Готовый перевод Converting Words. Maya in the Age of the Cross (by William F. Hanks) / Преобразование слов. Майя в эпоху Креста (автор Уильям Ф. Хэнкс): 78. The Sadness of the Christians_37419

ПЕЧАЛЬ ХРИСТИАН
Приход христианства стал для народа майя источником страдания и отчуждения. Это означало, что собственные ритуальные практики потеряли статус законности, — их безжалостно отменяли, отказывали в истинности веры и ассоциировали их с врагом, то есть, с дьяволом. Все миссионерские учения противоречили местной религиозной системе и исключали ее, даже когда они обе, казалось, случайно совпадали по форме символов.10 Однако печаль, принесённая христианством, объяснялась не только разрушениями, которые оно вызвало и оправдывало среди майя.



«» —

Она проникла гораздо глубже, потому что затрагивала реальную судьбу христианина, живущего в Долине слез, — раскаивающегося перед Богом за проступки, совершенные из слабости или хитрости дьявола. Как мы видели в словарях и многочисленных примерах в doctrinas, чтобы стать христианином, нужно было сформироваться по эмоциональному лекалу, состоящему из угрызений совести, раскаяния, слез и мольбы.

Поэтому в ряде отрывков, где в «Книгах Чилам-Балам» описывают приход христианства, это сделано через слова плача в прошениях и молитвах. Обратите внимание, что в нижеследующем отрывке из «Кодекса Переса» (стр. 170, строки 7–8) прямая связь, установленная между словами плача и истинным Богом, — это один из эпитетов, относящихся к христианскому Богу:

Yokt uba inthan cen Chilam Balam Мои слова выплакал, я, являющийся Чиламом Баламом
Ca in tzolah u than hahal ku Когда я объяснял слово истинного Бога
Yunbi hunac tzuc ti cah Господь сплотил в городе.
(Мирам и Мирам 1988, 3:127)

Форма yumbi(l) является одной из богатого перечня слов, относящихся неизменно к христианскому Богу. Она морфологически схожа со словом mehenbil ‘сын’ как в крестном знамении, yumbil, mehenbil, espiritu santo ‘Отец, Сын, Святой Дух’.
Книга из Чумайеля содержит, насколько я знаю, наиболее полное выражение страдания, происходящего по вине христианства. Здесь мы сталкиваемся с той версией христианства, которая далека от даров благодати и ближе к реальности угнетающей колонизации.

Принятие новой веры означало дань, нищету, притеснение, сожжение городов и подневольную службу испанцам. Бесконечная череда несчастий в нижеследующем примере продолжает описание жителей колонии как u antachristoil yokol cabob ‘антихристов мира’, как злодеев и кровопийцев бедного maseual ‘простого народа’.

1 . . . ca oci numya: ca oci Christianoil: Вот, когда пришли страдания:
когда пришло христианство:
2 tumen lay hach Christianoob: потому что истинно христиане:
3 ti uli yetel hahal ku: hahal Dios они прибыли с истинным Богом: истинным
Dios

4 heuac u chun numya toon: но это было начало страданий для нас:
5 uchun patan uchun limosna: начало дани, начало подаяния:

6 uchun hoc mucuuc tza uchun dzon bacal tza:
7 uchun toc luksah: u chun dzal pach: p’ax
начало тайного разлада, начало жестокого разлада:
начало пожаров: начало угнетения: долг

8 u chun ca ca tza: uchun numsah ya: начало нашего разлада: начало наших страданий:
9 u chun toc luksah начало пожаров

10 uchun meyahtabal espanolesob yetel ah kinob:
11 umeyahtabal Batabob: umeyahtabal camsahob
12 umeyahtabal fiscalob tumen mehen palalob: upalil cahob
(Мирам и Мирам 1988, 1:60, строки 11–25)

начало служения испанцам и священникам:
служение Batabs: служение учителям
служение fiscales маленькими детьми: детьми городов

Многие бедствия, принесенные христианским Богом, выражены в параллельных двустишиях: где первая часть идет на языке майя, а вторая является испанским эквивалентом. В строке 3, например, выражение hahal ku hahal Dios написано в знакомом двуязычном паттерне сопоставления, расположенном рядом друг с другом (в той же форме, наиболее типичным образцом которой является двуязычный словарь). Такую же структуру мы видим в строке 5, где слово patan ‘дань’ объединено в пару со словом ‘limosna’ ‘подаяние’, и оба означают бедность.

Я понимаю пожары в строках 7 и 9 как пожары, относящиеся к сожжению костей, книг, домов и городов, которые устраивали миссионеры во время процесса reducción. В последних трех строках говорится о труде в служении испанцам, священникам, batabs, учителям и fiscales, всем представителям власти в pueblos reducidos. Каковы бы ни были обязанности этих служащих, здесь они стали теми, кому надо было прислуживать. Глагол meyahtabal создается из корня meyah ‘работа’, далее он ставится в переходную форму [-t-], чтобы получить ‘служить, работать на’, а затем в пассивную форму [-abal], чтобы получить ‘быть обслуженным, на тебя работают’. Те, кому прислуживали, перечислены в ранговом порядке, начиная с испанца до местного fiscale и должностей в правительстве (испанец, batab, fiscale), чередуются с должностями в миссиях (священник, учитель, fiscale).

