Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 3

Глава 3

Ты слишком дерзкий для того, кто работает на меня

Неделю спустя

Илай

Я ввожу своего работодателя в каюту на лайнере, где нам предстоит провести уйму времени, и едва удерживаю челюсть, чтобы она не отвисла. Мать твою, да она огромная! Кажется, я всю жизнь провожу в домах богачей, но в таком люксе на корабле мне ещё бывать не приходилось.

Мы стоим в гостиной-столовой открытой планировки. У меня в квартире такая же планировка, но есть нюанс: у меня можно встать посреди комнаты и дотянуться до противоположных стен. Здесь же это не получится, если только вы не Стретч Армстронг (Растягиваемая игрушка. - прим. перев.).

Комната огромная и залита светом из панорамных окон от пола до пола, откуда открывается потрясающий вид на океан. С одной стороны стоит стол, за которым легко поместятся десять человек, с другой — массивный угловой диван и несколько уютных кресел вокруг огромного телевизора. Интерьер выдержан в белых и серебристых тонах, а по светлому дубовому паркету разбросаны дорогие светлые ковры. Я пробую пол ногой. Точно не ламинат.

Рядом замер дворецкий, который, судя по всему, прилагается к номеру. — Могу я предложить вам что-нибудь? — Вежливо спрашивает он. — Еду или напитки?

— Мне двойной джин-тоник, — говорит Гидеон, но я качаю головой.

— Ему мятный чай. — Гидеон смотрит на меня с недоверием, а я подмигиваю ему: — Полезно для лёгких.

Гидеон качает головой, глядя на брата, который пришёл его проводить. — Что ж, Майло, сделай пометку. К концу этой поездки мои лёгкие будут в порядке, но голова взорвётся от скуки.

Дворецкий медлит, и Майло многозначительно кивает ему. — Он актёр, — шепчет он, указывая на Гидеона, который в ответ лишь хлопает глазами.

— Актёр с прекрасно функционирующими барабанными перепонками. Почему вы говорите обо мне так, будто я фарфоровая ваза?

— Потому что так и есть, — жизнерадостно вставляет Найл. — С тобой нужно обращаться осторожнее, чем с коробкой хрусталя.

Дворецкий улыбается и выходит из комнаты — надеюсь, выполнять мои распоряжения, а не капризы пациента. Глядя на Гидеона, я подавляю улыбку. Он возвёл угрюмость в ранг искусства: сидит в кресле, ссутулившись и скрестив руки на груди.

Прошла неделя с нашей первой встречи, но он, словно стремясь сразу показать, кто тут главный, с первого дня обдавал меня лаем команд и едкими замечаниями по любому поводу. Поэтому я провёл эти дни, бегая по магазинам за вещами для него и координируя действия с персоналом больницы и экипажем лайнера, чтобы у нас был план на любой случай.

— Ну вот мы и здесь, — говорю я бодро и, признаюсь, громко. Крошечная часть меня получает удовольствие, подначивая его — просто потому, что это кажется правильным. Мне нравится эта едва уловимая искорка юмора на его нетерпеливом лице; она выдаёт то, что ему на самом деле по душе небольшая словесная дуэль.

— Ох, какая радость, — бурчит он. — Мне разрешено встать с этого кресла или я обречён провести в нём всё плавание?

— Нет-нет, вставайте, — бодро отвечаю я, подмигивая Найлу. Тот с полуулыбкой наблюдает за нами. Как я понял, он лучший друг Гидеона и парень Майло.

Гидеон кривится и осторожно поднимается. На нём джинсы, тёмно-синяя футболка с коротким рукавом и замшевые кеды Vans песочного цвета. Одежда ему идёт, но она буквально висит на нём, подчёркивая его болезненную худобу. Я внимательно слежу за ним под предлогом того, что забираю у него тёмно-синюю шерстяную толстовку, чтобы повесить её в шкаф у двери. Он бледен и выглядит измождённым. Его ноги слегка подрагивают, и я бросаю предупреждающий взгляд на Майло, который мгновенно всё понимает.

— Гид, сядь, — нетерпеливо говорит он. — Терпеть не могу, когда ты возвышаешься надо мной.

