Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 1

Глава 1

У «Холлмарк» нет открыток с рифмой на «ты ведёшь себя как полный мудила»

Гидеон

Я прихожу в себя медленно, начиная различать пикающие звуки и негромкий гул голосов. Сначала я гадаю, не умер ли я, но, вдохнув, чувствую запах антисептика и расслабляюсь. Я почти уверен, что в раю не пахнет «Деттолом». Я шевелюсь, пытаясь открыть глаза, и чья-то ладонь опускается на мою руку; кожа такая горячая, что я тут же осознаю, как сильно я замёрз и как у меня стучат зубы.

— Т-так х-холодно, — бормочу я.

— Всё хорошо, — произносит голос. — Ты в порядке, Гид. Я здесь.

Мне хочется улыбнуться, потому что этот запинающийся, но тёплый голос принадлежит моему младшему братишке Майло, но сон снова манит меня, и я проваливаюсь в его приветливые объятия.

В следующий раз проснуться оказывается легче. Веки дрожат, приоткрываясь, и я жмурюсь от слишком яркого света. — Блять, — бормочу я, и откуда-то рядом раздаётся тихий смешок.

— Вижу, близость к смерти не обогатила твой словарный запас.

— Найл! — Голос Майло звучит испуганно. — Какого чёрта?

Мой лучший друг и бывший любовник посмеивается: — Расслабься. Я читал, что люди, пережившие клиническую смерть, возвращаются другими. Я думал, может, его интеллект подтянется и он начнёт выражаться высокими словами.

Я трясу головой и снова заставляю себя открыть глаза. — О боже! Этот грёбаный свет выжигает мне сетчатку. Закройте чёртовы жалюзи. — Мой голос звучит густо и непривычно.

Найл хохочет: — Нет, не волнуйся. Его интеллект всё ещё на базовом уровне, как и его характер. Слушаюсь, сэр, сию минуту всё исполню для вашего величества.

Слышится какое-то движение, и в комнате воцаряется благословенный полумрак.

Я полностью открываю глаза, чтобы посмотреть на свою компанию, и тут же хмурюсь. Майло выглядит измотанным, одежда помята, волосы в беспорядке, а у Найла под глазами огромные круги. Я замечаю руку Найла на плече моего брата и хочу закатить глаза. С тех пор как они сошлись и объявили о своей любви, всё вокруг стало напоминать съёмочную площадку любовного романа Барбары Картленд.

— Вы оба выглядите просто хреново, — хриплю я.

Найл смеётся: — О господи, ты вернулся с состраданием. Это как если бы Саймон Коуэлл (Судья шоу Саймон Коуэлл X-Factor, Britain’s Got Talent. - прим.перев.) превратился в мать Терезу.

— Я уж точно не вернулся с запасом терпения к твоему дерьмовому чувству юмора.

— Твой голос звучит ужасно, — обеспокоенно замечает Майло. Он наливает мне стакан воды и просовывает руку мне под спину, чтобы приподнять, а затем подносит соломинку к моим губам.

— Я вполне способен попить самостоятельно, — язвлю я. — Я освоил этот навык в довольно нежном возрасте, и с тех пор он меня ни разу не подводил.

— Ни я, ни газета «Зе Сан» никогда не ставили под сомнение твою способность пить, — говорит Майло, и я сдаюсь, открывая рот и жадно всасывая воду через соломинку. Она ледяная и кажется самым вкусным, что я когда-либо пробовал, поэтому я издаю протестующий звук, когда он убирает стакан.

— Нет, — мягко говорит он. — Тебя вырвет, Гид.

Найл улыбается мне и нежно проводит рукой по волосам Майло, словно утешая его, и Майло заметно расслабляется.

Он тут же поворачивается ко мне и встревоженно трёт мою руку. — Как ты себя чувствуешь?

Я вдыхаю и тут же начинаю кашлять. — Чёрт! — Отплёвываюсь я.