Как мы увидели, сферы управления, в действительности, пересекались с областями миссии, и подобные отрывки воплощают эту взаимосвязь в самой форме дискурса. Последние упоминания детей соединяют обе сферы, поскольку имеются в виду дети, которые служат фискальным служащим, и дети, которые являются студентами учителей в строке 11. Если мы рассмотрим вышеприведенный отрывок в рамках того, что нам известно о работах в процессе reducción, то можно сказать, это блестящий анализ изъятия ресурсов и управления в pueblo reducido.

В период reducción и люди, и места были переименованы. Крещение становилось порогом нового рождения через новое имя. Мы наблюдали, как новым христианским именам уделялось внимание в доктринальных диалогах (глава 8), и как неизменно их использовали во время подписания нотариальных документов в качестве официальной формы имени (главы 9, 10). Именно эта практика описывается в следующем отрывке, также из «Книги из Чумайеля» (стр. 78, строки 17 ff).

Buluc ahau ukaba ukatunil Buluc Ahau было имя katun
hauci u maya kabaob maya uinicob Имена майя у людей майя отбросили в сторону
Christiano u kabaob Их имена [стали] христианскими
(Мирам и Мирам 1988, 1:99)
Глагол hau(ci) ориентировочно переводится как ‘отложить в сторону, отвернуться от’.
У него есть производные, означающие ‘доходить до конца, раскаяться, отменять (долг)’.

СЛОВА ПРОРИЦАТЕЛЯ
Среди известных текстов, которые повторяются в нескольких КЧБ, встречаются предсказания, особенно, слова самого Чилама Балама. Следующие четыре примера показывают варианты его слов в «Книгах из Чумайеля и Тизимина», и «Кодекса Переса». В первой книге, из Чумайеля, якобы цитируется великий Чилам, который заявляет, в прошедшей форме, что он изъяснил слово ‘Всемогущего Истинного Бога на земле’. Связь слова ku ‘Бог’ с истиной, и с формой tuçinil ‘всемогущий (распростертые руки)’ укоренилась в классической молитве persignum (см. главы 1, 8). Чилам Балам сам говорит на языке майя reducido в этом отрывке:

C en Chilam Balam Я, Чилам Балам
Ca in tzolah u than hahal ku (Когда) я рассказывал о слове истинного Бога
Tuçinil e y okol cab e Всемогущего на этой земле.
(Эдмонсон 1986, строки 578–580)
В последующих отрывках его предсказание повторяется практически слово в слово в «Книгах из Тизимина и Чумайеля». Обе книги достаточно близки, чтобы говорить об одном и том же тексте, однако существуют небольшие различия между ними.
ТИЗИМИН

1 U profesia Chilam Balam
Tix kayom Cabal Chen Mani
Предсказание Чилама Балама
его будут петь в колодце Мани

2 Oxlahun Ahau uhetz’ iuil katun Тринадцать Ahau [было] местом katun
3 Ualac uil Ytza
Ualac uil tan cah e Yum
Пусть Итца встанет
Пусть его поднимут перед городом, Отец,

4 Uchicul hunab ku canal Знак Единого Бога свыше
5 Ulom uaom che Etsahom ti cah e
Крест [дословно ‘вертикальное дерево’] прибудет Они поставят его в городе,
6 Uchebal u sashal yokol cabe Yum
(Эдмонсон 1982, строки 3951–3965)

ЧУМАЙЕЛЬ
Чтобы мир был освещен Отцом
1 Ualac uil ytza Пусть Итца встанет.
2 ualac uil tan cah e Пусть встанет в городе.
3 Yum e Отец,
4 u chicul hunab ku canal знак Hunab Ku на небесах.
5 hulom uaom che Крест (вертикальное дерево) должен прибыть.

6 Etçahan ti bal cah e Его поставят в мире,
7 uchebal u sashal yokol cab e чтобы осветить землю,
8 Yume e Отец.
(Эдмонсон 1986, строки 501–507)

В строке 5, в «Книге из Тизимина», написано etsahom ti cahe ‘должно быть помещено в городе(ах)’, а в «Книге из Чумайеля», в строке 6 говорится etçahan ti balcahe ‘помещено в материальном мире’. В первом варианте используется что-то вроде формы будущего времени в сослагательном наклонении, как описывал Коронель в своем arte, а во втором варианте — это деепричастие состояния. «Книга из Тизимина» заканчивается словом yum ‘Отец’, а в «Книге из Чумаеля» написано Yume ‘Отец’. В заключительной части обоих текстов идет отсылка к христианскому проекту освещения мира (вспомните описание миссионеров в петициях 1567 года, которые обсуждались в главе 10). Оба текста ссылаются на ‘знак единого Бога’, что является повтором первой строки в молитве persignum, Tumen uchicul cilich cruz ‘знаком святого креста’.

