Готовый перевод 2 Lily Morton - Milo (Finding Home 2) / Лили Мортон - Майло: Chapter 3

Глава 3

Он никогда раньше не проявлял ко мне интереса, так с чего бы ему начать сейчас?

Майло

Час спустя мы выезжаем на длинную подъездную аллею, ведущую прочь от дома. Найл ёрзает на своем сиденье. — Ты уверен, что у нас всё есть? — Ворчит он. — Или нам придется вернуться и начать выносить тяжёлую мебель?

Я фыркаю и оглядываюсь, чтобы проверить, как Кора устроилась в своём автомобильном кресле, но она уже спит. Оз клянётся, что машина творит чудеса, и я знаю, что в первые дни они с Сайласом катали её на ней по нескольку раз за ночь, чтобы она поспала.

— Малышам нужно много всего, — бормочу я. — Когда мы с Озом ходили гулять, у него были только ежедневник и бумажник. Теперь у него есть сумки, автокресла и всё такое прочее. Много-много всего.

По радио звучит песня Дэвида Боуи «Starman», и деревья отбрасывают тени на машину, когда она проезжает изгибы и повороты длинной, посыпанной гравием подъездной дорожки. Он замедляет ход, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как появляется его дом. В прошлом Вдовий дом использовался для вдовствующих членов семьи, которые после смерти своего мужа передавали главный дом наследнику и удалялись на покой, обычно в роскоши, в этот дом на территории.

Найл переехал во Вдовий дом на территории поместья в прошлом году, заявив, что, если останется здесь ещё на какое-то время, у него заведётся семья. Тем не менее, он по-прежнему ходит в главный дом за едой и кофе.

Ненадолго останавливаясь, чтобы открыть ворота с пятью перекладинами, мы въезжаем на переднюю площадку перед домом, и я с любопытством разглядываю его. Он сделан из того же камня медового цвета, что и главный дом, но был построен позже, и он совершенно очарователен. Он, кажется, вписывается в окружение леса, как сказочный коттедж, и архитектор, очевидно, подыграл этому, создав фронтоны и высокие дымоходы. Кажется, что он струится по всему пространству, которое занимает, а его сводчатые витражные окна весело мерцают в лунном свете.

Мы выходим из машины, и он лениво направляется к двери, чтобы открыть её, пока я забираю автокресло Коры. Я смотрю на него, когда он идет ко мне. — С нетерпением жду, чтобы увидеть, что внутри, — говорю я, пока он берёт сумку для подгузников и корзинку для Коры. — В последний раз, когда я его видел, он походила на место, где мисс Хавершем (Персонажка из книги Чарльза Диккенса «Большие надежды», чей дом был в запущенном состоянии. - прим.перев.) чувствовала бы себя как дома.

Он выглядит удивлённым. — Ты мог бы зайти в любое время.

Я быстро вмешиваюсь, чувствуя себя неловко, потому что мои слова прозвучали так, будто я напрашивался на приглашение и был задет, что его не получил. — Не имеет значения. Мне просто было любопытно. Ты же знаешь, как мне нравятся эти программы по ремонту домов.

— Ты и старики, — бормочет он. — Что ты находишь интересного в чужом доме, мне непонятно. Единственный дом, который меня интересует, — это мой собственный.

— У тебя нет души и воображения. — Я следую за ним в прихожую и оглядываюсь. — Ух ты. Это чудесно.

Пол в прихожей выложен состаренными каменными плитами, которые гармонично сочетаются друг с другом, а балки и деревянные элементы отделки обработаны пескоструйной обработкой, чтобы придать им натуральный сосновый цвет. Здесь тепло и уютно.

Он улыбается мне. — Прогуляйся по дому, пока я соберу остальные вещи.

— О, я помогу тебе, — поспешно говорю я, но он качает головой.

— Продолжай двигаться. Это может помочь ей уснуть, а это наша самая важная миссия на сегодня, товарищ.