— Тише, — говорит Найл, нажимая на кнопку и приподнимая изголовье кровати. Кашель немного утихает, и я бросаю на него благодарный взгляд. Он нажимает другую кнопку на стене, и через несколько секунд в палату влетает медсестра, чья форма буквально хрустит от исполнительности. Следом за ней бодро заходит краснолицый консультант в очень дорогом костюме.

— Ну что же, мистер Рамзи, — говорит он громогласным тоном. В его английском слышен сильный акцент, а в голосе сквозит явное неодобрение. — Вы всех неслабо напугали. —

Уверен, они справятся, — холодно отвечаю я, и он моргает.

— И всё же, мы вели себя как очень непослушный мальчик.

— Не знаю, как вели себя вы, — небрежно бросаю я. — Но вообще-то это не моё дело.

— Ха-ха, ваше чувство юмора — чисто английское. Но, к счастью, у нас здесь большой опыт общения с таким юмором. — Он что-то напевает под нос и смеётся совсем не весело. — Тут полно туристов, которые мнят себя комиками. Звучит это отнюдь не как комплимент. Он оглядывается и напрягается, будто ожидает, что Вик Ривз (Британский комик. - прим. перев.) вот-вот выскочит из шкафа и даст ему в глаз. Я смотрю на него, вскинув брови, и он начинает нервничать. — Хм. Давайте-ка мы вас осмотрим.

Он и медсестра суетятся вокруг, слушая мою грудную клетку и тыкая в меня пальцами. Она снимает прозрачный пакет с капельницей, висящий сбоку, и я опускаю взгляд на свою кисть, замечая иглу в руке в тот самый момент, когда чувствую боль и рывок — это медсестра её вытаскивает.

— А это ещё для чего было?

— Антибиотики и физраствор. Мы вводили их внутривенно, и, похоже, они неплохо справляются, — говорит консультант. Он отступает, чтобы медсестра могла застегнуть мой больничный халат. — Похоже, вы быстро идёте на поправку, мистер Рамзи, — произносит он слегка разочарованным голосом.

— Это стопроцентно хорошо. Хотя ваш тон звучит так, будто вы зачитываете смертный приговор. Вам стоит поработать над манерой общения с пациентами, а то они выстроятся в очередь, чтобы выброситься из окна.

— Гидеон, — вздыхает Майло, а консультант качает головой.

— Вы были на волосок от гибели, мистер Рамзи. Какое-то время мы всерьёз опасались, что вы не выкарабкаетесь. Вы долгое время наплевательски относились к своему здоровью. — Он улыбается мне с ужасающим покровительством. — Нельзя жечь свечу с обоих концов и не обжечься.

— Ну, может, у вас и нельзя, но я уверен: если приложить достаточно усилий, у меня всё получится. Наша няня всегда говорила, что ничего стоящего не добьёшься без упорного труда и преданности делу.

Майло снова вздыхает, а консультант моргает, выглядя слегка выбитым из колеи. — Я оставлю вас пообщаться с братом, пока подготовлю направление на повторный рентген грудной клетки.

Он уходит, и на одну блаженную минуту воцаряется тишина.

— Как ты мог быть таким чертовски тупым, Гидеон? — Шипит Майло.

Ладно, тишина длилась всего секунду, но и на том спасибо. Меня забавляет вид моего робкого брата, который скрестил руки на груди и сверлит меня взглядом. Немного похоже на то, как тебя ругает хомячок.

— О, даже не вздумай улыбаться, — произносит он зловеще, и я тут же стираю ухмылку с лица. Он кивает. — Вот так лучше. У тебя грёбаная пневмония, идиот.

— Майло, ты никогда не задумывался о карьере медбрата?

— Моя причёска не влезет в этот их чепчик. — Я скалюсь, но он становится серьёзным. — Я говорил тебе пойти к врачу. Я произнёс эти слова вслух, и что ты сделал? — Я открываю рот, но он яростно качает головой. — Ты решил «полечиться» травкой, коксом, бренди и сексом втроём. О чём ты вообще думал?