Следующий пример, из «Кодекса Переса» (стр. 73, строки 22–30), близко связан с предыдущими отрывками по содержанию и выбору слов, но написан в повелительном наклонении. Чилам Балам говорит людям, что знак единого Бога пришел, и что они должны боготворить его, Бога с небес, истинного Бога.

1 La u chicul hunab ku canal talane Вот знак Единого Бога, пришедший
свыше,
2 la akulteex ah itzaexe Кого ты будешь боготворить, Итца,
3 ca a kulte helelae u chicul ku likul Поклонитесь сегодня знамению Бога, нисходящего с небес
4 ca a kulte tu hahil auolah Поклоняйтесь ему в истине вашего сердца
5 ca a kulte hahal kue11 Поклоняйтесь истинному Богу!

6 oces tauol uthan hunab ku tali canal . . .
Верьте в слово Единого Бога, пришедшего с небес
7 yoktuba inthan cen Chilam balam Мои слова плачут, я, Чилам Балам,
8 ca tin tzolah u than hahal ku Когда я объясняю слово истинного Бога,
9 licil in binel hun tzuc ti caah Когда я иду на собрание города,
10 u than hach hahal kue Слово настоящего истинного Бога
11 ti bolon pis u habil hun ahau uale. На девятый год одного ahau.
(Мирам и Мирам 1988, 3:67)

В тексте несомненно миссионерскими словами говорится, что люди должны принять другую веру: oces tauol ‘прими (его) в свое сердце’. Повторяя в строках 7–8 те же самые строки как в отрывке из «Кодекса Переса» на странице 351, этот абзац продолжается описанием речи предсказателя как ‘плачущие слова’, что вновь вызывает печаль. Независимо от того, был ли этот предсказатель священником майя до завоевания или нет, на мой взгляд, не вызывает сомнение то, что автор этих слов уже погрузился в процесс reducción и подвергся воздействию языка майя reducido.12

Можно возразить, что слово hunnab ku ‘единый Бог’ может относится помимо Бога также и к нехристианскому божеству, и если это так, наше прочтение вышеизложенных абзацев меняется кардинально. Даже если это возможно в теории, то на практике — маловероятно. Отрывок ниже, также из «Книги из Чумайеля», поддерживает христианское прочтение абзаца ясно и недвусмысленно.

1 Hunnab ku tusuhuyil hunab yglesia, Единый Бог в своей святой единой церкви,
2 Ti auati Там было объявлено,
3 la uyub uthan uyumil caan Услышано было слово Господа небес
4 Uyumil yokol cab, Господа мира (над землей),
5 Binix okomac yol balcah tusinil Весь материальный мир погрузится в печаль
(Брикер 1990, строка 2899 ff.)

Мы не только снова встречаемся с упоминанием печали, но и ясно прослеживается отсылка на hunab yglesia ‘единую церковь’ в первой строке. Повторение прилагательного hunab ‘единый’ ставит в этой строке элемент ku ‘Бог’ в параллельную позицию по отношению к слову yglesia ‘церковь’ — в данном случае Бог един в церкви. Далее следует призыв к людям принять веру единого Бога, сошедшего с небес. Выглядит так, будто отсылка к единому Богу в первой строке вызывает полутень связанных терминов — церковь, небеса и земля, раскаяние и материальная реальность (в противопоставление духовной), охваченные распростертыми руками tusinil ‘цельность, все’.


«» —

Следующие два примера, первый из «Книги из Тимизина» и второй из «Кодекса Переса» (стр. 168–70), усиливают этот призыв приобщиться к вере. Они практически идентичны в выражениях: ‘Забудьте своих отверженных (ahauai) богов, своих потерянных (satai) богов и поклоняйтесь истинному Богу (вместо них)’.

ТИЗИМИН
1 tubes ahauai asatai kul e Забудьте своих исконных богов, своих потерянных богов
2 la akulte uhahil ku lo e Потому что вы можете поклоняться истинному Богу
3 tulacal yanil ah tepal e Всё (это) есть Величество
4 yum yah ch’ab uti tusinil e Господь, Создатель всего
(Эдмонсон 1982, строка 1220)

КОДЕКС ПЕРЕСА
1 Tubes ahauay yetel a satay kue Забудьте своих исконных богов, своих потерянных богов
2 la akulte uhahil ku loe Потому что вы можете поклоняться истинному Богу
3 Tulacal yanil ah tepal Всё (это) есть Величество
4 yum yah cha’kulil tusinile Господь, Создатель всего
5 Interpretacion Интерпретация

6 “. . . aborreced ya vuestros dioses “Уберите теперь своих богов
7 olvidad los que ya son fundibles Забудьте тех, кого уже не существует
8 adorad todos el Dios de la verdad Все поклоняются Богу истины
9 que está poderoso en todas partes y Кто всемогущ во всем местах и
10 que es criador de todas las cosas” Кто Создатель всех вещей.”
(Мирам и Мирам 1988, 3:126)

Описание ложных богов как «отвергнутых» и «потерянных» перекликается с наставлениями священника, призывающего грешника отвернуться от греха: haues akeban ‘отвернись от своих грехов’.13 Вспомним также, что в строках, процитированных на странице 353, потеря имен майя обозначалась глаголом hauci ‘отложить’, глаголом с той же основой, что и в строке 1 в «Книге из Тизимина». Снова мы видим, что упоминание hahal ku ‘истинного Бога’ ведет к ряду связанных доктринальных выражений, чьи значения определены христианским общепринятым мнением: истина, целостность, Создатель и кормилец («Величество»).