Я качаю головой, но, когда он снова исчезает за дверью, принимаю его приглашение. Неся Кору в её автомобильном кресле, я поднимаюсь по ступенькам в просторный холл, выкрашенный в белый цвет, с пескоструйными балками. Напротив друг друга стоят два больших дивана из ткани французского серого цвета, перед ними низкий журнальный столик, на котором лежит огромная стопка нераспечатанной почты и пара газет, явно оставленных на середине чтения. Рядом с диванами находится большой камин с полкой из морского дерева, а в одном конце комнаты — комплект французских дверей, которые, очевидно, ведут в сад. Я подхожу и выглядываю, но слишком темно, чтобы разглядеть что-либо, кроме выложенного камнем внутреннего дворика.

Я возвращаюсь по своим следам и нахожу его кабинет рядом. Он тоже выкрашен в белый цвет, с книжными шкафами и столом, на котором разложена большая стопка карт. Посреди комнаты стоит огромный старый письменный стол, такой большой, что я не могу понять, как они протащили его через дверь. Я невольно задумываюсь, не вокруг него ли был построен дом. Стол завален почтой и картами. Я вдыхаю его сладковато-древесный аромат лосьона после бритья и закрываю за собой дверь. Я оборачиваюсь и подпрыгиваю, когда вижу симпатичную маленькую полосатую кошку, которая сидит в коридоре и смотрит на меня.

— Привет, киска, — говорю я тихо, чтобы не разбудить Кору. — Я и не знал, что у Найла есть кот. Разве ты не прелесть? — Я протягиваю руку, чтобы погладить её, но как только я подхожу ближе, она шипит и ударяет меня лапой по пальцам, прежде чем убежать.

— Пока, — тихо говорю я. — Приятно познакомиться.

Я иду по коридору, заглядывая в другие комнаты, и нахожу туалет на первом этаже и столовую, выкрашенную в серый цвет. В ней стоит стол, за которым могут разместиться десять человек, а к нему аккуратно придвинуты десять стульев, обитые дорогой кремовой тканью. Я качаю головой и иду дальше.

Последняя комната — кухня, и когда он возвращается, я стою в ней.

— Я только что познакомился с твоим котом, — весело говорю я. — Я и не знал, что у тебя есть домашнее животное, не говоря уже о таком психопате. Как мило.

Он краснеет, и я с ликованием наблюдаю, как краска заливает его щеки. — Да, я нашел её в лесу, когда она была котёнком, и я не мог оставить её там, — бормочет он. — Я всё время пытался отдать её людям, которые хотели завести кошку, но она никогда не была особенно общительной, и они, казалось, так и не прониклись к ней теплотой после того, как она удалила верхний слой их эпидермиса.

Как будто догадавшись, что мы говорим о ней, кошка заходит в комнату. — Привет, Дотти, — воркует он, широко улыбаясь ей. Кошка сразу же направляется к нему, издавая маленькие чирикающие звуки. Это довольно мило, и я сразу же хочу проверить, не перенеслись ли мы в альтернативную реальность, потому что ничего в Нейле никогда не говорило о доме в лесу и домашнем коте.

Я соглашаюсь на продолжение. — Дотти? — Твою кошку зовут Дотти (Означает «чёкнутая» в сленге. - прим.перев.)?

Он почёсывает в затылке, выглядя слегка смущенным. — Мою бабушку звали Дотти.

— Ее действительно так окрестили?

— Ну, при рождении её звали Дороти, но потом она сняла с себя всю одежду и голышом прошлась по дому, когда викарий пил чай, и мой отец сказал, что она совсем чокнутая. Имя прижилось. — Я смеюсь, и он улыбается мне. — Она тоже была довольно злобной, как и моя кошка Дотти.

— Только не с тобой, — говорю я, наблюдая, как он наклоняется, а Дотти тычется ему в руку, требуя объятий.

— Давай не будем говорить о ней, — быстро говорит он, когда она кладет лапы ему на колени и тянется поцеловать в подбородок. — Давай поговорим о войне, бедности или голоде.

— Это так мило, Найл. — Я достаю свой телефон. — Я должен сфотографировать это для Оза.