— Я не хочу садиться, — капризно отвечает тот, в то же время опускаясь на диван с благодарным вздохом, который мы все тактично притворяемся не замечать. — Потому что тогда я засну, а я очень не хочу упускать такой «драгоценный» день. День, который навсегда останется в моей памяти. День, когда меня вкатили на корабль, как в инвалидной коляске, пока люди на пятьдесят лет старше меня взлетали по трапу, словно грёбаные карапузы. — Он стреляет глазами в Майло. — От моего внимания не ускользнуло, что каждому встречному сегодня на вид было лет семьдесят. Что происходит?

Майло начинает суетиться. — О-о-о, — радостно тянет он. — Какой отсюда замечательный вид!

— Майло?

Тот обречённо опускается на диван. — Это круиз «Золотые старички».

Гидеон начинает хохотать. — Мне ведь показалось, да? Ты же не сказал только что, что забронировал мне круиз для пенсионеров?

— Именно это я и сказал.

Смех обрывается. — Какого хрена?

Майло властно поднимает руку: — Нет, я не желаю больше слушать нытьё. Это был единственный лайнер, заходящий в порт и идущий в Англию. Если бы мы ждали следующего, тебе пришлось бы остаться с Фрэнки. — Он оглядывается по сторонам, будто тот может появиться из облака дыма. Зря он волнуется: «Толстый инспектор» в последний раз был замечен за беседой с капитаном. Майло продолжает: — Мне пришлось проявить чудеса красноречия, чтобы тебя сюда пустили, потому что здесь есть возрастной ценз. — Он делает паузу и смеётся. — Ну, для меня это были чудеса красноречия.

— Что ж, позволь мне просто сказать, как я рад, что ты так старался. И что же за магическое заклинание ты произнёс?

— Хм... — Майло что-то бормочет себе под нос, и взгляд Гидеона становится острее.

— Прости, что?

— Я сказал, что тебе сорок пять! — выпаливает Майло.

— Ты сказал — ЧТО?!

Я не могу сдержать довольной ухмылки, но, к счастью, на меня никто не смотрит.

— Я сказал, что тебе сорок пять, и честно, Гид, ты сейчас на них и выглядишь.

— Ничего подобного! — Шипит он. — Мне тридцать грёбаных девять! Мне ещё даже сорока нет, ты, наглый засранец! Иди и немедленно скажи кому-нибудь правду.

— Кому? Хочешь, я возьму громкоговоритель и объявлю об этом у магазинов? — Раздражённо спрашивает Майло.

— По моему опыту круизов, больше всего людей вы поймаете у бара. В пять вечера там обычно целая толпа, — вставляю я и тут же замолкаю под испепеляющим взглядом Гидеона.

— Ты плохо выглядишь, — чопорно заявляет Майло. — Видимо, твой образ жизни за последние годы наконец проступил на лице. Так что мне пришлось сказать, что тебе сорок пять. — Он делает паузу. — По паспорту они всё равно увидят, но, по-моему, им было плевать. Каюта пустовала, а я заплатил гораздо выше обычной цены. У тебя тут и дворецкий, и всё на свете.

— Всё на свете? Что, типа бинго и игра в кольца?

— Круизы со старичками могут быть довольно дикими, — говорю я, подмигивая ему.

Его губы кривятся в отвращении. — Пожалуйста, не пытайся «помочь». Мне теперь нужен отбеливатель для мозга.

Найл смеётся, но смех обрывается, когда входит Фрэнки.

— Ну всё, улажено, Гид, — объявляет он. — Я сказал капитану, кто ты такой. Позаботился о том, чтобы он знал, как с тобой обращаться. Теперь он не питает иллюзий относительно того, с кем имеет дело.

— О, прелестно, — вздыхает Гидеон. — Буду с нетерпением ждать, как персонал начнёт плевать мне в еду до конца плавания.

Фрэнки игнорирует его, расхаживая по комнате и трогая предметы. Пока остальные переходят на приглушённый разговор, он подходит ко мне.

— Я не знаю, кто ты такой, — бормочет он.

Я весело улыбаюсь ему: — Знаете. Всё было в моём резюме.

— Хм, — роняет он вполголоса. — Так вот, мистер Джонс, «чудо-медбрат», ваша работа — поставить его на ноги. Через полгода у него фильм. Нам нужно, чтобы он как можно скорее вернулся в строй и снова начал зарабатывать.

— Прямо как призовая корова, — говорю я, и моя улыбка гаснет. Это его менеджер? Неужели ему плевать? Неужели он не видит, как Гидеон всё ещё слаб?

