Готовый перевод 2 Lily Morton - Milo (Finding Home 2) / Лили Мортон - Майло: Chapter 4

Глава 4

Я не могу засунуть этого чёртика обратно в коробку.

Найл

У меня в руках полно сухих веток, когда подходит Фрэнк, один из моих людей. — Ты нужен, Найл.

— Нужен для чего? — Ворчу я, разгребая груду веток, которые мы только что спилили с деревьев в роще, и чувствую, как они слегка прогибаются. — Я должен помочь Филу найти дно его чайной фляжки?

Он смеётся. — Ты же знаешь, что он плохо начинает день без трёх чашек кофе.

— Я знаю, и у меня есть шрамы, подтверждающие это. — Я тяну снова. — Чёртовы штуки. На чем, чёрт возьми, они застряли? — Я поднимаю взгляд. — Скажи мне, что они застряли на неподвижном теле Фила, и я, чёрт возьми, взбодрюсь

— Уйди с дороги, парень, — говорит он, вежливо отпихивая меня в сторону. Он кивает на забор, ограждающий поле. — К тебе гости.

Я поднимаю взгляд, прикрывая глаза от палящего осеннего солнца. Затем выпрямляюсь так быстро, что чуть не падаю. — Чёрт! — Бормочу я.

Фрэнк ухмыляется и отпускает руку, которая только что спасла меня от того, чтобы я не упал. — Чуть нетерпелив, босс.

— Заткнись, — ворчу я. — Это моя крестница.

Он прижимает язык к щеке, явно стараясь не рассмеяться. — Да, конечно. Твоя крестница. Что ж, тебе лучше поторопиться, иначе этот симпатичный парень уведёт твою крестницу.

— Отвали, — бормочу я и ухожу, слыша его смех у себя за спиной. Я стараюсь не улыбаться, когда смех переходит в стон, когда он тоже пытается выбраться из-под веток. Я поднимаю глаза и вижу Майло, прислонившегося к забору.

На нём старые дырявые джинсы и ботинки на шнуровке до середины икры, красно-белая футболка и кардиган, застёгнутый на все пуговицы, а поверх накинута старая серая парусиновая куртка. Это должно выглядеть нелепо, но у него безошибочное чувство стиля, поэтому, что бы он ни надел, всё выглядит правильно. Он растрёпан, его бледные острые скулы покрыты румянцем, который, кажется, перекликается с оттенком листвы вокруг. Он словно хамелеон, принимающий цвета земли, которую я так сильно люблю, и становящийся единым целым с ней.

Я встряхиваю головой, отгоняя витиеватые мысли, и снимаю толстые рабочие перчатки, прежде чем засунуть их в задние карманы джинсов. Я смотрю на его тёмно-каштановые волосы, собранные в какой-то беспорядочный пучок, который я не нахожу таким очаровательным, как на самом деле, судя по моим тесным джинсам.

Я вздыхаю и тихо ругаюсь. Почему сейчас? Почему грёбаная вселенная решила подшутить надо мной именно сейчас, заставив меня внезапно заметить, какой он чертовски милый? Я много лет смотрел на него как на младшего брата. Того, кому я обязан такой же верностью и добротой, как своим собственным братьям и сёстрам. Может быть, даже больше, потому что что-то в Майло всегда просто взывало ко мне и затрагивало во мне то слабое место, до которого никто раньше не дотрагивался.

Я наблюдал за ним все эти годы и ощущал странную защитную привязанность к нему. Он всегда казался мне таким храбрым, справлялся со своими нервами и заиканием с таким достоинством и стойкостью. Гидеону всегда казалось непостижимым, насколько мягко я отношусь к его брату, почему я приветствовал его присутствие рядом с нами.

Простая истина заключается в том, что мне нравятся его остроумие, интеллигентность и резкость. Другие, казалось, не замечали этого, считая его глупым только потому, что он заикался. Даже сейчас люди видят, как он сутулится, чтобы скрыть свой рост, как краснеет, как часто делает паузы и запинки в речи, и считают, что ему нужна защита. Кажется, они никогда не замечают того, что замечаю я. Вспышка его глаз, когда кто-то ведет себя грубо, юмор, ярко сверкающий в этих коричневых глубинах, которые он не спешит показывать. Они не задерживаются рядом достаточно долго, чтобы преодолеть заикание и услышать скрытое за ним едкое остроумие.