Подобные строки встречаются практически в идентичной форме в «Кодексе Переса», где они приписываются предсказанию Натзима Ябуна Чена. Обратите внимание, что в примере из «Кодекса Переса» за текстом майя сразу следует пометка ‘Interpretacion’ ‘интерпретация’ и испанский перевод. Этот перевод представляет собой третью версию того же текста на испанском языке, и она подтверждает христианское прочтение примера из «Книги из Тизимина», в этом переводе так, uhahil ku as ‘el Dios de la verdad’ (Бог истины - перев. с исп.).

Определенный артикль единственного числа, заглавная буква D и упоминание истинности — все это указывает на христианство. Небольшое отличие между yah chabul и yah chakul (четвертая строка в обоих примерах работ: «Книге из Тизимина» и «Кодексе Переса») может быть ошибкой переписчика, написавшего [b] вместо [k].
Подводя итог вышесказанному, можно сказать, когда мы рассматриваем эту серию трех версий на двух языках одного и того же текста, напрашивается вывод о том, что в примере из «Книги из Тизимина» говорится о христианстве, а в «Книге Чилам-Балам» призывают народ майя принять другую веру.

Потерянные и брошенные боги, которых необходимо забыть, являются не кем иным, как божествами майя, которых миссионеры объявили ложными и не достойными поклонения, а ‘истинным Богом’ считается триединый Бог. Подразумеваемый отказ — это именно жест новообращенного, который отвергает ложных богов ради истинного Бога. Автор этих строк либо сам был христианином, либо глубоко знал язык и образность христианской традиции.

Однако остается вопрос о том, как КЧБ ссылаются на Бога в других контекстах, и насколько мы уверены в христианском прочтении вышеприведенных примеров. Все-таки, если КЧБ призывают народ майя обратиться в новую веру, используя тот же язык, что и миссионеры, тогда возникает вопрос, насколько глубоко процесс reducción проник в эти работы. Одно дело, сообщить о приходе христианства, и совсем другое, направить людей на принятие новой веры. Таблица 25 показывает некоторые стандартные способы обозначения христианского Бога с приблизительным количеством символов, чтобы дать приблизительное представление о пропорции.

ТАБЛИЦА 25 Эпитеты для Бога в «Книгах Чилам-Балам»
‘Бог’ No. СИМВОЛЫ ‘ХРИСТОС’ No. СИМВОЛЫ
Dios 378 xpto 46
Cayumil 121 christo 41
Ku 34 ah lohil 19
Yumbil 11 mehenbil 11
Hahal dios 10 cristo 4
Cuxul ku 3 cristi 2

Слова Dios и ku приблизительно эквивалентные, общие термины для слова ‘Бог’, и, как мы только что увидели, оба эти слова используются в отношении как нехристианских божеств, так и христианского Бога. Когда эпитетами к этому слову идут ‘истинный’, ‘единый’ или ‘живущий’, то это несомненно означает христианского Бога. Формы языка майя просто передают явные качества Бога, которые выражены в более общем слове ‘Dios’. Простая структура «прилагательное + существительное» напоминает стремление майя к прозрачности передачи испанских и христианских концепций в двуязычных словарях: формы майя составные, и для каждого элемента значения существует готовый отдельный элемент формы. То же справедливо и для формы yum-bil — ‘почитаемый господин’, происходящей от более общего yum — ‘господин, отец, владелец’.


«» —

Суффикс [-bil] встречается также в слове mehenbil ‘Сын (Христос)’ и colebil ‘Святая дева’, он также христианский. Форма притяжательного местоимения ca-yum-il ‘наш Господь/отец’ является вариантом от формы ca yum ‘наш отец’, как в Ca yum yanech ti canob ‘Отче наш, сущий на небесах’.
Таким образом, в эпитетах относительно Бога в КЧБ качества христианской божественности отчетливо видны в морфосинтаксисе. Лингвистическая форма связывает эти эпитеты с христианской мыслью и способами речи, типичными для испанского и латинского языков. Когда одна из данных форм возникает в тексте, это указывает на бо́льшую область признаков: истину, триединство, жизнь и т. д.

Существует еще много других эпитетов, которые я не буду здесь анализировать. Они включают: uyumil ca pixan ‘Господь наших душ’, uyumil can yetel lum ‘Господь на небесах и на земле’ и ca yumil ti dios ‘наш господин в Боге’. Последний эпитет встречается особенно часто вместе с приблизительно одной сотней символов в КЧБ.

Правая колонка в таблице 25 показывает имена и выражения, использующиеся в отношении Христа, включая испанские, латинские и греческие формы имени. Обе характеристики ah lohil ‘искупитель, спаситель’ и mehenbil ‘сын’ встречаются повсюду в текстах. Форма mehenbil в особенности, поскольку является вторым лицом в Троице, как указано в молитве persignum.