Он смотрит на меня с презрением. — Не будь таким чертовски наивным. Если он не работает — никто из нас не получает денег. Так что лечи его и смотри мне, не оступись. — Он наклоняется ближе. — Ты подписал соглашение о неразглашении, но я предупреждаю на словах: если хоть какая-то история просочится в прессу, я буду знать, чьих это рук дело, и я тебя, блять, уничтожу. — Он оглядывает меня с ног до головы с кривой усмешкой. — Я знаю, что ты гей.

— Откуда? — резко спрашиваю я. — Вы наводили справки?

Он качает головой. — Не будь такой наивной девчонкой. Конечно, наводил. У Илая Джонса студенческие кредиты и огромный овердрафт, потому что он долго пролежал в больнице. Не уверен, почему именно, но скоро выясню. Ведёт кочевой образ жизни, перебиваясь с работы на работу. Сейчас делит дыру, а не квартиру, с двумя другими мужиками. Предпочитает интрижки на одну ночь серьёзным отношениям.

— Боже, каким же ужасным человеком я кажусь в вашем описании, — легко бросаю я, надеясь скрыть острое желание врезать ему. Как он посмел нанять кого-то для расследования моей жизни?

Он свирепо смотрит на меня: — Гид сейчас немного дезориентирован. Ты можешь показаться ему привлекательным, но это ничего не значит. — Я моргаю: пока Фрэнки читает мне лекцию о хранении секретов, он только что сам выдал, что Гидеону Рамзи могут нравиться мужчины. Я инстинктивно бросаю взгляд на Гидеона и чувствую, как внутри разливается жар, который я тут же подавляю, пока Фрэнки продолжает давить: — В последнее время он немного экспериментировал, прежде чем окончательно остепениться с Джасинтой Фокстон. Так вот, запомни: если ты с ним трахнешься, я закопаю тебя так глубоко, что понадобится экскаватор, чтобы тебя найти. Я разрушу твою карьеру. Я в упор смотрю на него, и он улыбается. — Просто маленькое предупреждение, Илай Джонс. Помни, что я сказал. Медбрат, спящий со знаменитостью... Гид-то, может, и оправится. Твоя карьера? Без шансов.

Мне хочется рассмеяться над этими нелепыми угрозами, но не получается. За его воинственными словами чувствуется настоящая злоба, это почти пугает. С таким человеком лучше не ссориться. И он не во всём не прав: я действительно потеряю лицензию, если пересплю с пациентом.

— Фрэнки! — Резкий голос Гидеона врывается в наш разговор. Посмотрев на него, я вижу, что он совсем поник на диване. Он выглядит ещё хуже, чем прежде, но сверлит менеджера взглядом. — Что ты втираешь Илаю?

— Ничего, Гид, — отвечает Фрэнки, расплываясь в широкой улыбке; от задиры и следа не осталось. — Просто даю пару советов.

— Тогда я начну готовиться к смерти, потому что твои познания в медицине и уходе за больными не заняли бы места даже на обратной стороне почтовой марки.

Гидеон вопросительно приподнимает бровь, глядя на меня. Я заставляю себя улыбнуться, но знаю, что улыбка выходит более нервной, чем хотелось бы, потому что его взгляд становится проницательнее.

— Пора уходить, Фрэнки, — говорит он. — Иначе застрянешь на корабле, а нам этого совсем не нужно.

Фрэнки смеётся: — Вряд ли. Возрастной диапазон здесь и близко не подходит к моим вкусам. Я кривлюсь от отвращения при этой мысли. — Он хлопает Гидеона по плечу, отчего тот начинает кашлять. Я бросаюсь вперёд, но Гидеон жестом останавливает меня. — Встретимся в Ницце. Я привезу все бумаги. Ладно? — И он уходит, даже не удосужившись попрощаться с Майло и Найлом.

— Этого визита я буду ждать с меньшим нетерпением, чем сверления зуба без анестезии, — язвит Гидеон, но его тон выдаёт смертельную усталость. Я бросаю взгляд на Майло и Найла, и те поднимаются.

— Мы пошли, — говорит Майло. Он наклоняется и обнимает Гидеона. Что-то в моей груди болезненно сжимается, когда я вижу, с каким ошеломлённым видом Гидеон принимает это объятие — как будто его никогда раньше так не обнимали. И это братья. Найл тоже обнимает его, но в его руках Гидеон кажется более расслабленным, словно это для него привычнее. Всё страньше и страньше.