— О том, что я хочу трахнуться, выпить и курнуть. А кокс всегда поднимает мне настроение, если всё остальное не помогает.

— А когда ты этого всего не хочешь? — Резко бросает он. — Так вот, в этот раз это тебя чуть не убило. Им пришлось вызывать скорую, и тебя выносили из отеля голым на носилках, пока Кристиан бежал рядом и спрашивал, оплатил ли ты счёт.

— Хм, — медленно произношу я. — Хреновая эпитафия. Надеюсь, я хоть сказал что-нибудь запоминающееся для потомков?

— Ты заблевал вестибюль, — вставляет Найл. — Это было достаточно запоминающееся событие, чтобы отель пожизненно запретил тебе у них останавливаться. — Он делает паузу и жизнерадостно добавляет: — Это так, для истории.

— Чёрт. Пресса была?

Майло качает головой и откидывается на спинку стула с видом полного отвращения. — Вот что тебя волнует. — Я ошарашенно смотрю на него и киваю. Он фыркает. — Что ж, к твоему счастью, в три часа ночи прессы в вестибюле не было. Однако сейчас их внизу полно: они строчат трогательные истории о том, как ты был близок к смерти и тебя пришлось подключать к аппарату ИВЛ в реанимации.

Его голос немного дрожит, и я чувствую, как к лицу приливает жар.

— Прости, — тихо говорю я.

— Что ты сказал? — Не заставляй меня повторяться, — огрызаюсь я. — Я сказал это один раз. Не проси у меня луну.

— О боже, да это же перерождение Уильяма Шекспира, — иронизирует Найл, развалившись в кресле и закинув свои длинные ноги мне на кровать. — Должен сказать, бедным студентам пришлось бы анализировать куда меньше сонетов, если бы их писал ты. «Ты прекрасней розы. Точка. Всё. Я, блять, не собираюсь повторяться, ты, нуждающийся в ласке кретин».

Я усмехаюсь. — Чистая поэзия.

— Оу, ты улыбаешься. Как мило. — В голосе Майло слышны резкие нотки. — Это явно указывает на то, что ты достаточно окреп для одного маленького визита.

— От кого? — Спрашиваю я, начиная беспокоиться. — Мама с папой ведь не здесь?

— Нет, — фыркает он. — Они на сафари в честь годовщины свадьбы, которое ты же им и оплатил. Я позвонил им и сказал, что ты в порядке. Мама хотела прилететь и быть рядом, но я убедил её, что ты будешь недоволен.

— Скорее, в замешательстве. Будь она верна себе, она бы просто позвонила кастелянше из нашей старой школы-интерната. Чтобы та поухаживала за мной по доверенности, как это всегда и бывало.

— Ой, не говори так, — вздыхает Майло, и я вижу смятение в его глазах.

То, как по-разному родители относились к нам, вбило между нами клин ещё в детстве, а десятилетняя разница в возрасте только укрепила его. Меня спровадили в интернат, когда мне было семь, в то время как Майло, который, видимо, активировал в матери все ранее не использованные материнские инстинкты, оставили дома, где она носилась с ним двадцать четыре часа в сутки.

Когда-то я ненавидел их за это — за семейные поездки, в которые меня не брали, за праздники, частью которых я не был. Они даже не приехали забрать меня, когда у меня случился аппендицит. Просто оставили меня на попечение не слишком доброй медсестры, потому что у Майло был назначен приём у логопеда. Сейчас я не чувствую ничего, кроме отдалённой привязанности. То чувство, которое я просто обязан испытывать.

Однако Майло я люблю. Я никогда не хотел этого, и долгие годы ненавидел его за то, что у него была та семейная жизнь, о которой я всегда мечтал. За то, что мать и отец любили его, хотя так и не смогли полюбить меня.