— Если ты нажмешь на эту кнопку, я убью тебя и позволю Дотти съесть твои останки.

Я моргаю. — Хорошо, это очень недвусмысленно. — Я оглядываю кухню. — Я думаю, что эта комната может быть моей любимой частью дома.

Это большая комната, достаточно просторная, чтобы в одном конце её, рядом с французскими дверями, стояли старый сосновый стол и стулья, и еще оставалось место для множества шкафчиков. Очевидно, на неё было потрачено много денег. Кремовые шкафчики блестят, а деревянная столешница сверкает на свету, отражая пескоструйные балки сверху. В одном конце находится барная стойка с двумя барными стульями из кремовой кожи и кофемашиной, которая выглядит так, будто может работать на диспетчерской вышке в аэропорту Хитроу. Стены снова выкрашены в серый цвет, и я задаюсь вопросом, много ли он потратил краски, потому что пока что единственные цвета, которые я видел, — это белый и серый, и один из них — оттенок.

Мое сердце жаждет какого-нибудь цвета, но потом я вспоминаю его ужасную реакцию на мой выбор цвета на чердаке и улыбаюсь ему. По какой-то причине он сбивается с шага, но приходит в себя и задумчиво оглядывает свою комнату. — Здесь мило. Ты же знаешь, я люблю красивые вещи.

Я смеюсь. — Я знаю, что главный дом заставляет тебя нервничать.

Он качает головой. — Все эти по-настоящему старинные украшения и картины. От них у меня чешется кожа. Я люблю, когда всё просто.

Я опускаю сиденье Коры на пол и потягиваюсь. — Я могу сказать это по цветам. Но это действительно прекрасный дом, — быстро говорю я, боясь, что обидёл его. — Я просто не уверен, что зашёл бы так далеко с ремонтом. — Я заканчиваю разминку и обнаруживаю, что он смотрит на меня, а точнее, на полоску кожи, виднеющуюся в том месте, где задралась моя футболка. Чувствуя себя немного неловко, я одергиваю её, и это движение, кажется, возвращает его внимание.

Он дёргается и, кажется, приходит в себя. — Почему бы ты не зашёл так далеко?

— Ну, это не твой дом, поэтому я удивлен, что ты потратил на него столько денег. Ты можешь посмеиваться над моими телепрограммами о ремонте, но теперь я знаю, что такое качество, когда вижу, и знаю, сколько оно стоит.

— Не мой? — В его голосе звучит удивление.

Я провожу пальцами по волосам, чувствуя себя неловко. — Ну, он принадлежит Силасу, и в какой-то момент снова перейдёт к нему.

Он качает головой. — Он мой. Сайлас подарил его мне, когда я вернулся сюда.

Я изумленно смотрю на него. — Он подарил его тебе?

Он улыбается и включает чайник, наклоняясь, чтобы погладить Дотти. — Да, он подарил его мне. Дела и всё такое. — Он достает из шкафчика две мятно-зелёные кружки и указывает на корзинку с разными сортами чая. — Выбери себе чай.

Я пристально смотрю на него. — У тебя есть ароматизированный чай?

— Это прозвучало так, как если ты вы заявил, что у меня в подвале прикованы люди.

— Это было бы более правдоподобно, чем если бы ты пил мятный чай, — сурово говорю я, и он фыркает от смеха. Я цыкаю на него, когда Кора ворочается. Мы оба замираем, затаив дыхание, пока она потягивается, вытягивая свои маленькие ручки, но затем она причмокивает губами и снова погружается в сон. Мы оба расслабляемся и улыбаемся друг другу.

Дотти подходит к ней и садится, загадочно глядя на неё.

— Она возненавидела меня с первого взгляда. Как ты думаешь, ей будет с ней хорошо? — обеспокоенно спрашиваю я, а затем смотрю, как кошка трётся о ногу Коры и облизывает ее пальчики. — Ладно, тогда только я, — сердито говорю я. Найл улыбается, и, взяв предложенную им чашку, я сажусь на табурет у барной стойки. — Значит, он просто подарил тебе дом? — Спрашиваю я, возвращаясь к теме.