— Береги себя, — просит Майло. — Пожалуйста, используй это время, чтобы по-настоящему отдохнуть. Я так за тебя волнуюсь.

— Не надо, — раздражённо бросает Гидеон. — Это нелепо. Но он целует ладонь, которую Майло прикладывает к его щеке, и выражение его лица смягчается. — Со мной всё будет в порядке, — говорит он и умоляюще смотрит на меня.

— Конечно, будет, — подтверждаю я. — Я за ним присмотрю. У него будет столько здорового образа жизни и свежего воздуха, что при следующей встрече он будет выглядеть на двадцать пять и как раз в процессе выдворения из этого пенсионного круиза. — Мужчины смеются и уходят под шум прощаний и объятий.

Я закрываю за ними дверь, и в люксе воцаряется тишина. Повернувшись, я вижу, что Гидеон закрыл глаза.

— Давайте-ка, — говорю я энергично. — Пора в кровать.

— Какое заманчивое предложение, — колко отзывается он. — Но тебе придётся меня извинить, Илай. Как сказано в Писании: дух бодр, но плоть в данный момент немощна.

— Дерзко, — задумчиво произношу я. Я помогаю ему встать и подхватываю за локоть, когда его начинает пошатывать. — Вы как?

Он кивает. — Просто голова закружилась. Что со мной, блять, не так? Я буквально только что встал с постели, посидел в машине, потом на диване — и я выжат как лимон.

— Пневмония, — напоминаю я, провожая его в спальню. Я вдыхаю и улавливаю аромат его парфюма — пряный запах ванили. Он даже пахнет дорого, что очень ему подходит. — Какое-то время так и будет. Вам нужно сдаться и слушать своё тело, мистер Рамзи. Оно пытается подсказать вам, что нужно делать, чтобы поправиться. А для больного человека нет ничего лучше сна. Он лечит почти всё.

Я помогаю ему улечься на широкую кровать с кучей подушек, застеленную белоснежным египетским хлопком и плотным пуховым одеялом с вышивкой. Снимаю с него обувь, укладываю ноги на кровать и укрываю одеялом. Он опускается на подушки со вздохом, его длинные чёрные ресницы подрагивают на впалых щеках. — Я оставлю вас, мистер Рамзи, но я в соседней комнате. Кричите, если что понадобится.

Я собираюсь встать, но он резко открывает глаза и хватает меня за руку. Я замираю. — Гидеон, — говорит он, и его голос заплетается от усталости. — Можешь называть меня Гидеоном. «Мистер Рамзи» звучит так, будто я на скамье подсудимых.

Он засыпает прежде, чем я успеваю ответить. Я смотрю на него несколько секунд. «Мистер Рамзи», пожалуй, был бы вариантом получше. Безопаснее во всех смыслах. Но в моей голове он уже Гидеон, так что пусть так и будет.

Гидеон

Я просыпаюсь от резкого рывка в комнате, полной теней наступающих сумерек. С трудом сажусь, нетерпеливо откидывая одеяло. Смотрю на часы и качаю головой: я проспал чёртовых четыре часа.

Спустив ноги на ковёр, я выпрямляюсь и жду несколько секунд, пока привычное уже головокружение не отступит. Затем поднимаюсь и бреду к окну. Шторы опущены, но справа есть переключатель. При нажатии они плавно, с дорогим гулом, уползают вверх. Я смотрю на вид и присвистываю. Окна от пола до потолка занимают всю стену, так что моему взору предстаёт лишь бескрайняя сине-серая гладь воды с лиловыми облаками, бегущими по розовеющему небу.

Я оборачиваюсь и впервые осматриваю комнату — когда я зашёл сюда, я видел только манящую кровать. Комната чудесная, в бело-серых тонах, что могло бы показаться скучным, если бы не яркие краски моря и неба снаружи. Центром всего является огромная кровать, расположенная так, чтобы открывался панорамный вид на море. Стены заняты шкафами из дорогого серого дерева, а перед телевизором стоит большой белый диван.