Поэтому я долго держался от него на расстоянии. Потом он влюбился в Найла, и мне показалось, что он снова отобрал у меня всё. Найл был моим периодическим любовником, но, что более важно, он был моей семьёй — одним из двух людей, с которыми я мог быть самим собой. История будто повторялась: у Майло было всё, а я оставался один, лишний и ненужный. Это подтверждало все уроки моего детства о том, каким же несносным и нелюбимым я, должно быть, являюсь на самом деле, и заставляло меня вести себя как тот обиженный ребёнок.

Тем не менее, Майло всё же умудрился проскользнуть под мои барьеры, так что я и сам не заметил. Когда мы помирились, я обещал, что мы будем близки, но потом я навестил их всех в Чи-ан-Мор, и это только подчеркнуло мою изоляцию. Все они были так связаны друг с другом, жили и работали в поместье, были частью жизней друг друга. У них были свои шутки и истории, а я топтался в стороне, пытаясь влиться, но чувствуя лишь жгучую горечь провала. Между нами была пропасть, которую я не мог преодолеть, как ни старался. Я больше не приезжал, вместо этого с головой уйдя в разгул. Тот самый разгул, который и довёл меня до больницы.

Несмотря на всё это, Майло — единственный человек в этом мире (кроме двух моих лучших друзей), которого я люблю. Поэтому я не могу больше ничего сказать о родителях, чтобы не расстраивать его.

— Так кто там пришёл? — Спрашиваю я вместо этого.

— Фрэнки, — говорит он со злорадной улыбкой, и я бледнею при мысли о своём менеджере.

— Блять!

— Да, я так и думал, что ты это скажешь. Он на взводе ещё больше обычного, потому что мало того, что ты преподнёс ему такой пиар-подарочек в виде тройничка с наркотиками и — что ещё хуже в глазах Фрэнки — мужчинами, так я ещё и не пустил его в палату.

— Ты не пустил его?

Найл кивает и бросает на моего брата нежный и гордый взгляд. — Ага. Сказал ему проваливать и что раз он не член семьи, то входить не имеет права. Он с тех пор остужает пыл в приёмном покое и доводит медсестёр до белого каления.

— Я правда не понимаю, почему ты его так не любишь, — говорю я Майло, кашляя и дёргаясь от боли в рёбрах.

Он тут же вскакивает и поправляет мне подушки. Я откидываюсь на них, а он качает головой.

— Ты не понимаешь, почему я его не люблю? Давай-ка подумаем. Он — жуткое ископаемое и гомофоб, который воспользовался тем, что мой брат отчаянно нуждался в семье. Он убедил его бросить школу в семнадцать лет, чтобы сделать знаменитым — и, по чистой случайности, заработать для Фрэнки кучу денег. Затем он принялся перекраивать тебя, внушая, что люди никогда не примут актёра-гея и что мысль о тебе с мужчиной погрузит весь мир в траур.

— Он нормальный, — медленно произношу я. — Он заботился о мне все эти годы. Он мне нужен.

— Он больше заботился о себе, — спорит брат. — Посмотри на его дом, на машину, на которой он ездит. Посмотри на женщин, которые вокруг него крутятся. Ты за всё это платишь.

— Я плачу ему зарплату.

— Ты платишь ему за то, чтобы он твердил тебе, что неотъемлемая часть твоей личности — это неправильно и отвратительно. Он повторял это так часто, что ты, уверен, и сам наполовину в это веришь. В результате нам приходилось смотреть, как ты с каждым годом пускаешься во всё более тяжкие и забиваешь на себя.

— А нам точно нужен Фрэнки? — Слабо спрашиваю я. — Ты и сам отлично справляешься с уничтожением моей репутации, без помощи наёмного персонала.

— Замолчи, — резко обрывает он меня, и я послушно вжимаюсь в подушку.

— Можно мне ещё воды? — Кротко прошу я.

— Ты дай, — фыркает он Найлу. — Если я подойду ближе, я его в ней утоплю.

— Не суди себя слишком строго. Это всё его характер, — успокаивает его Найл. — Большинство людей начинают рассматривать убийство как единственный адекватный способ общения с ним уже через пару минут знакомства.