Он проводит пальцами по волосам, выглядя немного неловко. — Да, несмотря на все мои возражения. Я ничего от него не хотел. Сайлас — мой лучший друг, и я был ему нужен. Когда он получил наследство, состояние было ужасным. Я помню, как мы приехали сюда после того, как было оглашено завещание, и его брат вернулся в Лондон. Это было шокирующе. Всё это место выглядело так, словно когда-то было заброшено. Его отец годами не занимался реставрацией, и коттеджи арендаторов разваливались. И он не оставил ему денег, чтобы он мог что-то сделать. — Выражение его лица мрачнеет. — Старый ублюдок. — Он пожимает плечами. — У меня была действительно хорошая работа в Норфолке, но я не мог оставить его со всем этим, поэтому остался.

— Готов поспорить, бесплатно.

Он выглядит немного смущённым. — Только комната и еда на несколько лет, пока он не встанет на ноги. — Он слегка вздрагивает. — Что было не очень приятно, если вспомнить, как плохо миссис Грейнджер готовила.

— Я никогда не понимал, почему все возражают против её блюд. Я знаю, что о её пирогах ходят легенды, но ее повседневная стряпня показалась мне вполне приемлемой.

— Это потому, что у тебя, наверное, есть какая-то железная оболочка в животе после детства, проведённого за поеданием еды Дерри. — Он улыбается при мысли о нашем старом поваре. — В любом случае, я остался.

— Но ведь у тебя есть семья и дом в Норфолке, о которых нужно подумать?

Найл — третий сын норфолкского землевладельца, и хотя его старший брат управляет семейным бизнесом, у Найла вс` еще есть доля в нем, и когда его отец умер, он оставил ему большой дом в георгианском стиле в Норфолке.

Он качает головой и усмехается. — Я продал дом своему брату, что позволило мне оформить это место в том декоре, который ты так явно одобряешь.

Я фыркаю, думая о сером и белом цветах. — Я в этом не уверен, — бормочу я. Я поднимаю на него взгляд. — Ты не хотел вернуться домой, к своей семье?

Он качает головой и выглядит слегка смущённым. — Нет. Не пойми меня неправильно. Я люблю их и всегда буду любить, но почему-то это место больше похоже на дом. Не знаю почему, но я здесь счастлив. Я не хочу переезжать. — Я открываю рот, чтобы согласиться с ним, но он вскакивает и относит чашки в раковину. — В любом случае, — оживлённо говорит он. — Сайлас настоял на том, чтобы передать дом мне. Сказал, что, по его мнению, я могу остаться здесь навсегда. И давай посмотрим правде в глаза, управление недвижимостью здесь — это грёбаная работа на всю жизнь.

Я улыбаюсь. Они были соседями по комнате в школе-интернате и университете, и Найл ближе к Сайласу, чем кто-либо другой. Моё настроение портится. За исключением моего брата. Он определённо близок с ним. Эта мысль заставляет меня вздрогнуть, но я прогоняю хмурый взгляд, когда вижу, что он наблюдает за мной со странным выражением на лице.

Я быстро встаю. — Давай искупаем Кору и уложим. Я вымотан.

Он кивает и послушно следует за мной, как очень большая собака.

***

Я не знаю, из-за того ли, что я так близко к нему и мы одни, или из-за того, что я выбит из колеи, но в ту ночь я целую вечность не мог уснуть, а когда наконец закрыл глаза, мне приснился тот момент, когда мне было семнадцать и он случайно разбил мне сердце.

Машина подъезжает к моему дому, и мама оборачивается, чтобы посмотреть на меня. — Ты уверен, что с тобой всё будет в порядке, дорогой? Я ненавижу оставлять тебя, когда тебе плохо.

— Я-я-я в порядке, — говорю я и делаю паузу, чтобы вдохнуть через нос и выдохнуть через рот, как меня учила Шейла, логопед. Когда я успокаиваюсь и мне кажется, что слова не душат меня, я улыбаюсь ей. — Со мной всё будет в порядке. Я не хочу, чтобы ты отменяла поездку. Это просто простуда.