Я сглатываю, чувствуя сухость в горле, и выхожу из спальни в поисках своего кудрявого медбрата. Всю эту неделю я обрушивал на него всё своё скверное настроение, требуя то одно, то другое, но в награду за свои старания получал лишь солнечную улыбку и бодрый голос. Эти валлийцы — закалённый народ. Тем самым он заслужил моё ворчливое и весьма осторожное одобрение. Да чего уж там — он заслужил его ещё тогда, когда выставил Фрэнки из моей палаты и закрыл дверь перед его носом.

Я думаю о Фрэнки, и моя улыбка гаснет. С ним нужно что-то делать. За последний год я заметил в нём явные перемены. Он стал агрессивнее, и если раньше он хотя бы делал вид, что прислушивается ко мне, то теперь отметает всё сказанное мной взмахом руки и продолжает делать по-своему. Я терпел это, потому что он всегда был рядом, и я чувствовал некую преданность, но даже она теперь даёт трещину. Я гадаю, как мне поступить, но одна эта мысль утомляет меня, поэтому я откладываю её на потом.

В гостиной пусто. Я оглядываюсь и наконец замечаю растрёпанную светлую макушку снаружи, на террасе. Подхожу к двери и наблюдаю за ним. Он сидит в удобном плетёном кресле, уставившись на море.

В начале недели он что-то заикался о форме, но я наложил на это категорическое вето. Я бы чувствовал себя пациентом из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», если бы он катал меня в форме. Сейчас на нём выцветшая тёмно-синяя толстовка поверх привычного наряда — белой футболки и шорт-карго цвета хаки. Поразительно: он просто сидит и смотрит на море с улыбкой на лице. Ни телефона, ни планшета — только он и горизонт. Для меня, человека, который постоянно должен чем-то заниматься, это настолько дико, что я пялюсь на него, как на экспонат в зоопарке.

Должно быть, он что-то почувствовал, потому что оборачивается и, увидев меня, вздрагивает. — Прости, — бормочу я, краснея от мысли, что он застукал меня за разглядыванием, как влюблённого школьника. — Что ты делаешь? — Выпаливаю я.

Он выглядит развеселившимся. — Смотрю на море.

— Почему?

Он моргает. — Потому что оно завораживает. Оно всегда разное.

— Да неужели? — Я смотрю на море, но оно выглядит в точности так же, как и в прошлый раз. — Это просто вода, — констатирую я.

Он смеется. — Это море. И оно очень разное. — Он указывает на кресло. — Присаживайся. Как ты себя чувствуешь?

Я устраиваюсь в кресле и мгновенно расслабляюсь. Оно такое же удобное, как и на вид: куча алых подушек именно того размера и формы, чтобы бережно принять мое тело. Я блаженно вздыхаю, и уголок его губ дергается.

— Тебя оставить наедине с креслом?

Я качаю головой. — Еще не поздно нанять комика, чтобы он нас сопровождал? Скажи мне, что не поздно.

Он ухмыляется. У него чудесная улыбка. Широкая, солнечная, расслабленная, с тем особым обаянием, которое подчёркивает россыпь веснушек на широком носу. Это придает ему какой-то озорной вид. Я осознаю, что снова пялюсь, и прочищаю горло.

— Это все наше? — Спрашиваю я, оглядывая деревянную палубу с плетеной мебелью в тех же алых тонах. Тут есть даже джакузи и кровать под навесом, задрапированная тончайшими занавесками. — Искренне надеюсь, что Майло не планировал, что мы будем делить это с толпой весёлых пассажиров. От него всего можно ожидать, — мрачно замечаю я.

— Нет, палуба частная. Пока ты спал, я поболтал с Питером, дворецким. Это полностью наша территория.

— Еще неделю назад я бы планировал, какой разврат можно устроить здесь, на воздухе. А теперь я просто думаю о том, какой удобной выглядит вон та кушетка. — Я внезапно зеваю. — Все еще чувствую себя выжатым, — удивляюсь я. — Как это возможно?

— Это абсолютно нормально. Ты был очень серьёзно болен. Организм не восстанавливается мгновенно после такого. — Он поджимает губы. — К тому же мистер Руссо, твой консультант, в весьма мрачных тонах описывал мне образ жизни, который ты вёл.

К собственному изумлению, я вспыхиваю. Я! Меня невозможно смутить. Жизнь слишком коротка, а моё терпение слишком ограничено, чтобы я беспокоился о чужом мнении. — Да, ну... — я прочищаю горло. — Полагаю, он почерпнул эту информацию из жёлтой прессы, а не из «Медицинской газеты».