— Как же это всё мило, — вяло тяну я. — Разве в больнице людям не положены сок и виноград, и чтобы родственники рыдали у них на груди? Или это просто стереотип? Ай! — Мой брат убирает руку после того, как ущипнул меня. — Ты это за что?

— За то, что я тебя люблю.

— Ты не мог просто купить мне открытку, как нормальные люди?

— Нет, потому что у «Холлмарк» нет открыток с рифмой на «ты ведёшь себя как полный мудила», — твёрдо отрезает он. Найл фыркает, и я мечу в него гневный взгляд, пока Майло продолжает: — Тебе нужно завязать со всем этим. Никаких наркотиков, никаких случайных связей с кем попало.

— И чем же мне, чёрт возьми, заниматься на съёмочной площадке? Вязать?

— Ты не поедешь на съёмки.

— Что? У меня через неделю запуск фильма.

— Гидеон, у тебя воспаление лёгких. Мне кажется, ты не осознаёшь, насколько это серьёзно.

— Я думал, этой дрянью болеют только старики и юные леди из романов восемнадцатого века.

— Ну, добавь в список тридцатидевятилетних распутных актёров — и не ошибёшься. — Он качает головой. — Ты не сможешь работать несколько месяцев. Мы связались с режиссёром, и тебя заменяют.

— Кто это — «мы»? — Мой голос становится ледяным, и Найл напрягается, готовый в любой момент броситься на защиту Майло. Брат качает ему головой, и тот успокаивается.

— Я, как твой ближайший родственник — а это, поверь мне, было необходимо, когда ты чуть не подох, — и Найл, как мой парень и твой лучший друг, — вызывающе заявляет он.

— Фрэнки никогда бы на это не пошёл.

Майло улыбается, и в этой улыбке есть что-то зловещее. — У Фрэнки здесь нет никакой власти.

Я моргаю. — Ты сотворил монстра, — обвиняющим тоном говорю я Найлу, но тот лишь жмёт плечами.

— Он теперь очень любит командовать. В спальне это крайне полезный навык.

— Фу! — Я трясу головой. — Я не желаю об этом знать.

— Тебя расстроил пролёт с фильмом? — Спрашивает Майло, и его командирский тон тут же испаряется, уступая место тревоге. Мы обмениваемся с Найлом взглядом, в котором сказано всё: любовь и нежность к этому доброму, мягкому человеку, коим является мой брат.

Я прислушиваюсь к себе и понимаю, насколько же паршиво себя чувствую. Слабым, опустошённым, старым и измотанным. Бесконечно уставшим. — Нет, — наконец говорю я, видя, как Майло поникает от облегчения. — Для меня странно не хотеть работать, ведь это всё, что у меня есть. Но сейчас я просто не вынесу мысли о съёмочной площадке. Даже думать об этом, блять, утомительно.

— Вот и славно, — мягко говорит брат. — Судя по завываниям Фрэнки, это означает, что в твоём графике впервые с семнадцати лет образовалось окно в шесть месяцев. Этого времени предостаточно.

— Для чего? — Нервно уточняю я.

— Для того, чтобы мы привели твою жизнь в порядок.

Прежде чем я успеваю возразить, в дверь стучат, и заглядывает медсестра. — Мистер Грэнтэм очень нервничает в коридоре. — Она слегка кривится. — Есть ли шанс, что мистер Рамзи его примет?

— Разумеется, — сладко говорит Майло и откидывается на спинку стула. — Пожалуйста, скажите ему входить. Уверен, Гидеон будет в полном восторге от беседы с ним.

Найл и медсестра вздрагивают в унисон.

— А можно мне сначала немного морфия? — заунывно прошу я.

Через пару секунд в палату врывается Фрэнки. Я рассматриваю человека, который был моим агентом с самого начала карьеры. Мы познакомились после школьной постановки «Гамлета», где я играл главную роль. Он подошёл ко мне после спектакля и представился скаутом из известного агентства.