Чувство единства, показанное словом hunnab ‘единый’, раскрывается в отрывке из Книги из Чан Каха (стр. 61, строки 1–8). Во время пересказа Книги Бытия говорится:
1 [Dios] umultumtic cilich oxil hunab Dios
[Бог] соединяет святую троицу в едином Боге
2 ox tul u uinicil три человека
3 Yumbil Mehenbil Espiritu Santo Отец, Сын, Святой Дух
4 Bayili bay licil u cantic cilich kulen dzibob laa
(Мирам и Мирам 1988, 2:51)
Как сказано в священных трудах (писаниях)

Здесь упоминание трех людей, обращение к ним в классической форме молитвы persignum и отсылка к Священному Писанию определенно относится к hunab Dios, без малейшего сомнения. Эти отрывки о христианстве: религии процесса reducción и conversión. Более того, они написаны на lengua reducida, языке обращения в веру, и они отражают понимание христианской догмы в соответствии с экспертными знаниями учителя.

Во время долгой и детальной интерпретации мессы в «Книге из Кауа» (стр 165, строки 4–6) подтверждается значение «Агнца Божьего» — молитвы, произносимой во время подготовки к причастию.
1 Lay agnus Dei cuyalic Padre Агнец Божий, который произносит отец,
2 yahi tu yol Judillob Это ранило сердца евреев.
3 uchic u sincob ti crus Christo c ahlohile.
Когда на кресте распростерли Христа, нашего Искупителя.

4 Padre cu hantic lay ostia [Когда] Отец съедает хлеб,
5 Christo ca yumil cu dzabal tu cilic[h] mucnal
Христос помещен в свой святой гроб,
6 Tux ma mucan cimenob cuchie Где до этого никого не хоронили.
(Мирам и Мирам 1988, 4:76)

Обратите внимание, как произнесение молитвы приравнивается к распростертому на кресте телу Христа, где глагол «распростерли» — sin-ci основывается на том же корне, что и слово sin as tuzinil ‘все’. Таким образом, вышеприведенный текст отражает целый комплекс правил и способов говорить. Упоминание хлеба работает по тому же принципу: когда священник употребляет хлеб, тело Христа опускают в могилу (насколько я понимаю, неклассическая интерпретация).

Этот отрывок появляется в части книги под названием «Discurso sobre la missa y significas» ‘Дискурс о мессе и значениях’ — явно учебный текст, объясняющий значение таинства и его частей. Фактически, в ритуалах веры содержалось много семиотики, чем некоторые майя очень интересовались. В «Книге из Чумайеля» восемь раз встречается выражение balcah tusinil, которое я перевожу как ‘весь материальный мир’.

Этот перевод основывается частично на наблюдении, что слово balcah считается третьим из смертных врагов в христианской догме: дьявол, наша плоть и balcah, что, насколько я понимаю, является миром вещей и человеческого опыта, миром соблазнов. Как показывают приведённые фрагменты, это одновременно мир творения Божьего, начатого в Книге Бытия, и мир, матерью которого стала Ева, — мир человеческой порчи и греха, который будет судим во всей полноте в День Страшного суда.

1654 Sihanili tun Adan ca sihsah ca yax naa ti Euae, yax ch’uplal u naa balcah tusinil
1848 sihci tulacal tumen ca yumil ti Ds. lae, lay citbil, ti minan caan yetel luum, ti bay yanil tu Diosil, tu muyalil tuba tuhunal, ca u sihsa balcah tusinil
2756 emtab u tha[n] Dios, tal ti canal, hunyuk ti balcah tusinil

2899 hunnab ku tusuhuyil hunnab yglesia, ti auati la uyub uthan uyumil caan uyumil yokol cab, binix okomac yol balcah tusinil
2983 yanni ciciolal uthan balcah tusinili, bin ayikalac ah numya uinici
3127 bin umentic cuenta ca yumil ti Ds., ti humppel komluum, humppel noh chakan, tij tun ucutal yokol uxecil utepal, binix molocob tulacal balcah tusinil
3220 Tulacal yanil ah tepale, yume, yah ch’aabul caan yetel luum tusinil
3266 cen chilam balam ca in tzolah uthan hahal ku tusinile, yokol cabe
(Bricker ed. 1990)

Адам уже родился, когда появилась на свет наша праматерь Ева, первая женщина, мать всего мира.
Всё рождено от нашего Господа Бога, который бесконечен, прежде, чем появились небо и земля, когда он был в своем благочестии, на своих небесах, когда он сотворил весь мир.
Слово Божие сошло с небес и распространилось над всем миром.

Единый Бог в святости Единой Церкви, где слово Господа небес, Господа мира, возвещалось, чтобы слышали все. Весь мир будет каяться.
Было счастье в целом мире, бедные станут богатыми.
Господь наш в Боге оценит положение в долине, на великой равнине. Там он воссядет на престоле величия своего и соберёт всё, что есть в мире.
Его Величие во всем, Господь, создатель небес и земли.
Я, кто есть Чилам Балам, я объяснил слово истинного Бога вездесущего в мире.