После того как я привез его к себе домой в Чи-ан-Мор, я внимательно наблюдал за ним и заметил, как он медленно возвращался к жизни, словно растение, пускающее побеги сквозь холодную землю. Я отметил, что жизнь возвращается в его глаза, что он постепенно перестаёт заикаться и что с каждым днем он всё больше раскрывается, вылезая из своего панциря, как неуклюжая черепаха после зимней спячки.

Мне удавалось видеть всё это и относиться к нему как к младшему брату, пока однажды он не рассмеялся над чем-то, что сказал, и я не посмотрел на него. По-настоящему посмотрел на него. И как будто впервые я увидел блеск его каштановых волос цвета мускатного сахара. Я обратил внимание на его шоколадно-карие глаза с густыми ресницами, резкие черты лица, полные розовые губы и его застенчивую теплоту.

Я моргнул и сказал что-то шутливое, надеясь, что тяжёлое биение моего сердца — это просто одышка, но зная, что напряжённый член опровергает это.

С тех пор у меня такое чувство, будто с какого-то секрета сняли крышку, и я не могу вернуться назад. Я не могу засунуть этого чёртика обратно в коробку. Он мне больше не подходит, как и Майло не соответствует моим предубеждениям. Я пытался не обращать на это внимания, потому что весь этот гребаный сценарий напоминает что-то из сериала «Холлиоукс». Я спал с его братом, чёрт возьми. Я переспал с ним несколько месяцев назад, до того, как всё это началось. Как я могу сразу перейти от него к его младшему брату, который, я помню как, играл со своими игрушками? Я качаю головой. Возьми себя в руки, чёрт возьми.

В этот момент он поднимает голову, видит, что я направляюсь к нему, и улыбается. Его улыбки всегда кажутся мне немного загадочными, как будто на этих губах таятся секреты. Интересно, если бы я поцеловал их, смог бы я втягивать эти секреты в свой рот так, как я втягивал бы эти полные губы. Принять его улыбку в себя, как я бы принял его дыхание и слюну. Я сбиваюсь с шага и моё дыхание запинается, а он выпрямляется, озадаченно хмурясь.

В этом мое спасение, потому что застенчивому Майло никогда бы не пришло в голову, что, пересекая это поле, я думаю о том, чтобы трахнуть его. Он никогда бы в это не поверил, так же как никогда не поверил бы, что богатому придурку, пришедшему к нему в гости, нужно нечто большее, чем его мнение о каких-то дурацких картинах.

Я должен воспользоваться этой неосведомленностью и двигаться дальше, как я всегда и делал. Хороший секс и вперед, моя жизнь имеет простой ритм, который я люблю. Хорошие друзья, семья, еда, хороший дом и горячее, готовое к действию тело, когда я захочу. Жизнь прекрасна, и усложнение отношений с Майло может привести к катастрофическим последствиям, не в последнюю очередь из-за того, что я могу с ним сделать. У него потребность в безопасности и стабильности, это написано на его лице. Я бы растоптал это, уходя, как делаю всегда, но я не могу так поступить с ним. Он слишком много значит для меня, этот застенчивый, нежный мальчик, которого я знаю столько лет.

Преисполнившись решимости, я меняю выражение лица, когда подхожу к нему. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. Я говорю это слишком искренне, но он не обращает на это внимания, одаривая меня одной из своих широких улыбок.

— Мы приехали в гости. Коре захотелось подышать свежим воздухом, так что мы решили прогуляться.

Я улыбаюсь, потому что о любви Майло к пешим прогулкам ходят легенды. Казалось, ему понравилось, когда я таскал его за собой по всему поместью, чтобы вытащить из дома, и теперь он с удовольствием проходит много миль в любую погоду. Я часто буду видеть его в поместье и жалеть, что не могу присоединиться к нему и снова гулять вместе, слушая его тихий голос и заставляя его смеяться, наслаждаясь видом этой полуосторожной улыбки, расплывающейся по его лицу.

Я смотрю на малышку, завёрнутую в слинг, который Майло прижимает к туловищу, так что видны только её яркие глазки-пуговки, розовые щёчки и милая красная шапочка с помпоном. Я тянусь, чтобы провести пальцами по её мягкой, пушистой щеке, и незаметно вдыхаю запах детского шампуня, который остаётся на ней, вместе с его собственным тёплым ароматом лимона и розмарина, от которого он всегда пахнет как летний травяной сад.