— Ну, если ты уверен. — Она улыбается и убирает прядь волос с моего лба. Я хочу отметить, что мне уже не пять лет, но я не хочу ранить ее чувства, и я также не думаю, что выскажу все эти слова до конца выходных. — В любом случае, — радостно говорит она. — Гидеон и Найл приедут на выходные на встречу выпускников, так что я скажу им, чтобы они присмотрели за тобой.

— Мам, — тут же начинаю ныть я, чувствуя, как краснеют мои щеки. — П-п-пожалуйста, не делай этого.

— Мы опоздаем на паром, Моника, — быстро говорит мой отец. — Отпусти его. С ним всё будет в порядке.

Я одариваю его благодарной улыбкой, на что он отвечает подмигиванием, и быстро выхожу, пока она не передумала. Помахав им рукой, я смотрю им вслед, прежде чем повернуться к дому, чувствуя, как от волнения у меня скручивается живот и я покрываюсь испариной.

Найл там, и я проведу с ним все выходные. Я знаю, Гидеон будет ныть из-за этого, но я уверен, что Найл не будет. Он всегда так добр ко мне. Он очень спокойный, и когда мой брат сердится на мою запинающуюся речь, он затыкает ему рот. В прошлом месяце он послал его на хуй, если тот не может быть терпеливым. Я сиял, в то время как Гидеон был сердит.

Я иду по дорожке к парадной двери дома в георгианском стиле и вижу старый потрепанный «Фольксваген поло» Найла, припаркованный возле гаража. Я чувствую тепло на щеках и в паху. Это что-то новенькое. Я всегда любил Найла. Он был лучшим другом моего брата с тех пор, как тот в семилетнем возрасте уехал в школу-интернат. Найл обычно приезжал погостить у нас на несколько дней во время школьных каникул, и, будучи маленьким мальчиком, я ходил за ними повсюду, как щенок. Я краснею при мысли о том, как глупо, должно быть, выглядел, но он никогда не обращался со мной плохо. Напротив, он был добрым и заинтересованным, и с ним моё заикание всегда немного ослабевало.

Однако за последний год я обратил внимание не на его доброту, а на то, насколько он великолепен. Высокий, белокурый, с коротко остриженными волосами, подчёркивающими тёмно-синий цвет его миндалевидных глаз с длинными загнутыми ресницами. Он также длинноногий и ходит как пантера, которую я однажды видел в программе о дикой природе. Его внешность творит со мной странные вещи, и я был подавлен, когда мой первый эротический сон был о нем, и я проснулся в смятых мокрых простынях с тяжёлым сердцебиением.

В последнее время я всё чаще скрываю своё желание провести с ним время в тех редких случаях, когда вижу его, и притворяюсь незаинтересованным, когда он разговаривает со мной. Но я воспользовался возможностью провести с ним целый уик-энд наедине, не считая моего брата, притворившись, что у меня сильно болит голова. Я улыбаюсь. Миссия выполнена. Радуясь тому, что увижу его через несколько минут, я захожу в дом.

Вокруг тихо и пусто, и я хмурюсь. Интересно, пошли ли они в паб. Я надеюсь, что да, потому что, когда он выпивает немного, он становится очень ласковым, обнимает меня за плечи и ерошит мои волосы.

Я оглядываюсь по сторонам, размышляя, что мне делать, когда они вернутся, чтобы показать себя с наилучшей стороны, когда я слышу глухой стук наверху и хриплый смех, который, как я узнаю, принадлежит Найлу.

Я начинаю подниматься по лестнице, но что-то подсказывает мне вести себя тихо, поэтому вместо того, чтобы выдать своё присутствие, я осторожно поднимаюсь по ступенькам, стараясь на наступать на ту, что скрипит посередине. Раздается короткий стон и ещё один смешок Найла, и я понимаю, что они в спальне Гидеона. Я хмурюсь, вынимаю руки из карманов и вытираю вспотевшие ладони о джинсы.