Он рассыпался в похвалах, его глаза сияли восхищением, и я впитывал это как губка, зная, что в зале не было никого «моего», кроме лучших друзей — Найла и Сайласа. У всех остальных семьи сидели на отведённых местах. У меня не было никого, потому что отец и мать повезли Майло на пантомиму. Мне было почти стыдно отдавать свои билеты чужим людям, и в итоге я сочинил историю о том, что родители уехали по работе. Это оправдание приняли без всяких сомнений — всё-таки мы учились в школе-интернате.

Этот человек, которому тогда было лет двадцать пять, выглядел интересно и по-богемному: рваные джинсы и футболка с «Улицей Сезам», в то время как все остальные родители были в своих лучших воскресных нарядах. Меня забавляло то, как он беспрестанно курил, несмотря на многозначительные взгляды директора на табличку «Не курить», и я был заинтригован его медовыми речами о славе и деньгах, которых я не мог себе и вообразить. Он был как Гамельнский крысолов от мира крутизны, и я радостно последовал за ним, не оглядываясь бросив планы на университет.

Он сдержал свои обещания, и когда объявил о намерении уйти из агентства и начать работать самостоятельно, я снова последовал за ним, подарив его предприятию своё имя — что, я уверен, и стало причиной того, что сейчас у него столько клиентов из списка «А».

Я смотрю на него сейчас, когда он сердито шагает ко мне, и кажется, будто я вижу незнакомца. Исчез человек с длинными волосами и страстью к футболкам с политическими лозунгами. Теперь Фрэнки носит дизайнерские костюмы, сшитые на заказ, и блестящие туфли-броги. Его буйная шевелюра усмирена короткой стрижкой и безжалостно прилизана. Его лицо утратило то расслабленное обаяние, которое так меня подкупило, и стало напряжённым и злым.

Впрочем, я не могу его в этом винить. Во мне тоже не осталось и следа от того мальчика с сияющими глазами. Никаких признаков парня, который хотел играть больше всего на свете. Сейчас я в основном делаю деньги и создаю заголовки своим непотребным поведением; публика в массе своей меня обожает, но я знаю, что они отвернутся от меня в секунду, если узнают, какой я на самом деле. Я знаю это, потому что Фрэнки повторял мне это достаточно часто.

— Что за херня, Гидеон? — Рычит он, засовывая руку в карман брюк и привлекая внимание к своему солидному животу, наеденному на бесчисленных деловых обедах. «В основном за мой счёт», — лениво думаю я.

— Привет, Фрэнки, — ровно произнёс я. — Спасибо за беспокойство. Да, я в порядке, благодарю. Уверен, мне удастся притормозить мой стремительный бег навстречу смерти.

— Как драматично, — шепчет Найл. Майло фыркает, глядя на Фрэнки так, будто в уме препарирует его.

Фрэнки небрежно машет рукой. — Я знал, что ты в норме, — фыркает он. — Твой брат был любезен и поделился кое-какой информацией. — Он бросает на Майло ядовитый взгляд, и я шевелюсь.

— Мой брат — мой ближайший родственник, — холодно говорю я. — И в отличие от большинства, он действительно за меня переживал. Поэтому он может делать всё, что ему, блять, заблагорассудится. Если я умру, он получит всё. Я бы отдал ему всё и при жизни, если бы думал, что он примет это.

— Ой, не говори об этом, — протестует Майло, выглядя расстроенным и хватая меня за руку. Найл целует его в макушку, и я вижу, как Фрэнки кривится от отвращения при виде двух мужчин, проявляющих нежность.

Он поднимает глаза и вспыхивает, поймав мой взгляд с приподнятой бровью. Очевидно, поняв, что совершил оплошность, он плавно меняет тему. — Как бы мило это ни выглядело, нам нужно поговорить, Гид. Это полная катастрофа. — Он качает головой. — Я сделал всё, что мог. Тем двоим парням заплатили, и они подписали соглашение о неразглашении.