Кора воркует и отчаянно извивается, когда ей удается вытащить крошечную ручку в маленькой красной варежке и помахать ею передо мной. Я наклоняюсь и хватаю её, издавая чавкающие звуки, пока она хихикает.

Я поднимаю глаза и всё ещё вижу сосредоточенное выражение его лица, и долгую секунду мы смотрим друг на друга, пока звуки бензопилы и крики мужчин на заднем плане не стихают, и остаемся только мы и тихий шелест ветра в кронах деревьев.

Я встряхиваю головой, чтобы прояснить мысли, и подыскиваю тему для разговора, которая не включала бы в себя фразу «Я бы хотел прижать тебя вон к тому дереву и наполнить своим членом». — Я опускаю взгляд на тканевую детскую переноску и нахожу ее.

— Что это? — фыркаю я.

— Это детский слинг, — терпеливо объясняет он.

Небольшая заминка в его речи сейчас едва заметна, но я всё ещё слышу ее. Он больше не сильно заикается, что свидетельствует о большой работе, проделанной с ним логопедами, но если прислушаться внимательно, то всё равно можно услышать затрудненные вдохи и запинки. Мне это нравится, потому что это делает его им. Такой тонкий, едва заметный признак того, что тихий человек так старательно скрывает, но это такая же его часть, как его выразительные глаза и травяной аромат. То, что я знаю его так хорошо, что могу сказать наверняка, даёт мне ощущение привилегии.

Я качаю головой, возвращаясь к разговору, а он смотрит на меня в ожидании, поджав губы. — Ты носишь мою крестницу в чём-то, что выглядит так, будто снято с гребаной вешалки для галстуков. Это, конечно, небезопасно.

— Она и моя крестница тоже, — терпеливо говорит он. — И да, это совершенно безопасно. Ты просто слишком заботишься.

Не только о ней, думаю я, глядя на его бледное, взволнованное лицо. Дерьмо!

Я напряженно думаю, что бы такое сказать, чтобы не пришлось вываливать язык и мычать, потому что рядом с ним я, кажется, снова становлюсь пещерным человеком. В моей голове всплывает образ того, как он на днях занимался йогой. Он лежал на коврике в гостиной, а Кора сидела в своем надувном кресле. Она был совершенно очарована, и я не могу её винить. Я никогда не видел, чтобы кто-то двигался так грациозно и так хорошо владел своим телом, принимая одну позу за другой. Его худощавое тело было покрыто мускулами и потом, что послужило основой для массированной мастурбации, которую, к моему стыду, я устроил потом в душе.

В то время он покраснел, увидев, что я наблюдаю за ним, и объяснил, что занялся йогой, потому что правильное дыхание помогает ему говорить.

Я смотрю в его тёплые карие глаза, которые с любопытством наблюдают за мной, в то время как его рука гладит Кору по спине, и меня охватывает странное желание. Я хочу участвовать в его жизни. Не так, как это делает старший брат, а так, как это делает мужчина, если он ему интересен. Я больше не хочу просто дразнить и шутить с ним. Я хочу узнать его так, как никто другой не знает. Я хочу знать, какие мысли мелькают у него в голове, и чтобы он поделился ими со мной, когда не сделает этого ни для кого другого. Я хочу быть в его жизни так, как никогда не хотел бы быть ни с одним другим мужчиной, даже с его братом.

Я ловлю себя на том, что открываю рот, и слова вылетают сами собой, не обдуманные и не подвёргнутые цензуре. — Ты научишь меня заниматься йогой?

На секунду воцаряется ошеломлённая тишина, и мириады мыслей мелькают на его лице, прежде чем оно принимает весёлое выражение. Я с трудом сглатываю.

— Почему? — он спрашивает, как и следовало ожидать.

— Э-ээ. — Я напряженно думаю. Я не могу сказать, чего я на самом деле хочу. Он мне не поверит, да и смысла в этом всё равно нет, потому что это ни к чему не приведёт. В данный момент я просто без ума от него, потому что это что-то новенькое. Меня никогда не привлекал никто из моих настоящих знакомых, кроме Гидеона. Тот факт, что это его брат, и это похоже на сюжет книги Миллса и Буна, означает, что я знаю, что это ни к чему не приведёт. Но все же, внутри меня есть тоска, которую я никогда раньше не испытывал, — желание познакомиться с этим очаровательным мужчиной, стоящим передо мной.