Я начинаю спускаться по лестничной площадке к открытой двери спальни. Звуки становятся громче. Вздохи, стоны и ритмичный скрип пружин кровати. Я шаркаю кроссовками по ковру, как будто пытаюсь удержаться от того, чтобы не подойти к открытой двери, вся поспешность исчезла, сменившись страхом. Тем не менее, я подхожу к двери и, заглянув внутрь, потрясённо выдыхаю, эта сцен запечатлелась в моем мозгу, словно выжженная там.

Гидеон лежит на кровати совершенно голый. Он не замечает меня, потому что его голова запрокинута, и он — источник вздохов и стонов, потому что Найл у него между ног. Он опирается на руки, как будто отжимается, и входит в моего брата с такой силой, что шлепки эхом разносятся по комнате. Его ягодицы сжимаются, когда он двигается. Он смотрит на Гидеона сверху вниз, его глаза лениво прищурены, и они покрыты испариной. Его взгляд пристальный и горячий, а движения грубые и напористые, от которых у меня сводит яйца и болит живот.

Я не могу пошевелиться, захваченный невероятной горячностью этой сцены. Очевидно, было бы еще жарче, если бы под ним не лежал мой брат, но, несмотря на это, мне семнадцать, а Найл голый, так что я с твёрдым членом и разбитым сердцем наблюдаю, как они содрогаются и стонут вместе.

Я резко просыпаюсь, моё дыхание учащается, и мой член снова становится твёрдым при мысли о Найле. Я качаю головой. Не думаю, что в семнадцать лет я когда-либо думал, что он захочет меня в ответ больше, чем в двадцать семь. Зачем ему это? Мой брат великолепен и остроумен, и даже в подростковом возрасте в нём уже было что-то неуловимое, что сделало его звездой. Найл никогда бы на меня не взглянул.

Я просто хотел быть рядом с ним в то время. Однако они так и не узнали, что я был там. Я проскользнул вниз и отправился погостить к другу на выходные, но после этого я старался избегать его присутствия, как только мог. Сначала он был озадачен и почти обижен, но он был взрослым мужчиной и вскоре забыл об этом.

Несколько минут я лежу неподвижно, просто дыша и пытаясь вернуться к тому душевному состоянию, к которому я пришёл несколько недель назад, когда понял, что плыву по течению, ожидая, когда он наконец увидит меня. Это совпало с выходными, когда он уехал с моим братом, с которым до сих пор трахается. Я наблюдал через окно, как они смеялись вместе, такие весёлые и уверенные в себе, а на следующее утро проснулся с осознанием того, что он никогда не будет моим. Я принял решение двигаться дальше и попытаться найти кого-то своего. Кого-то доброго и спокойного, как я. Оставаться здесь наедине с Найлом, возможно, и вредно для моего плана, но я твёрдо намерен его придерживаться.

Не знаю, как долго я лежу в постели, размышляя, но тишина в комнате внезапно возвращает меня в настоящее. Здесь слишком тихо. Когда я ложился спать, меня убаюкивало тихое посапывание Коры. Сейчас ничего нет. Я вскакиваю со взвинченными нервами и бешено колотящимся сердцем и мчусь к её корзинке, аккуратно стоящей в углу комнаты, только для того, чтобы вздохнуть с облегчением, обнаружив, что она пуста.

Я дико озираюсь по сторонам, а затем останавливаюсь и смеюсь. Мой смех звучит в комнате громко, но о чем, чёрт возьми, я думал? Неужели я представлял, как она вылезает из постели и идёт выпить кофе? Со мной в доме есть еще один человек, у которого она, должно быть, и есть.

Я направляюсь к двери, но останавливаюсь как вкопанный, когда меня осеняет ужасная мысль. Найл зашел за ней, пока я видел его во сне. Я провожу руками по лицу и стону. Надеюсь, я не разговаривал во сне, что, как известно, случается. Как будто во сне мои губы произносят всё несказанное.

