя с работы, и подавал сытное рагу, домашние пироги и тарталетки с заварным кремом. Одному богу известно, откуда он черпает свою энергию, но я хотел бы найти её источник, потому что иногда я чувствую себя слишком усталым, чтобы даже встать с постели.

Именно в такие дни он был особенно мил. Он терпеливо ждал, пока я позавтракаю, с той самой дружелюбной улыбкой на лице, которая каким-то образом заставляла меня есть, а потом укутывал меня и брал меня на долгие прогулки по всему поместью. Или, в те дни, когда я был слишком уставшим, чтобы двигаться, он сажал меня в машину и брал с собой, когда объезжал на ней все поместье, проверяя ход работ и заезжая к арендаторам.

Я тихо сидел с ним, слушая, как он низким голосом обсуждает дела, и ел тот кусок торта, который мне подсовывали, мои щеки пылали от ветра и холода. И постепенно я обнаружил, что снова могу переваривать пищу, как только мрачное присутствие Томаса сменилось стальной любезностью Найла.

Я сажусь, когда он начинает ходить по спальне. — Что ты делаешь? — В моём голосе слышится уверенность, и это захватывающе, но я держу её при себе, словно по глупой примете — вдруг она спугнёт заикание и оно вернётся.

— Я принёс тебе одежду, дорогой, — говорит он, бросая на кровать свои джинсы и старый свитер. Я постоянно ношу этот свитер, потому что он приятно облегает моё тело, даря тепло и призрачный аромат тела Найла. Я краснею, вдруг остро осознавая его рядом — сильнее, чем за все годы после моей подростковой влюблённости в него. Ту влюблённость резко разрушило одно откровение, когда мне было семнадцать, и с тех пор я прозрел. Очень надеюсь, что всё не начнётся заново — это последнее, что мне нужно после Томаса.

Это достаточно отрезвляющая мысль, чтобы вытащить меня из постели, и она усиливается, когда я замечаю своё отражение в зеркале, потому что, в самом деле, с какой стати Найлу вообще смотреть на меня дважды? Я всё ещё костлявый, хотя и немного пополнел, и мои волнистые волосы стали длиннее, чем когда-либо с тех пор, как я переехал к Томасу.

Я поднимаю руку, чтобы убрать растрепавшиеся пряди.

— Что случилось? — спрашивает он, всегда чутко улавливая, о чем я думаю.

— Может, мне стоит подстричься?

— Почему?

— Томас говорил, что я должен это делать. Он говорил, что длинные волосы выглядят некрасиво.

Он прищуривает глаза, но это единственный признак его волнения. — Ну, если этот говнюк сказал, что тебе следует подстричься, то, очевидно, это намёк на то, что тебе следует отрастить их такими длинными, что ты сможешь заплетать в них пальцы ног.

Я невольно смеюсь, и его глаза теряют свою холодную невозмутимость при упоминании Томаса и теплеют, когда он смотрит на меня. — Подстригай или не подстригай, — спокойно говорит он. — Это твои волосы и твоё тело, Ло. Делай с ним, что хочешь.

Я одариваю его лёгкой улыбкой и ограничиваюсь тем, что убираю часть волос с лица в пучок на макушке, прежде чем последовать за ним из комнаты. Я плетусь за ним по коридору наружу и хмурюсь, когда он начинает подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, к мансардным комнатам. — Куда мы идём? Я думал, мы собираемся прогуляться.

Он оглядывается, и в тусклом свете его голубые глаза кажутся тёмно-синими. — Нет. Я хочу тебе кое-что показать.

— О Боже, это ведь не п-п-порно, правда?

Он смеётся, и звук его смеха, густой и тёплый, разносится по лестнице. — Нет. Вот почему Бог изобрёл компьютеры и запертые двери. — Он делает паузу. — И носки. Я смеюсь, и он указывает на меня. — Пойдём, я покажу тебе.

Заинтригованный, я следую за ним, пока мы не оказываемся перед белой дверью. — Ладно, — говорит он, глубоко вдыхая, что является единственным признаком его нервозности. Он распахивает дверь и жестом приглашает меня войти. — После тебя.

Я смотрю на него и захожу в комнату только для того, чтобы остановиться как вкопанный. — Найл, — выдыхаю я. — Что это?

— Это твоя мастерская, — спокойно произносит он. — Где ты можешь снова начать реставрировать картины.