Этот пример воспроизводит все значения слова tusinil в Книге из Чумаеля (подчеркнутые здесь). Благодаря подобным примерам мы понимаем, что слово tusinil обозначает особенное христианское понятие целостности, даже когда контекст подразумевает человеческий опыт, а не распятие Христа. В молитве persignum мы встречаем объединяющий жест распятия с распростертыми руками, а здесь это целый мир, нуждающийся в искуплении Христом.

Последние примеры, в которых в качестве доказательства я представляю христианский язык в КЧБ, являются отсылками к исповеди и ее однокоренными словами (‘исповедник, исповедывать’).

В главе 8 я утверждал, что исповедь стала ключевой практикой в формировании габитуса христианина у indio reducido. Фактически, нам не известно, как часто майя на самом деле прибегали к этому таинству, однако язык и позы сокрушенного кающегося отчетливо перекликаются с отдельными фрагментами «Книги из Тусика».

«Книга из Тусика» — единственная книга Чилам-Балама, где встречается выражение choch keban ‘отпускать грехи’, относящееся к отпущению грехов через исповедь. В ходе длинной дискуссии об этом таинстве мы видим 14 символов данного выражения, которое считается классическим для исповеди в словарях и doctrinas (см. «Книгу из Тусика», стр. 27, строки 11–15). Это таинство содержит в себе раскаяние, сообщение правды, мольбу о прощении и очищение души. Также оно предполагает осознанный поиск души, где субъект оценивает не только свои грехи, но и их причины. Вспомните текст молитвы перед исповедью, представленный в главе 8.

11. . . . ca tuyalah ah kebane bec oltzilen Грешник сказал «Бедный я,
12. yoklal lay u natal in muclic поскольку я осознал, что спрятал
13. uyahaulil yetel u chacil in keban hun p’el loe.
самый большой и худший из моих грехов.
14. Heklay tan u talel in toh pultic cachie, о котором я пришел исповедаться
15. Cat maci inchi tumenel cisin Когда дьявол закрыл мне рот»
(Мирам и Мирам 1988, 3:12)


«» —

Данный отрывок дискурса представляет собой пример проповеди, в которой опыт грешника рассказывается как притча, слушатель которой должен вынести для себя урок. Здесь мы узнаем, что дьявол препятствует честному признанию на исповеди, описанной стандартным выражением tohpul ‘прямое предположение’ (см. главы 5, 6 и 8, и иллюстрации 7 и 10). Угрызения совести грешника облекаются в слова pec ol ‘сомнение, опасность, неуверенность’. Цитируются его слова, подобно тому, как в проповедях Коронеля цитировались слова и внутренние мысли героев его повествований. После этого известная тема уловок Дьявола усиливается вновь в этом же тексте («Книга из Тусика» стр. 28–29, строка 17 ff.).

Ilex tun yan ya nucah cisin tex Тогда ты увидишь, что дьявол причиняет тебе страдания,
bicil ulubsic subtal tex how он забирает твой стыд
tu kinil a sipilex в момент согрешения,
catac u ualkes tex затем возвращает его тебе

tu kintzil a choch kebanex в момент исповеди.
(Мирам и Мирам 1988, 3:12)
Этот последний пример представляет собой хорошо продуманную стихотворную серию, указанную делением на строки, в которых дьявол играет с умом и совестью грешника. Кающийся грешник должен думать не только о грехе, но и тех условиях, которые провоцируют его. Именно этой теме посвящена проповедь Коронеля для тех, кто готовится к исповеди (см. главу 8, стр. 274).

• • •
«Книги Чилам-Балам» обоснованно пользовались популярностью среди студентов, изучающих колониальную Латинскую Америку, и дали толчок к началу долгой истории научных исследований. Труды — «Пополь-Вух» на языке киче майя, «Анналы какчикелей» на какчикель майя, «Диалоги Банкрофта» на науатль и «Книга Гуамана Пома» на кечуа — составляют небольшой список среди местных работ колониального периода. Учитывая неоднородность КЧБ, число переписчиков, участвовавших в их передаче, и позднюю датировку дошедших до нас списков, эти тексты допускают различные способы прочтения.

Ранние исследования майянистов, как правило, рассматривали их как свидетельство древнего общества майя и его истории. Начиная с Лизаны и Санчеса де Агилара в XVII веке и заканчивая Тоззером, Баррерой Васкесом, Ройсом, Шарером и Эдмонсоном в XX веке, ученые использовали предсказания и работы майя, чтобы познать мир, который они описывали, и очевидно древний ракурс, с которого они его описывали.

Такой способ прочтения оказался эффективным во многих отношениях, к тому же он заложил основу, без которой данную книгу невозможно было бы написать. Однако он зиждется на предположениях, на которые мы больше не можем рассчитывать. Это придает большое значение интерпретации описываемого периода в КЧБ, далекого от времени их написания. В КЧБ прошлое изображается как своего рода первоисточник, древняя отправная точка, будь то классический период, постклассический, Лига Майяпана или отдаленные даты календаря.

