Готовый перевод One golden summer / Однажды золотым летом: Глава 7. Суббота, 28 июня

65 дней осталось на озере

Мне снова снится этот кошмар. Я нахожусь на лестничной клетке своего многоквартирного дома, поднимаюсь сначала на один пролет, затем на другой, а за мной следуют тяжелые шаги. Когда я наконец поднимаюсь, двери нет, только чёрный дисковый телефон. Я снимаю трубку и набираю номер дрожащими пальцами, но никак не могу заставить себя говорить.

Я открываю глаза на звук рингтона, думая, что я в Торонто. Но потом замечаю воду за окном, зелёный комод с облупившейся краской и постер парка Алгонкин на стене. Чувствуя себя не в своей тарелке, я отвечаю на звонок.

«Я не могу этим заняться, Элис», — говорит Уилла вместо приветствия. Я сажусь, мгновенно проснувшись. «Извини, что звоню тебе в выходные. Но я хотела дать тебе время всё исправить. Я ценю то, что ты пытаешься сделать. Это благородно».

«Я не пытаюсь казаться благородной. Фотографии — это именно то, что изначально запрашивалось».

«Они хороши, — говорит Уилла. — Но слишком много выпуклостей и неровностей будут отвлекать читателей. Речь ведь идёт о купальниках».

«Я не думаю, что вы отдаете должное своим читателям».

«Поверьте мне, — говорит Уилла. — Я всего лишь прошу немного ретуши и нескольких подтяжек».

«Ретушь и подтяжка?» Внезапно мне становится дурно. О этом никогда не шло и речи.

«Я покажу тебе, что имею в виду. Я отметила несколько зон, которые нужно похудеть. Ничего серьёзного. Сделаем всё со вкусом. Сейчас отправлю тебе файлы, хорошо?»

Письмо приходит сразу же, как только я вешаю трубку.

Вилла снабдила фотографии красными кружками вокруг различных частей тела и инструкциями.

Сгладить, обрезать, стереть.

Я зажимаю нос большим и средним пальцами. Я больше не могу с этим справиться.

«Всё в порядке?» — спрашивает Нэн, отрываясь от своего айпада, когда я выхожу в гостиную. У неё всегда с собой мемуары.

«Конечно», — говорю я, целуя её. «Всё идеально». Последнее, о чём стоит беспокоиться Нэн, — это мои профессиональные переживания. «О ком ты читаешь?»

«Ина Гартен. Книга называется «Будь готов, когда придёт удача».

«Хороший девиз для фотографа», — говорю я.

Я ныряю на кухню и вижу, что Нэн ничего себе не приготовила. «Могу я приготовить тебе завтрак?»

«Ты можешь обмануть кого-то другого, но я знаю, когда ты что-то скрываешь», — кричит она мне.

«Просто рабочие мелочи. Апельсиновый мармелад?»

«Я вполне способна приготовить это сама», — говорит Нэн, когда я бросаю два ломтика хлеба в тостер.

«Но тебе и не нужно этого делать, — отвечаю я. — Именно поэтому я здесь».

«Ненавижу быть обузой», — говорит Нэн, когда я ставлю перед ней тарелку с тостами.

«Знаю». Я такая же. «Но ты не мешаешь. Мне нравится помогать. Это заставляет меня чувствовать себя полезной».

Я возвращаюсь на кухню, чтобы приготовить себе завтрак. Каждое утро я ем одно и то же: яичницу-болтунью из двух яиц, ломтик тоста из мультизернового хлеба с маслом и чашку кофе со вспененным молоком. «Кстати, я собираюсь составить план питания на неделю. Схожу в город за продуктами и посмотрю, найду ли нам швейную машинку. Есть пожелания?»

«Скотч».

Технически, Нэн может выпить, но я не хочу, чтобы она снова упала. «Я не буду покупать скотч».

«Ты скучная», — говорит она, но в ее тоне нет язвительности.

«Я немного веселая», — я вспоминаю селфи, которое вчера вечером отправил Чарли Флореку.

При свете дня я не могу поверить, что отправила это, и не могу отрицать, как меня это взволновало. Но я бы предпочла поиздеваться над Чарли за безопасной ширмой, чем встретиться с ним в реальной жизни. Есть шанс, что он появится сегодня утром с обещанными столиками. Мы будем часто видеться этим летом, говорилось в его письме. Поэтому, как только Нэн устраивается в кресле на веранде со своим кроссвордом, я собираю волосы в пучок и сбегаю в город.