— К твоему сведению, «Медицинская газета» частенько делает разоблачения знаменитостей, — чопорно заявляет он, и я внезапно смеюсь. Он умеет меня забавить, а это мало кому удаётся. Тут же начинается приступ кашля, и он осторожно похлопывает меня по плечу. Когда я заканчиваю, он достает салфетку из коробки на столике и протягивает мне, чтобы я вытер слезящиеся глаза.

Поднявшись, он стремительно уходит в гостиную, и я слежу за его движениями, пока он не возвращается с медицинской сумкой в руках. Достав стетоскоп, он улыбается: — Я хочу послушать твои лёгкие. И измерить пульс, если ты не против?

— Почему? Тебя что-то беспокоит? — Спрашиваю я, пытаясь вызвать в себе хоть каплю тревоги.

Он качает головой. — Просто хочу всё проверить.

Я задираю футболку, впервые осознавая, каким костлявым выгляжу здесь, в тёплом свете, особенно рядом с ним — с его подтянутым телом и золотистой кожей. Затем я трясу головой. Он, блять, мой медбрат, а не очередной трофей. К тому же он слегка раздражает своим солнечным неведением относительно моих дурных настроений. Он будто сделан из «тефлона для эмоций».

Он слушает мою грудную клетку с сосредоточенным выражением лица, а я стараюсь дышать ровно и не слишком сильно втягивать ноздрями запах кокоса, который, кажется, окутывает его, словно он — само воплощение лета.

Он отстраняется и начинает аккуратно сворачивать стетоскоп. — Всё хорошо, — бодро говорит он. — Теперь, если ты справишься тут без меня, я заскочу к судовому врачу. Нам нужно обсудить детали твоей болезни и лечения, чтобы мы действовали согласованно.

— Конечно, я справлюсь один, — ворчу я. — Мне тридцать девять, а не три года.

— Ну ладно тогда, Мафусаил. Я закажу тебе чашку чая с мёдом. — Он делает шаг назад, но спохватывается и тянется к соседнему креслу. Схватив кремовый плед, он набрасывает его мне на плечи.

— Какого чёрта? — Сердито говорю я. — Мне не нужно это чертово одеяло, и знаешь почему? Потому что температура моей крови всё ещё регулируется сама собой, и у меня вообще-то есть система кровообращения.

— Которая, по словам мистера Руссо, в основном работает на бренди.

Я запинаюсь. — Справедливо, — неохотно признаю я. — Но я сниму его, как только ты уйдёшь.

Он улыбается мне и в следующее мгновение исчезает, оставляя меня в одиночестве на палубе. С чем я прекрасно справлюсь, — твёрдо говорю я себе. Я привык быть один.

Но так ли это? Я задумываюсь. Наверное, с самого детства я считал себя одиночкой, но при этом всегда окружал себя таким количеством людей, дел и шума, что по факту никогда им не был. «Забавно», — лениво думаю я и вдыхаю запах кондиционера для белья от пледа. Сделанный из мягчайшей кремовой шерсти, этот массивный кусок вязки кажется нелепостью, но я снова вдыхаю аромат и уютно зарываюсь в складки. Плед создаёт островки тепла, которые приятно контрастируют с солёным бризом, отбрасывающим мои волосы назад.

«Просто посижу так немного», — говорю я себе. И скину его до того, как он вернется и решит, что он всё знает. Или, по крайней мере, больше, чем уже знает.

Я откидываюсь на спинку, поднимая взгляд, когда бесшумно появляется дворецкий. — Вот, пожалуйста, сэр, — уютно произносит он. — Чашка чая с мёдом. Илай сказал, что это пойдёт на пользу вашим лёгким.

— Илай — не истина в последней инстанции, — ворчу я. Но я улыбаюсь ему, и на секунду он выглядит слегка встревоженным — должно быть, моя улыбка вышла более хищной, чем я планировал. Я смягчаю взгляд, и он немного расслабляется. — Илай мне не босс, — заявляю я ему, и он серьёзно кивает, ставя чай на столик.

— Нет, конечно нет, сэр. Ни в коем случае.

— То, что ты повторил это дважды, не означает, что ты в это веришь, — ворчу я и делаю глоток чая. — О боже, а это вкусно, — признаю я с удивлением.