Я понимаю, что он всё ещё ждет, когда я заговорю и покраснею. — Э-э-э... Я просто немного в стрессе в данный промежуток времени. У меня всё болит, и я слышал, что йога может помочь с этим.

Его лицо тут же омрачается беспокойством. — Конечно, научу, — поспешно говорит он. — И ты знаешь, если у тебя будет стресс, ты всегда можешь поговорить со мной. Я не уверен, что смогу тебе чем-то помочь, но если я смогу чем-то помочь тебе, ты знаешь, я сделаю это в мгновение ока.

В этот момент мне так чертовски плохо, и в то же время тепло на душе от того, что я ему настолько небезразличен, что он так на меня реагирует. Но потом я напоминаю себе, что всё равно из-за него у меня стресс, так что мы можем заняться йогой вместе, чёрт возьми.

У меня странное чувство, что я становлюсь на путь, ведущий к тому, чтобы по-настоящему влюбиться в этого мужчину, и очень скоро я не смогу повернуть назад.

Майло

Я помешиваю суп минестроне в большой кастрюле на плите и подношу телефон к другому уху. — Ну, как твоя мама?

Оз вздыхает. — С ней всё в порядке. Она в прекрасном настроении, и операция прошла успешно.

— Тогда почему ты так тяжело дышишь?

— Потому что она настаивает на том, чтобы остаться в Лондоне. Она говорит, что все её друзья и сестра здесь, а до больницы легко добраться.

— Она права.

Он снова вздыхает. — Я знаю это. Она всегда права. — Я улыбаюсь при мысли о его маленькой, вспыльчивой матери. — Просто я хочу присматривать за ней дома.

— Но это то, чего хочешь ты, — мягко говорю я. — На самом деле дело не в этом, не так ли?

— Я знаю. — Наступает тишина, и я задаюсь вопросом, не обидел ли я его. — Ты прав, — говорит он. — Ты всегда прав.

— Ну, не всегда.

— В основном.

— Я согласен на это, — смеётся он. — Итак, когда вы вернётесь? — Нерешительно спрашиваю я.

— Как только она выпишется из больницы и устроится. Сайлас договорился с ними, чтобы мы могли убедиться, что у неё все готово дома. Мы не сможем вернуться раньше, поэтому я бы сказал, что у нас еще есть несколько свободных дней. Если я не хочу оставлять её одну, когда её не будет дома, мы приедем и заберем Кору с собой.

— Ну, это нормально.

— Это не нормально. Кора, наверное, забыла о нас.

Я смеюсь. — Не говори глупостей. Конечно, не забыла.

— С ней всё в порядке? — Что она делает?Расскажи мне всё.

— С ней всё в порядке. Она только что легла вздремнуть. — Я замолкаю. — Она ещё ребенок. Она почти ничего не делает, так что сколько ещё я могу тебе рассказать?

— Всё, — с жаром отвечает он, и я смеюсь.

Разговор переходит на работу, и в течение следующих десяти минут, пока я добавляю макароны в суп и хожу по кухне, мы обсуждаем дом и условия для съёмочной группы.

Наконец, убедившись, что мы на верном пути и бизнесу не грозит неминуемый крах, он меняет тему. — Итак, что ты делаешь сегодня вечером?

Я улыбаюсь. — Ничего особенного. Я готовлю суп.

— Боже мой. Твой минестроне?

— Его.

— Я его обожаю. — Он делает паузу, а когда снова заговаривает, в его голосе звучит лукавство. — Значит, ты готовишь Найлу ужин, когда он вернётся в дом, где вы живёте вместе?

— Я готовлю себе ужин, — терпеливо говорю я. — И делюсь этим с ним. Да. В доме, в котором он был так добр, что позволил мне остаться, потому что жить в моём собственном доме в настоящее время было бы всё равно что жить в морозильной камере магазина фермерских продуктов.

— Хмм.

— О, а потом я буду учить его йоге. Пока.

Я аккуратно кладу телефон на стойку и смеюсь, когда он тут же звонит снова. — Что?

— Ты обучаешь его йоге?

— Агась.

— Боже мой, почему меня там нет? Это настоящая пытка.