Таким же образом Баррера Васкес и Рендон (1974) использовали варианты различных текстов, чтобы восстановить оригинальный первоисточник. Результат интересен тем, что он говорит о выбранных отрывках, но это дается большой ценой. Отдавая предпочтение общим чертам, а не вариациям, убирается специфика индивидуальных текстов, а с ней и история их создания и сохранения.

Начав изучение с миссионерских работ и перейдя к доктринальным, нотариальным и теперь и запрещенным трудам, на протяжении всей книги я выступаю за иное прочтение и другое понимание истории майя. Запрещенные книги пишут не только о прошлом, у них своя история. Их создавали акторы определенного вида, эти книги писали, читали и переводили в определенных условиях.

Они подлежали конфискации и уничтожению, но также их читали миссионеры со смешанным чувством благоговения, тревоги, осмеивания и желания разрушить. По крайней мере некоторые миссионеры, включая Лизану, Санчеса де Агилара и фрая Андреса де Авендано использовали то, что узнали из этих книг, чтобы переводить работы с языке майя, чтобы создать собственное агитационное послание в выражениях, знакомых народу майя, и осудить их за идолополклонство.14

Люди, писавшие эти книги, являлись социальными акторами с экспертными знаниями и готовностью создавать и хранить книги. История, о которой они писали, и была той историей, находясь в которой, они писали: в КЧБ есть отрывки об отдаленном прошлом, но также много эпизодов о современной колониальной жизни. Именно эта живая история и делает их такими ценными, история, основательно отмеченная процессом reducción.

С точки зрения колониальной жизни КЧБ, в первую очередь, рассматриваются как примеры запрещенного дискурса. Миссионеры связывали их с эпохой до креста, с периодом пагубной лжи, разных преданий и идолопоклонства, а также встречами народа майя вне надзора. Тонкости календаря восхищали, но вызывали подозрение. По этим причинам книги прятали от миссионеров, и, как предполагает Санчес де Агилар, учителя, обладавшие этими книгами, знали достаточно, чтобы уходить от его назойливых вопросов.

Данный взгляд миссионеров сыграл свою роль в направлении научной деятельности, подтверждая представление, что книги говорят за пределами колониального мира, также как и их запрет, фактически, вытеснил их из колонии как из нормативного пространства. Когда они говорят о прошлом или совершенно ином, в таком случае, кажется, они делают это с позиции принципиального отличия. Пока мы изучаем эти книги в отрыве от остального колониального дискурса, ошибочность такого прочтения не заметна.

Однако как только мы возвращаемся к языку текстов, изучая их специфику и более широкий контекст, рамки понимания сдвигаются, и проблема становится очевидной. Скажем прямо: в КЧБ слишком много христианизированного языка майя reducido, чтобы считать эти тексты возникшими в полной внешней отстраненности от колониальной реальности. Их авторы были подданными колониального общества, и даже если они добились пространства дискурсивной автономии, при этом они использовали тот язык, который сам являлся результатом лингвистического процесса reducción.

С этой точки зрения главным источником изучения становится вариативность в формулировках между разными версиями одних и тех же или подобных текстов. Значение похожих текстов состоит не в том, что это позволяет нам воссоздать первоначальный типовой текст, а скорее, позволяет нам определиться со ссылкой на источник многих основных выражений и воспроизвести грамматические и семантические принципы писцов. В религиозном языке такие рамки включают целые схемы и созвездия взаимосвязанных понятий и формул: употребление одного термина отсылает к другим и часто сопровождается ими.

Доказательства, представленные в этой главе, показывают, что доктринальный язык майя, слово обращения в веру, стало важной составляющей профессиональных навыков писца и жанра книг. Это, в свою очередь, представляет огромную методологическую проблему для традиционного прочтения этих работ. Как мы можем быть уверены в том, что отрывок, подобный предсказанию Чилама Балама или Натзина Ябуна Чена, является древним текстом, а не колониальным, как я утверждал здесь?

Ответ состоит в том, что мы не можем быть уверены в таких суждениях, если мы не проводим глубокого анализа языка майя reducido, которого не хватало в современной литературе. Принимая во внимание то, что известно сейчас о языке миссий и cabildos, очевидно, что доктринальный язык майя широко распространялся и даже был создан прозрачным, чтобы его легко можно было разделить на фрагменты, и индексально укоренить в христианской доксе.

То, что он появился в КЧБ и предсказаниях, можно считать доказательством того, что эти книги были частью одного и того же дискурсивного формирования, как и другие жанры, рассмотренные здесь. Их запрещали и считали книгами, появившимися за пределами процесса reducción, однако их положение за пределами границ и многие аспекты языка, фактически, стали частью процесса reducción.

Упоминания христианских правил и практик являются убедительным показателем того, что авторы КЧБ изучали новую религию, по крайней мере, некоторые переписчики и некоторые из doctrina. Однако то, что они писали на lengua reducida, идет еще дальше: они усвоили семантические структуры религии и способы речи, поскольку их признали каноном в doctrina и сопоставили с испанским в словарях.