Его губы дёргаются. — Я не скажу Илаю, сэр.

— Было бы неплохо. — Я делаю паузу. — Вообще-то, скажи ему, что я выплеснул его за борт и выпил вместо этого бренди.

— Разумеется, сэр, — отвечает он, подбирая край моего божественного пледа и заботливо подоткнув его под меня. — Я еще добавлю, что вы выкурили сигару и качались на палубных балках.

Мои губы подрагивают. — Думаю, мы поладим, э-э...

— Питер, сэр.

— Ладно, Питер. Кажется, мы достигли взаимопонимания.

Он наклоняет голову и ускользает, а я делаю еще один глоток сладко-тёрпкого напитка, чувствуя, как в груди становится легче, а боль в горле от кашля немного утихает. Затем я снова принимаюсь смотреть на море. Что же его так в нём восхищает?

Свет меркнет, и вода отражает сотни крошечных золотистых бликов — на корабле начинают зажигаться огни. Неподалеку на ветру парят чайки, хрипло перекрикиваясь, будто они о чём-то спорят.

Появляется катер, ярко-оранжевый, с флажками, хлопающими на ветру. На борту, кажется, пятисотлетние пенсионеры; их приветственные крики тем, кто на лайнере, звучат так же резко и пронзительно, как крики чаек.

Спустя какое-то время двигатели внезапно запускаются с глубокой вибрацией. Я вздрагиваю, понимая, что смотрел на море в течение — я сверяю часы — сорока минут. Какого чёрта?

Посмотрев на причал, я вижу людей, которые неистово машут руками.

Я колеблюсь, не уверенный в правилах этикета, но в итоге вежливость заставляет меня поднять руку и слабо махнуть в ответ.

Как только они меня замечают, скорость их размахивания удваивается.

— Ладно, Иисусе, — говорю я вслух. — Прощайте уже. — Я машу в ответ. — Уходите, — бормочу я, когда они начинают что-то кричать. — У меня уже рука устала.

— Что тут происходит? — В дверях раздаётся весёлый валлийский голос, и я подпрыгиваю.

— Какого хрена? Тебе надо носить колокольчик! — Сердито говорю я.

— Я бы носил, будь я котом, но я не кот, так что, возможно, некоторым людям стоит научиться пользоваться ушами.

— Ты слишком дерзкий для того, кто работает на меня, — замечаю я.

Он ухмыляется. — Ничего не могу с собой поделать. Я валлиец. Я рожден, чтобы подавлять твою английскую тиранию.

Я моргаю. — В этом утверждении столько всего неправильного.

Он смеётся, и, глядя на плед, в который я завёрнут, его улыбка становится ещё шире. — Вы выглядите очень уютно, — смиренно произносит он.

— И это единственная причина, по которой я в этом пледе. Мне было слишком лень его снимать, — твёрдо заявляю я. Он кивает; в его глубоких оливковых глазах плещется веселье, а лицо освещено последними красными лучами заката.

— Конечно. — Он замолкает, когда корабль начинает движение. Это происходит плавнее, чем я себе представлял. Он смотрит на меня. — А почему ты махал пустоте и бормотал себе под нос? Есть ли в твоей истории болезни факты о психической нестабильности, о которых мне, как твоему опекуну, следовало бы знать?

— Думаю, факт моего присутствия в этом круизе — лучшее доказательство нестабильности, — кисло отвечаю я. Я указываю на причал. — Нет, я махал тем людям. Сначала они были дружелюбны, а потом стали какими-то дёргаными. Напомнило мне момент, когда Найл встретил Джери Холлиуэлл. — Он смеется, и я невольно улыбаюсь. — Они просто продолжали махать и всё такое. Очень восторженные. Как думаешь, корабль платит им за то, чтобы они желали пассажирам счастливого пути?

Он смотрит на причал и бледнеет. — Они не прощаются с пассажирами. Они и есть пассажиры, — говорит он, щурясь. — Кажется, они опоздали на корабль.

— Почему же они ничего не сказали? — Вздыхаю я. — Неужели нам теперь придётся обучать людей внятной дикции и громкости речи? Однако я говорю в пустоту — он уже убежал, бормоча что-то о том, что нужно сообщить персоналу.

Я качаю головой, уютнее кутаюсь в плед и возвращаюсь к наблюдению за тем, как мимо скользит море.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594037

Переводчики: Aida_Winter