— Я уверен, что это будет не очень насыщенно событиями.

— Ты видел этого человека? Он высокий, крупный и, безусловно, совсем не гибкий. Это будет весело. О, заставь его принять позу на стуле. Сфоткай это и пришли мне. Сейчас по телевизору ничего смешного не показывают. К тому же, если он упадет, мы могли бы отправить это в «Вас сняли» и получить двести пятьдесят фунтов.

— Я не буду ничего снимать.

— Мы поделимся с ним выигрышем, — серьёзно говорит он и делает паузу. — Ну, мы дадим ему десятку за труды. Этого более чем достаточно.

Я слышу, как хлопает входная дверь, и знакомое тепло и предвкушение скручиваются у меня в животе при мысли о том, что я увижу Найла. Я подавляю это. — Я ухожу, — быстро говорю я. — Он здесь.

— Ладно, но помни, что поза «Собака мордой вниз» — это не сексуальная поза и не приглашение заняться сексом на парковке перед полными незнакомцами.

— Ты думаешь, что это смешно, но на самом деле это не так, — твёрдо говорю я и кладу трубку.

Я поднимаю взгляд, когда Найл неторопливо заходит на кухню. Он ужасно грязный, по его лицу стекает струйка грязи, что делает его немного похожим на статиста из «Храброго сердца». У него также царапины на руках, предположительно, от того, что он боролся с ветками. Я улыбаюсь, потому что Найл генетически не способен стоять в стороне и отдавать приказы, что сделало бы большинство людей на его месте. Вместо этого ему приходится вмешиваться во всё, что делают его подчинённые, и, как следствие, он обычно получает царапины или синяки, или и то, и другое. Однажды он сломал руку, пытаясь помочь кровельщику, и этот период бездействия был адским не только для него, но и для всех остальных, с кем он общался.

Однако одна из царапин выглядит очень глубокой, и не успеваю я опомниться, как пересекаю кухню и беру его за руку. Он выглядит испуганным, и на секунду мне кажется, что он собирается отступить, но он остается на месте и позволяет мне поднести еёк свету. — Рана действительно глубокая, Найл, — бормочу я, осторожно проводя по ней пальцем. Из раны сочится кровь, и выглядит она отвратительно. Он резко дергается, как будто я ударил его током, и я удивленно поднимаю на него глаза.

— Было больно, — хрипло произносит он.

— Ой, извини, — быстро говорю я. Его рука такая сильная, а кожа такая тёплая, что я неохотно отпускаю её и поднимаю на него взгляд. — Почему бы тебе не принять душ и не привести себя в порядок? Тогда я залеплю рану, и мы сможем заняться йогой, а потом ты сможешь поесть. Я делаю паузу. — Это если ты всё ещё хочешь заниматься йогой?

— Хочу, — быстро говорит он. Он шмыгает носом, и на его лице появляется страстное выражение. — Боже мой, это твой суп минестроне? — Я киваю, и он счастливо улыбается. — Обожаю его.— Он оглядывает кухню, залитую тёплым светом, на заднем плане играет музыка. — Как приятно, — медленно произносит он.

— Что?

— Возвращаться домой и находить тебя... — Кажется, он на секунду запинается, подбирая слова. — Я имею в виду, что приятно видеть, как готовится еда, а в доме горит свет. — Он выглядит почти застенчивым. — Обычно в доме темно. Я, конечно, не против, — быстро говорит он. — Мне нравится жить одному.

Я отступаю на шаг и улыбаюсь. — Конечно, тебе нравится. — Когда он колеблется, я жестом прогоняю его. — Иди прими душ. У нас нет неограниченного времени для йоги, потому что Кора скоро проснётся.

Он пристально смотрит на меня, что-то пробегает по его лицу, а затем он неловко улыбается и уходит. Когда я слышу, что включается душ, я убавляю огонь под супом и иду в гостиную. Я ранее был в главном доме, где взял свой и запасной коврик для йоги. Теперь я раскладываю их на ковре и приглушаю свет.

Я подумываю включить музыку и зажечь свечи, что я иногда делаю, когда чувствую стресс, но тут же отбрасываю эту мысль. Найл подумает, что я пытаюсь его соблазнить, и убежит. В моей голове возникает краткий образ дыры размером с Найла в двери и пыли на его пятках, и я немного грустно улыбаюсь, прежде чем заставить себя взбодриться.