КЧБ занимают свое место рядом со словарями, artes, doctrinas и нотариальными жанрами. Все они принадлежат проекту reducción. Все они характеризуются повторением, перекрестными ссылками и обычными способами написания на двух языках. В основе КЧБ лежат и испанский, и латинский языки, поскольку они были во всех работах миссионеров. Однако, как я уже довольно долго пояснял, межъязыковое сопоставление не работало непосредственно на словах, а в более широком плане — на семантических схемах, в которые они подходили.

Обычно язык майя reducido передавал значения европейских выражений, понятных по составным и производным признакам описания, например, ‘входить-вода’ для ‘крещения’, ‘прямой-укладка’ и ‘развязать грех’ для ‘исповеди’, ‘один-бог’ для ‘триединого Бога’ и ‘входить-сердце’ для ‘верить, обращать в веру’. Иногда испанское или латинское слово перекладывается напрямую на язык майя, но, как мы знаем, это лишь самый грубый показатель влияния процесса reducción.

В Части 1 этой книги я предположил, что межкультурное пространство, занимаемое lenguas и ladinos, двуязычными посредниками, представляло собой не просто встречу двух языков, европейского и языка майя. Каждый из них уже был ориентирован на другой. Миссионерскому lengua, который перевел испанский на язык майя, пришлось выполнить анализ концепций, на которых основывался каждый язык, и разломать представления на фрагменты, которые можно было выразить средствами грамматики и лексики майя.

Язык майя, насколько миссионерам было известно, уже ориентировался на испанский и содержал неологизмы, экономические основы и прозрачность lengua reducida. Для миссионеров работы майя, такие как КЧБ, стали основным источником для выполнения их задачи по обращению народа майя в новую веру и приобщению их к своему языку. Однако сами источники уже подверглись влиянию языка миссий. Когда миссионеры, в свою очередь, использовали этот язык, чтобы обратить народ майя в новую веру, они говорили на языке, который был уже известен майя.

Мы знаем, что майя уже были знакомы с lengua reducida, потому что они использовали его в своих письменных работах. Возникает глубокая круговая зависимость: каждый язык определяется через тесную связь с другим, хотя при этом создаётся впечатление их автономности. Ближе всего к полной независимости от межъязыкового пространства колонии находятся иероглифические тексты со стороны майя и латинские молитвы с европейской стороны.

Это сформировалось не в отношении колониального конфликта, а в отношении более широких исторических процессов, касающихся Мезоамерики и католической церкви, соответственно. Даже классическая doctrina в языке майя была сформирована для местного использования, на которое оказывала плодотворное и продолжительное влияние. Когда в «Книге из Кауа» воспроизвели четыре основные молитвы на латинском языке, это была попытка включить это внешнее внутрь себя. Дискурс, источник которого находился вне мира майя, был сделан внутренней частью книги. Хотя это может показаться уязвимостью майя к «влиянию» церкви, на самом деле, это означает, что они присвоили священные тексты в обход священников.

Миссионеры считали это опасным нарушением, поскольку не могли это контролировать и ожидали, что безнадзорные майя исказят христианское послание.
Когда миссионер переводил с латинского или испанского языков на язык майя, он шел от противоположного, то есть, отталкивался от текста, принадлежавшего к святая святых веры, преобразуя это на язык майя, и проектировал его во внешнее пространство Indios. Тем самым он одновременно превращал местный язык в новую христианизированную версию себя.

Смысл перемещался между языками, которые были обособленными по отношению друг к другу, и в то же время влияли друг на друга. Возможно, спокойнее было бы представить первоначальную точку, в которой разница была очевидной и языки не распространялись дальше, однако совершенно не так работал процесс reducción. Как только запустились процессы сопоставления и перехода, они стали саморегулирующимися, и уже ни один из языков не смог бы вернуться в прежнюю форму. Благодаря своей подвижности, устойчивости и повсеместности в социальной жизни, язык стал идеальным и самым плодотворным посредником обращения в веру.

Хотя я не пытался анализировать это в данной книге, любой, кто знаком с юкатекским вариантом испанского языка, знает, что его тоже коснулась долгая история сопоставления с языком майя. Поскольку моей главной задачей было изучить формирование языка майя, то я сосредоточился на этой стороне отношений. Однако данная логика работает в обе стороны.
Тем не менее история намного богаче, чем логика, а процесс reducción не ограничивается сопоставлением. Отношения были глубоко асимметричны. Процесс reducción стал всеобъемлющим проектом с опорой на сочетание грубой силы, болезни, харизму и тщательно скоординированную реорганизацию социального мира. Однако я утверждаю, что если бы не распространение языка, то он бы не оказал такого большого влияния.

И именно в языке мы видим доказательства самых масштабных последствий. За время процесса reducción многие сферы колониальной жизни были организованы скоординированно. Результатом этого стало еще большее сходство между структурой пространства, policía, правильной речью и субъектом, который действовал в пробуждающемся колониальном мире.

Жанры и способы речи и письма перемещались по этому полю — от окраин соборов и монастырей до guardianías в pueblos reducidos и через границу к так называемым despoblado ‘место без городов’. Великое и противоречивое движение дискурса — с его границами и путями, с авторами или без них, устное или письменное, священное или «искаженное» — и составляет историю reducción и ее продуктивного наследия.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87871/587837

Переводчики: sv_smolenskaya