Я паркуюсь рядом с чёрным «Порше» у продуктового магазина и закатываю глаза от такой вопиющей демонстрации богатства в рабочей деревне с населением в тысячу двести человек. Готова поспорить на свой «Пентакс», что владелец из города. Я оглядываю других покупателей, пытаясь понять, смогу ли отличить местного от приезжего. Бородатый дровосек в клетчатой ​​одежде обращается к подростку, наполняющему стручковую фасоль, по имени: местный. Блондинка с браслетом Tiffany прерывает его, чтобы спросить, продается ли в магазине паста харисса: житель деревни. Мне приходит в голову мысль, что Чарли может знать этого дровосека. Возможно, он и есть тот самый дровосек.

Я выбираю клубнику из корзинок, когда замечаю высокого мужчину с короткими золотисто-каштановыми волосами. Даже стоя ко мне спиной, он великолепен. Мой взгляд скользит по его огромным плечам, обтягивающим синюю футболку, и вниз, к красному купальнику, скрывающему нижнюю часть его тела. Его икры – как бетонные плиты – толстые, загорелые и подтянутые. Такие тела должны быть изваяны из белого мрамора и выставлены на флорентийской площади. Он берёт одну корзину с солёными огурцами, осматривает её, а затем меняет на другую. Я подхожу к нему и тянусь за английским огурцом с тихим «извините».

Мужчина подпрыгивает, словно я выскочила из-за куста в клоунской маске. Я вскрикиваю, отпрыгиваю назад и задеваю локтем грядку помидоров. Огурец выскальзывает из рук, помидоры падают на пол. Бум, бум, бум. Я опускаюсь на колени, убирая за собой, а он приседает рядом, чтобы помочь. Я мельком вижу его большие руки и загорелые предплечья.

«Спасибо», — говорю я, поднимая взгляд и обнаруживая перед собой пару бледно-зеленых глаз и одно из самых замечательных лиц, которые я когда-либо видела.

И это о чём-то говорит. В своей работе я сталкиваюсь со множеством исключительных лиц – настолько часто, что я к ним уже равнодушна. Дело не в том, что я не ценю красоту. Я ценю. Но классическая красота меня не вдохновляет. Меня гораздо больше интересуют черты, которые мы обычно не видим на экране и в рекламных кампаниях.

Но это лицо.

Я чувствую это лицо в своём теле. В подергивании рук, которые отчаянно хотят, чтобы между ними оказалась камера. Мне нужно запечатлеть это лицо.

У него странный цвет глаз. Его брови сужаются, образуя узкие линии на лбу, чуть темнее волос на голове. Ресницы – бахрома из золотых перьев. Его рот создан для поцелуев: губы полные, розовые и пухлые. Квадратная челюсть, как у того, кто возглавляет франшизу о супергероях и жмет лёжа на маленьких машинках ради спорта.

Дело не только в том, что он красив — в том, что ничто в нём не идеально. Нос слегка горбат, словно сломанный. Тонкие морщинки расходятся веером от уголков глаз. У него дневная рыжеватая щетина, как будто он не выспался прошлой ночью. Я думаю о переплетенных конечностях, светящихся в лунном свете. Он выглядит просто сексуально.

Он так же внимательно осматривает меня, уголок его улыбки медленно приподнимается. Во рту пересохло, кожа раскалена, и я не могу отвести от него взгляда. Я прикусываю губу. Может, попросить его сфотографировать…

Но затем он улыбается, и боги лета, должно быть, тоже улыбаются, потому что на его щеках появляются соответствующие ямочки, поразительно мальчишеские и милые.

Слова вырываются у меня из уст прежде, чем я успеваю их остановить: «Ух ты!»

Его брови поднимаются.

Я вскакиваю на ноги, бросая помятые помидоры в тележку, а из моего рта продолжают вылетать новые слова. Это могут быть «спасибо», «помидоры» и «пока». Прежде чем он успевает что-либо сказать, я направляю тележку к следующему проходу со скоростью гонщика NASCAR, выронив огурец, делая все так неловко, как в семнадцать лет.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88179/590522

Переводчики: awalelera