Странно, но за последние несколько дней я почти почувствовал, что мы становимся настоящими друзьями, и мне это нравится. Раньше я всегда чувствовал, что я для него безликий элемент. Пережиток его прошлого. Тот, о ком он чувствует себя обязанным заботиться из-за Гидеона. Теперь я чувствую, что он видит меня, и это приятно, потому что мы на самом деле очень хорошо ладим. Я редко чувствую себя неловко в его присутствии, потому что знаю, что если я буду заикаться, он не будет возражать или смотреть на меня как-то странно. В конце концов, он видел меня в худшем виде.

Так что вместо этого за последние несколько дней мы много говорили обо всём на свете, пока ужинали. Он забавный, саркастичный и временами удивительно сентиментальный. Он такой уверенный в себе и почти жёсткий, что для меня стало откровением узнать, что его трогает музыка и что он терпеть не может смотреть программы о животных по телевизору, опасаясь, что они могут пострадать или умереть. На днях мне пришлось выключить «Супер ветврача», прежде чем он заплакал.

Шаги на лестнице отвлекают меня от моих мыслей, я поднимаю взгляд и с трудом сглатываю, когда он появляется в дверях, вытирая волосы полотенцем. Он без рубашки и в чёрных леггинсах для бега, которые облегают его длинные ноги. Приглушённый свет золотит его длинный торс и танцует на рельефных изгибах его таза. Несмотря на свой высокий рост, он на самом деле очень худощавый, с телом бегуна, что проявляется в его подтянутом брюшном прессе и длинных мускулистых ногах.

Я снова сглатываю и ухитряюсь сохранить невозмутимое выражение лица, так что к тому времени, как он опускает полотенце, я смотрю на него с обнадёживающе умиротворённым выражением лица. Оно слегка меняется, когда подходит ко мне, и я улавливаю аромат сладковатого шампуня, исходящий от влажных прядей его светлых волос. Он приглаживает волосы так, что они ложатся на аккуратный боковой пробор, который, я знаю, через несколько минут исчезнет, когда его причёска вернется к своему естественному беспорядочному состоянию. Однако тёмно-красный след на его руке напоминает мне о моей задаче.

— Дай-ка я взгляну на это, — бормочу я, беря его за руку.

— О, мне ничего не нужно, — беззаботно говорит он, пытаясь высвободить её.

Я свирепо смотрю на него. — Нет, нужно, — твёрдо отвечаю я. — С твоей работой это может очень быстро воспалиться. Ты много не наработаешь, если тебе придётся ампутировать руку из-за сепсиса.

— Не могу отделаться от чувства, что ты человек из тех, кто видит стакан наполовину пустым, Ло, — говорит он, и в голосе звучит весёлый подтекст.

— Ну, тогда ты точно тот, у кого он вообще пустой, потому что ты бы уже всё выпил, — парирую я.

Он громко смеётся и смотрит, как я подхожу к сумке для переодевания Коры и достаю маленькую аптечку первой помощи. Я открываю её и достаю пластыри, и он стонет.

— Ни за что на свете.

— Да, за что на свете, — говорю я, бросая пластыри «Мистер Бампер» на стол и снова хватая его за руку. — У тебя нет аптечки первой помощи, — ругаюсь я. — О чём ты только думал?

— Что мне уже не два года, — говорит он, извиваясь, когда я открываю упаковку и начинаю аккуратно накладывать пластырь на порез.

— Не будь ребенком. — Я кривлю губы. — В любом случае, все остальные парни будут завидовать твоёму пластырю «Мистер Шишка». — Вот увидишь, они все захотят такой же, — насмешливо говорю я, накладывая пластырь на порез и слегка надавливая.

Даже так он вздрагивает, и я успокаивающе глажу его по руке. Он содрогается, и это движение заставляет меня осознать, как близко мы стоим. Настолько близко, что я чувствую сладковато-древесный аромат его одеколона и тепло его длинного, стройного тела.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он наблюдает за мной, его глаза тёмные и загадочные, и я отскакиваю назад, как ужаленный.

— Йога, — пищу я и останавливаюсь, чтобы прочистить горло. Он молча наблюдает за мной, и я, собравшись с духом, указываю на коврик. — Ляг на спину, колени приподняты, ступни на полу.