Я оглядываю комнату с большим окном, пропускающим тонны света. Мой взгляд скользит по огромному столу, на котором стоит дорогой на вид микроскоп, мольберту у окна и столу рядом с ним, на котором расставлены баночки с деревянными палочками и ватными тампонами. Шкафы от пола до потолка открыты, в них выставлены масляные краски, в стеклянных бутылочках они переливаются яркими красками. Я вдыхаю и уже ощущаю запах лака в воздухе.

Я замечаю картину на мольберте и подхожу к ней. — Господи, — инстинктивно восклицаю я. Это написанный маслом портрет старика, но это всё, что я могу сказать, потому что картина потемнела от слоёв грязи. Однако этому не удается полностью погасить злобу, пляшущую в его глазах.

Он кивает. — Я знаю. Очевидно, это один из предков Сайласа. Если он хоть немного похож на отца Сайласа, тебе, вероятно, будет жаль, если ты покажешь его миру, но реставраторы не могут быть разборчивыми.

Я поворачиваюсь к нему. — Вы, должно быть, потратили на это целое состояние. Как вы узнали, что купить?

— Я сделал несколько звонков, — беззаботно говорит он, и я сразу понимаю, что он сделал десятки звонков и, вероятно, доставал людей до смерти. Найл безжалостен, если делает что-то для того, кто ему небезразличен. Я знаю, что на меня распространяется эта ответственность из-за Гидеона, который острой занозой сидит у меня под кожей.

— Зачем ты это с-с-сделал? — Шепчу я.

Его взгляд смягчается. — Потому что это то, что у тебя хорошо получается, Ло. Ты всегда находил красоту во всем. Ты просто на какое-то время забыл, как это делается, когда жил среди уродства. Я думаю, тебе это нужно для души. — Он краснеет, будто сам себя удивил, затем улыбается и взъерошивает мне волосы. — Кроме того, ты окажешь Сайласу огромную услугу. У него тут целая куча этих уродливых старых педерастов.

Я пристально смотрю на него. Он знает, что я сделаю это, потому что это доставит ему удовольствие, и это шанс оказать услугу Сайласу, который дал мне всё и ничего не взял взамен. Однако я страстно желаю, чтобы хоть раз в жизни мне это не понадобилось. Что хотя бы раз Найлу не придётся спасать меня и заботиться обо мне, потому что теперь мы, кажется, привязаны к этим ролям, и ничего никогда не изменится.

Я возвращаюсь в настоящее и пожимаю плечами. — И вот так Найл вытащил меня обратно в мир живых.

Оз смеётся, но выражение его лица становится мягким. — И на этом всё?

Я киваю. — Это было нелегко. Я ходил к логопеду, которого мне нашли, но моим настоящим спасением стала эта картина. Я ругался и плакал из-за этой чёртовой штуки, но это был мой путь назад, и я им воспользовался. — Я делаю паузу. — Хотя, думая о предке, которого я обнаружил под грязью, я думаю, что все, возможно, пожалели бы, что я так беспокоился.

Он останавливается и обнимает меня, его маленькое тело сильное и тёплое. — Я люблю тебя, Майло, — горячо говорит он. — И ничто никогда этого не изменит. — Он делает паузу. — На самом деле, любить Найлла становится всё проще, чем больше историй ты мне о нём рассказываешь.

— Я не люблю его, — резко говорю я и решительно качаю головой, когда он смотрит на меня. — Я знаю, ты думаешь, что между нами что-то есть, но это не так. Я не тот, кого он ищет. Ему нравятся уверенные в себе люди, которые являются жизнью и душой компании. Он думает обо мне как о младшем брате. О ком-то, за кем нужно постоянно присматривать. О ком-то немного жалком, нуждающимся в спасении.

Он открывает рот, но на его лице ясно читается понимание того, что он не может поспорить с этим утверждением, а также лёгкий намек на жалость, поэтому я продолжаю. — Я не хочу, чтобы меня спасали. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось. Я больше ничего не буду делать, пока не увижу, как всё будет происходить. Я не люблю сюрпризов. В следующий раз, когда я пойду с кем-нибудь на свидание, я хочу, чтобы он был спокойным и непринуждённым. Я слишком долго находился во власти чьей-то воли, чтобы захотеть вернуться. Мне нужен ясный, безопасный и спокойный путь.

Я смотрю на море и красное небо и киваю, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Он смотрит на меня долгую секунду, но затем, к моему облегчению, кивает. Несколько минут мы идём молча, но мои слова, кажется, всё ещё развеваются на ветру, как дым.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87856/585597

Переводчики: Aida_Winter