Готовый перевод Converting Words. Maya in the Age of the Cross (by William F. Hanks) / Преобразование слов. Майя в эпоху Креста (автор Уильям Ф. Хэнкс): 60. 8. The Canonical Word_6854

Каноническое слово

. . . para confirmarse en la ley de Cristo, y para hacerse nuevos hombres,
y capaces de muchos bienes espirituales que ahora no alcanzan . . .
códice franciscano, siglo XVI

. . . дабы утвердиться в законе Христовом, сделаться новыми людьми и обрести способность к множеству духовных благ, которые ныне им недоступны . . .

Доктринальные работы миссионерских переводчиков — катехизисы, исповедальное наставление, наставление на служение больным и проповеди — образуют обширный корпус текстов, который, по сути, так и не стал предметом серьёзного исследования за пределами научных вступлений и комментариев Рене Акуньи (1996, 1998). Насколько мне известно, ни один из ученых не попытался сравнить опубликованные доктринальные материалы или установить их связь с другими колониальными текстами на языке майя.

И тому есть несколько возможных объяснений. С одной стороны, ученые, задействованные в анализе текстов на языке майя, изучали иные темы. К этим темам можно отнести управление на уровне региона или города (см. работы Барреры Васкеса, Окоши, Кесады, Рестолла и Ройса в цитируемых источниках) и запрещенную литературу майя, в которой выискивали свидетельства самобытности голоса народа майя (см. Баррера Васкеса, Эдмонсона и Ройса).1

Фэррис (1984) выступает за то, что в изменениях культуры майя стоит обратить особое внимание на централизацию евангелизации, однако она не ставила целью проанализировать документы на языке майя в отношении лингвистических особенностей. Если принять во внимание, что посещение церкви носило нерегулярный характер, как сетовал Когольюдо, а обращения в христианство зачастую были поверхностными, то подобное невнимание к языку может показаться оправданным, особенно, учитывая, что катехизические поучения на языке майя отмечены ошибками в правописании, неологизмами и другими странностями. Полностью основанные на миссионерских шаблонах, укорененных в европейском христианстве и написанных на причудливом наречии языка майя, катехизмы могут показаться скорее пережитками бесполезного проекта.

Я же полагаю, что такое понимание истории во многом ошибочно. Как мы видели, Акунья (1984) предположил, что именно отношение к доктринальной литературе сделало словарь из Мотуля calepino (фолиант - перев. с итал.) (см. стр. 164), то есть, пластом литературы, в котором использовался язык, закрепленный в словаре. Я полагаю, что в этом Акунья прав. Однако существуют другие причины посмотреть на данный набор жанров как на ключевой в формировании колониального дискурса.

Во-первых, доктринальный дискурс напрямую воплотил в жизнь новую форму языка майя; катехизисы были написаны на языке майя, а не только о майя. Во-вторых, доктрина была авторитарной, с обязательным официальным одобрением, приведением в исполнение и способами воздействия: мера истины при таком режиме веры, когда ложь является поводом для наказания. В-третьих, переводы основных молитв и литургических текстов повторялись бесконечно много раз во всех покоренных частях колоний и за их пределами.

В-четверых, доктринальные тексты представляли собой сценарии, по которым говорили не только с новообращенными Indio, но сами они читали утром и вечером в обычные дни и особенно в церковные праздники. Только благодаря этим текстам у нас есть основания думать, что лингвистические работы непосредственно влияли на сам язык майя. Иначе они представляли бы собой разрозненные упражнения в сборниках, возможно, навязанные другим миссионерам, не владевшими языком майя, но, без сомнения, не имели большого значения для общения носителей языка майя. С помощью вынужденных повторений практика вероучения и закрепляла переводческие решения миссионеров как нормативные и способствовала распространению предложенной ими языковой модели.

В-пятых, guardianía совпала с cabildo как форма управления. Связь между guardián, maestro и escribano была прямой. Различные должностные лица, выполнявшие обязанности своего рода «фискальных помощников», обеспечивали соблюдение вероучения, и миссионеры становились подписантами или названными свидетелями во многих важных событиях, проводимых в городах. Таким образом, молитва и религиозные традиции способствовали бы накоплению значительного социального капитала в городах.
\
Наконец, круг Indios, вовлечённых в изучение катехизиса, был весьма широк: новообращённые должны были усвоить основные положения веры и молитвы до крещения, если достигали соответствующего возраста (Тораль, Avisos 1563, 26).2 Тем, кто был слишком стар, чтобы заучивать религиозные тексты, достаточно было знать, как правильно соглашаться и не соглашаться с утверждениями, относящимися к вере. Для всех остальных, детей и взрослых, религиозное учение стало необходимым условием для вхождения в таинство крещения и далее во все остальные таинства.

(Несмотря на широко известную практику массовых крещений на ранних этапах миссионерской деятельности, истинное крещение всегда подразумевало добровольный отказ новообращенных от своих божеств в состоянии чистосердечного раскаяния; см. предыдущие главы 5 и 6). Принимая во внимание все эти причины, доктринальный дискурс занимал центральное место во всем миссионерском проекте, и он лежит в основе формирования дискурса, в рамках которого образовывался колониальный язык майя.

Существуют две характерные особенности доктринального языка, которые заслуживают здесь особого внимания. Первая указывает, что данные тексты являются, фактически, сценариями, предназначенными для многократного использования.

И практически все они содержат местоимения первого лица (я, мы) и другие индексальные выражения (сегодня, здесь), отсылка к которым может быть установлена только при устном произнесении молитвы. Каждый раз, когда читается Символ веры, слова «я верую» относятся к новому говорящему. Как я указал в главе 4, это является противоположностью нотариальных жанров таких как, письма и земельные отчеты, где все указательные элементы строго закреплены и сохраняют постоянную отсылку вне зависимости от того, кто, когда и где читает документ.

Впоследствии на нотариальный текст можно ссылаться, но его повторное оформление не допускается. В отличие от него, молитвы представляют собой бесконечную серию эмпирически сложных спектаклей, в которых схематично представлены место, намерения и чувства задействованных участников. Молитва не описывает мир, однако создает его и занимает в нем определенное место или выказывает к нему отношение. С помощью молитвы семантические поля, подобные изложенным в главах 5 и 6, становятся для молящегося реальностью.

Вторая особенность молитв состоит в том, что они модульные по форме. Их можно легко разбить на части и позже перенести в другие жанры. Не только формулировки основных молитв перешли в диалогические части катехизиса, в исповеди и проповеди, но также, как мы увидим в следующих главах, фрагменты молитвы появляются в других жанрах за пределами миссионерской деятельности.

А эмоциональное состояние раскаяния при мольбе о милосердии и прощении возникает не только в дискурсе молитвы, но и нотариальных текстах. Иными словами, значительная часть дискурсивной силы религиозного языка заключалась именно в его способности к рассеиванию, и распространение языка принесло с собой соответствующее распространение смысловых структур.3 Канон истинной молитвы стал источником переосмысления дискурса за пределами церкви или монастыря.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87871/587691

Переводчики: sv_smolenskaya