Это звучит слишком резко, и я тут же краснею, когда он моргает. — Должен сказать, мне это говорили и раньше, но обычно не в такой манере, чтобы мне хотелось отдать честь первым.

— Тогда ты еще не жил, — язвительно говорю я.

Он ухмыляется, но грациозно опускается на мат. Я стараюсь не обращать внимания на то, что он лежит в свете лампы у моих ног, и сажусь на мат рядом с ним, скрестив ноги. — Это хороший способ расслабить мышцы перед началом. Тебе нужно лежать неподвижно, сосредоточиться на своём дыхании и чувствовать, как вес твоёго таза опускается на пол. — Он кусает губы с улыбкой в глазах, а я отрицательно качаю головой. — Закрой глаза, если это поможет.

Он закрывает глаза, что, безусловно, помогает мне, потому что теперь я могу глазеть на него сколько душе угодно. — Хорошо, — говорю я, поправляя свой член и жалея, что мой голос звучит так тихо. — Теперь тебе нужно подтянуть правое колено к груди и одновременно вытянуть левую ногу на коврике. Представь, что ты в коробке и твоя ступня упирается в стену, поэтому наклони её и оттолкнись от этой стены.

Он открывает один глаз. — На самом деле, я немного страдаю клаустрофобией. Это не тот расслабляющий образ, который я ожидал бы от йоги. Я представлял себе зажигательную музыку, свечи и песнопения.

Я мгновенно отвлекаюсь. — У тебя клаустрофобия? Как ты думаешь, почему? — Он открывает рот, чтобы ответить, но я качаю головой. — Нет, забудь об этом. Обычно я не так много болтаю во время своих сеансов. Просто успокойся и дыши.

— Это определенно говорили мне и раньше.

— Я вполне могу в это поверить, — отвечаю я язвительно. Я прошу его проделать то же самое с другой стороны, а затем заставляю его расслабиться и вернуться в исходное положение.

Дотти подходит к нам и с любопытством на нас смотрит, прежде чем решить, что раз Найл лежит на полу, значит, он теперь определённо её.

— Тьфу, Дотти, — протестует он. — Перестань меня облизывать.

— Я думаю, это, возможно, первый раз в твоей жизни, когда ты просишь кого-то остановиться, — говорю я, наблюдая, как он прогоняет кошку, но она возвращается и пытается наброситься на него, а он смеётся. Наконец, ей становится скучно, и она выходит из комнаты, помахивая хвостом и бросая на меня холодный убийственный взгляд.

Найл возвращается на своё место, и я улыбаюсь ему. — Хорошо, теперь ты перекинешь правую лодыжку через левое колено, поднимешь левое колено и прижмёшь его к груди.

— Это как чёртов твистер, — раздражённо говорит он. — Как это должно расслаблять?

— Это растягивает, — терпеливо говорю я. — Это лучше, чем дыба. Хотя, возможно, она помогла бы тебе хотя бы немного успокоиться. — Я смотрю на него сверху вниз, где он лежит с весёлым выражением лица. — Я уверен, ты думал, что сразу же примешь позу лотоса, но этого не может быть, потому что ты полный новичок и абсолютно ничего не знаешь.

— Не думай, что я не заметил, как сильно тебе понравилось это говорить, — мрачно говорит он, и я ухмыляюсь.

— Немного. Итак, позволь позвоночнику удлиниться вместе с дыханием и сосредоточься на нём.

— О, я что, должен дышать? Как это возможно, когда колено раздавливает мне грудную клетку?

— И все же ты умудряешься говорить.

Он фыркает. — Хорошо подметил.

Я ухмыляюсь и с тоской смотрю на то, как туго натянулись его штаны, обнажая великолепную задницу. Я подпрыгиваю, когда он кашляет.

— Когда мы сможем это прекратить?

— Извини, — говорю я взволнованно. — Осторожно выйди из этого положения и встань на четвереньки.

Он лукаво улыбается. — Вот теперь ты заговорил. Йога — это весело.

Я качаю головой. — Это йога, а не аудиенция у Джулиана Клэри (Джулиан Клэри - комик, который часто использует гей-шутки. - прим.перев.). Больше никаких двусмысленностей.