Я делаю глубокий вдох и качаю головой. Не думать об этом. Решившись, хотя всё ещё немного смущённый, я направляюсь в его спальню, но комната пуста. Я украдкой осматриваюсь. Это большая комната, оформленная в белых и серых тонах (разумеется), с видом на бескрайние поля. Приоткрытое окно впускает прохладный ветерок, который колышет занавески и заставляет их колыхаться. Я улыбаюсь, потому что Найлу всегда приходится держать окно открытым, когда он спит, независимо от того, насколько чертовски холодно на улице. На улице он чувствует себя как дома, словно в ловушке под крышей, окружённый кирпичами и раствором.

Кровать огромная и смятая, одеяло откинуто, как будто он вставал в спешке. Я вдыхаю сладковато-древесный аромат его лосьона после бритья и выхожу из комнаты. Спускаясь по лестнице, я слышу тихие звуки музыки, доносящиеся из кухни, и пробивающийся оттуда свет, ложащийся тёплыми полосами на прихожую.

Я направляюсь к двери, намереваясь отпустить остроумное замечание по поводу детского сна, но вместо этого застываю на месте. Из динамиков Bluetooth тихо звучит песня Эда Ширана «Perfect», причудливая и почти народная музыка, кажется, гармонирует с тишиной в доме, а Найл стоит посреди кухни, освещённый светильниками на шкафчиках. Он без рубашки, одет только в клетчатые пижамные шорты, которые низко свисают, облегая округлости его задницы. Свет золотит его, как будто его покрасили бледно-золотой краской. Он подчёркивает широкую грудь, покрытую светлыми волосами, и длину ног. Его босые ступни длинные и узкие, а руки и торс бугрятся мускулами, что свидетельствует об объёме физической работы, которую этот мужчина выполняет каждый день.

Прижатая к его груди, Кора кажется крошечной, как куколка. Завёрнутая в простыню с рисунком динозавра, она зарылась маленькой ручкой в его золотистые волосы и смотрит на него, пока он покачивается в такт сладкой песенке и напевает слова. Я наблюдаю, как она несколько раз сильно моргает, борясь со сном.

Он радостно улыбается ей. Вся энергия, которая, кажется, бурлила в нём днем, сейчас приглушена, сдерживается ночной тишиной. Он кажется каким-то более мягким, как будто его жёсткие черты растаяли, и я невольно вздыхаю. Если бы он был таким всегда, он был бы гораздо более доступным. Вместо этого он настойчив и уверенный, и заставляет меня чувствовать себя немного менее значимым.

Однако, должно быть, он слышит вздох, потому что вскидывает голову. Когда он видит меня, его улыбка исчезает, когда он оглядывает моё тело. Он медленно, подолгу смотрит на меня, и я чувствую себя неловко в своих старых леггинсах и застиранной обтягивающей футболке «Мистер нерях», которую мой брат купил мне много лет назад. Я не похож на него. У меня бледная кожа, и я скорее худой, чем мускулистый и золотистый. Мои волосы распущены по плечам и, несомненно, делают меня похожим на пугало.

Я нетерпеливо качаю головой от глупости своих мыслей. Это мы с Найлом. Он никогда раньше не проявлял ко мне интереса, так с чего бы ему начать сейчас?

Я заставляю себя улыбнуться ему. — Эд Ширан. Правда, Найл?

Медленно тьма в его глазах рассеивается, и он моргает, прежде чем принять почти смущённый вид.

— Это была единственная чёртова вещь, на которую она успокаивалась. Думаешь, Оз или Силас играют ей его?

Я пожимаю плечами. — Бог знает. Зная вкус Оза, скорее всего, это были бы «Slipknot».

Он ухмыляется. — Что ж, сегодня это рыжий певец. Да здравствует король Эд!

Я смеюсь. — Она тебя разбудила? Потому что я не слышал ни звука.

Он качает головой. — Она просто начала суетиться, когда я услышал её. Ты крепко спал. — Я сильно краснею, и мне хочется прижать руки к щекам. Его взгляд заостряется, но он ловко избегает этой мины. — Я думал, что дам тебе поспать. Она будет с тобой весь день. Мне кажется, будет справедливо, если я внесу свою лепту.