— П-почему? — Слегка заикаясь, спрашивает Майло, и мы все оборачиваемся к нему. Я ободряюще улыбаюсь, и он продолжает: — С-соглашение о неразглашении подразумевает, что он делал что-то предосудительное. У него просто был тройничёк, а н-не он бегал и расчленял постояльцев отеля.

— Я так рад, что отменил эту часть вечерней программы, — вставляю я, и он внезапно усмехается, прежде чем снова повернуться к Фрэнки.

— Он не женат. Он н-ни с кем не встречается. Для широкой публики это может быть скандально, но это вряд ли тянет на смертную казнь. Он... — Он делает паузу. — Я хотел сказать, что он ответственный человек, но слова не выговорить.

— Из-за заикания? — Спрашивает Фрэнки.

— Нет, из-за того, что это была бы чудовищная ложь, — бойко отвечает Майло, заставляя Найла рассмеяться.

Фрэнки снова поворачивается ко мне: — Как бы прекрасно и идиллично всё это ни звучало, реальность такова: Гидеон живёт в мире, где его поступки имеют последствия, потому что его судят за каждый шаг.

— Надеюсь, ты не судишь меня по Кристиану, — устало говорю я. — Мне бы не хотелось, чтобы это поставили мне в вину.

— Хватит! — Рявкает Фрэнки. — Ты знаешь реальность, Гидеон. Слишком поздно совершать каминг-аут как бисексуал, гей или кто ты там ещё, блять, на этой неделе. Фанаты отвернутся от тебя в одно мгновение, потому что для них ты станешь лжецом. Человеком, который годами последовательно врал ради денег и славы. — Он качает головой. — После такого тебе повезёт, если предложат роль в пантомиме в каком-нибудь захолустном Маргейте. Это будет конец твоей карьеры.

— Думаю, ты б-больше печёшься о своей собственной к-карьере, — выпаливает Майло; слова вылетают отрывисто, сбивчиво, но они полны страсти. — Перестань навязывать ему свои гомофобные б-блатные взгляды. Ему нужно знать, что люди будут любить его независимо от его ориентации.

— Не будут. — Мой голос звучит безжизненно, и я внезапно чувствую себя на сто лет старше. — Не будут, Майло. Фрэнки прав.

Фрэнки пожимает плечами с самодовольным видом. — Как я и сказал, — произносит он многозначительно. — Нам нужно это правильно подать. — Он делает паузу. — Я позвоню Хасинте. Она может приехать. Сделаем несколько кадров, где она за тобой ухаживает, и пару «папарацционных» снимков, как вы ужинаете где-нибудь в ресторане, а она смотрит на тебя влюблёнными глазами.

— Нет, — резко говорю я, впиваясь в него взглядом из последних сил. Я чувствую, как усталость колотит по моему телу, пытаясь утащить меня на дно. — Этого не будет, — медленно произношу я. — Она только-только наладила свою жизнь — завязала, и у неё отличный парень. — Я в упор смотрю на него. — Оставь её в покое. Я серьёзно, Фрэнки.

Он слегка обиженно замолкает. За последний год это стало проявляться всё чаще — он ведёт себя так, будто владеет мной и принимает решения за меня.

— Что ж, Гидеон, нам нужно что-то предпринять. Тебе необходимо залечь на дно в обозримом будущем. Парень из «Зе Сан» уже вовсю вынюхивает и задаёт наводящие вопросы. — Он свирепо смотрит на меня. — В ближайшие месяцы я не хочу слышать о тебе ничего, кроме того, что ты просто ангел во плоти. Мне нужно, чтобы у тебя была репутация, которой гордилась бы сама Бонни Лэнгфорд (Английская актриса, прославившаяся ещё ребёнком. - прим.перев.).

— О, об этом тебе не стоит беспокоиться, — произносит Майло не без самодовольства.

— Почему? — Спрашиваю я, чувствуя, как зарождается тревога.

Его улыбка становится шире. — Я забронировал тебе круиз.

Хохот Найла заглушает моё: «Какого хрена?!»

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594035

Переводчики: Aida_Winter