Он послушно встаёт на четвереньки, и я чувствую, как у меня во рту скапливается слюна. Я обхожу его, пытаясь придумать что-нибудь ужасное, чтобы мой член перестал твердеть. — Раздвинь пальцы, — приказываю я, наблюдая за его длинными сильными руками с растопыренными пальцами на коврике. — Теперь поднимайся через предплечья и подогни пальцы ног. Потом подними колени, выпрямляясь, и держи голову опущенной. Это поза собаки мордой вниз.

— Ты когда-нибудь думал о карьере сержанта по строевой подготовке? — бормочет он, выполняя мою просьбу.

— Нет, если они все такие же болтливые, как ты. Имей в виду, британскую армию, возможно, будет немного легче обучать. Дыши, сделай пять циклов дыхания.

Я наблюдаю, как он это делает, и замечаю, что его правое бедро слегка приподнимается. Не задумываясь, я подхожу к нему сзади и хватаю его за бёдра, чтобы стабилизировать и исправить его позу. Я осознаю, что это неудачный ход, только когда наклоняюсь вперёд, и его задница прижимается к моему паху, устраиваясь на моём члене так, словно он нашел себе пристанище, и заставляя его немедленно напрячься. На секунду я полностью забываюсь, теряясь в тепле и давлении на мой член, и слегка покачиваюсь, отчего мои глаза скашиваются. Он замирает совершенно неподвижно и, кажется, даже не дышит, что меня будит.

— Чёрт. Я так сожалею, — бормочу я, отступая назад. Он резко меняет позу и поворачивается ко мне лицом, полусогнувшись на коврике. Его лицо наполовину в тени, а глаза — тёмно-синие, и я краснею. — Это б-б-было очень плохо с моей стороны. Я так сожалею, — говорю я, чувствуя, что начинаю слегка заикаться, что ещё больше смущает меня.

Я с трудом сглатываю, и он тут же вскакивает на ноги, подходит ко мне и хватает за руки. — А я не сожалею, — хрипло говорит он. — Почему ты сожалеешь?

— Я-я- просто... — Я замолкаю и закрываю лицо руками.

— Потёрся о мою задницу?

Я киваю, и он поднимает руки, отнимая мои пальцы от лица. Он обхватывает ладонями моё лицо, заглядывая мне в глаза, его же глаза тёмные и горячие. — Я не сожалею, — отчётливо произносит он. – Майло, я... — он замолкает и качает головой, и я застываю в неподвижности, когда его голова наклоняется ко мне.

— Найл, — шепчу я, поднимая лицо и чувствуя, как горячая кровь бежит по моим венам. — Найл.

В следующую секунду мы отпрыгиваем друг от друга, как будто в нас выстрелили электрошокером, когда раздаётся звонок в дверь.

— Что за хрень? — выдыхает Найл. Я пристально смотрю на него. У него красные пятна на скулах, и он дышит так, словно только что пробежал дистанцию. Затем мы оба начинаем действовать, когда раздается высокий и пронзительный крик ребёнка.

— Чёрт, — говорю я, и Найл кивает. Жар отходит от его лица, и он проводит руками по глазам.

Я медленно вдыхаю, стараясь скрыть дрожь, пробегающую по моему телу, и успокоить мысли, которые бешено носятся в голове. «Он только что чуть не поцеловал меня?» — быстро сменяется на «Я убью того, кто стоит у двери».

Найл отступает назад. Он выглядит сердитым и помятым. — Ты откроешь дверь. Я принесу Кору.

Я киваю и иду к входной двери, слыша, как он поднимается по лестнице, а затем его голос мягко произносит: — Привет, Кора-Бора. Всё в порядке, малышка.

Я смотрю вниз на свой член, который всё ещё набух, и натягиваю на него футболку. Затем я распахиваю дверь и разеваю рот от удивления. — Мистер Фрит.

— Итак, Майло, я думал, ты собираешься называть меня Симеон.

Он стоит на подъездной дорожке, выглядя утончённым и крутым, и я прекрасно осознаю, что моя одежда измята, а волосы выбились из пучка. Я слышу шаги позади себя и вижу, как глаза Симеона скользят мимо меня и расширяются.

— Я чему-то помешал? — спрашивает он.

Я слышу, как кто-то резко втягивает воздух у меня за спиной, и начинаю говорить. — В-вовсе нет, — заикаюсь я. — Вы ничему не помешали.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87856/585600

Переводчики: Aida_Winter