Я подхожу к чайнику и включаю его, чтобы приготовить чай, раз уж я проснулся. — Вообще-то, пока я думаю об этом, может быть утро, когда мне нужно будет, чтобы ты позаботился о ней. Это нормально?

Он кивает. — Конечно. Дай мне знать, а еще лучше, скажи Барб. Она напомнит мне. — Барб — его седовласая секретарша, деловая женщина. Она держит в узде весь персонал поместья, и у неё ум, как стальной капкан. Он с любопытством смотрит на меня. — Что ты делаешь?

Я возюсь с чайником. — У нас в гостях Симеон Фрит. У него есть несколько картин, и он хочет, чтобы я посмотрел на них, чтобы отреставрировать. Я сказал ему, что не часто путешествую, поэтому он приезжает сюда. На подготовку ушло так много времени, что было бы ужасно пытаться всё отменить.

Он задумчиво смотрит на меня. — Это тот парень, с которым мы смотрели Шекспира на озере?

Я киваю. Оз организовал эти весьма успешные вечера в прошлом году. Актёры приезжают к нам и ставят пьесу в обмен на проживание в доме. Посетители привозят с собой еду для пикника и устраивают посиделки под звёздами. До сих пор они пользовались огромным успехом, главным образом потому, что нам благоприятствовала английская погода. На одном из них я встретил Симеона. Он коллекционер произведений искусства, очень успешный человек лет под сорок. Мне было очень приятно общаться с ним, как только я преодолел свою застенчивость, и я с нетерпением жду встречи с ним снова.

Взгляд Найла заостряется. — Это тот, кто всю ночь игнорировал игру и пускал по тебе слюни?

Я хмурюсь. — Не было никаких слюней. Фу, это ужасно.

Его взгляд устремлён внутрь себя. — Я не знаю. Определенно, бывали случаи, когда я очень приятно обслюнявливал что-то.

Я мгновенно представляю, как он давится мужским членом и становлюсь пунцовым. К счастью, чайник выключается, и я отворачиваюсь, чтобы заварить ромашковый чай, но чувствую его горячий взгляд на своём лице.

Я поворачиваюсь к нему, слегка вздрогнув, потому что всего на секунду мне показалось, что он смотрит на мою задницу с голодным выражением на лице, но оно тут же исчезло, и я отбросил подозрения. Он укачивает Кору, всё ещё слегка покачиваясь в такт песне, а я ставлю его чай на стол.

— Зачем он приезжает сюда? — резко спрашивает он.

На секунду я не понимаю, о чем он говорит. И тут я вспоминаю. Симеон.

— Ну, он наверняка захочет показать свое искусство. Речь идет о больших деньгах.

— И он делает это сам? Разве такие шишки, как он, не приводят с собой свою свиту, чтобы вытереть ему лоб, принести шампанского и отделить красные конфетки «Скиттлс» от других цветов?

Я качаю головой, на моих губах играет улыбка. — Я думаю, ты говоришь о Римской империи. Или о ней, или о Мэрайе Кэри. — Он внезапно улыбается, и солнечное тепло его улыбки озаряет его лицо. Я чувствую себя счастливым, когда заставляю его улыбнуться. Я тут же отбрасываю эту мысль и отпиваю глоток чая. — Он сказал, что хочет еще немного поговорить со мной, — бормочу я.

Он поджимает губы. — Для этого у нас есть телефоны, — чопорно произносит он. Его взгляд заостряется. – Я не уверен, что хочу... — начинает он и замолкает.

— Не уверен, что ты что?

Он подскакивает, словно погруженный в свои мысли. Я смотрю на него с сочувствием. Он, должно быть, устал. Он так много работает.

Он качает головой. — Ничего, — говорит он. — Я просто веду себя глупо.

Разговор продолжается, но позже, когда я лежу в постели, мне интересно, что он собирался сказать о Симеоне. А ещё мне интересно, какой будет кожа на его груди под моими пальцами и языком, прежде чем я заставляю себя остановиться.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87856/585599

Переводчики: Aida_Winter