Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 4

Глава 4

Если тебе так хочется ходить по краю, я всегда могу устроить пару трюков на твоём кресле-каталке

Илай

На следующее утро я стучусь в дверь комнаты Гидеона и заглядываю внутрь, вдыхая пряный аромат ванили, которым, кажется, пропитано всё помещение. — Проснись и пой! — Бодро говорю я.

Фигура на кровати, погребённая под горой одеял, шевелится. — Пошел на хер, — ворчит он и зарывается глубже под подушку.

— Ц-ц-ц. — Я подхожу к окну и нажимаю кнопку подъёма штор. Комнату заливает свет, и Гидеон дергается так, будто я ударил его электрошокером.

— Какого хрена?! — Вскрикивает он, садясь в постели. Одеяла сползают к его талии, и я понимаю, что передо мной зрелище, за которое люди готовы платить огромные деньги, чтобы увидеть его вживую. Гидеон Рамзи полуголый: белые простыни выгодно подчёркивают смуглый оттенок его кожи и гладкую грудь. Его серые глаза пылают, а волосы торчат в разные стороны, будто он засунул палец в розетку и держал его там пару дней. Мои губы дергаются, и он хмурится.

— Это не смешно.

— Возможно, самую малость, — весело отвечаю я, направляясь к шкафам и распахивая дверцы. Я моргаю, глядя на скудное содержимое. — У тебя нет одежды.

Он фыркает и снова падает на кровать, растирая лицо руками. — Я оставил её в отеле.

— Хочешь, я организую доставку? — Тут же предлагаю я. Этим утром я чувствую небывалый прилив энергии. Гидеон не настолько болен, чтобы я требовался ему каждую секунду. Ночью он просыпался от кашля, я приготовил ему горячий лимонный напиток и сидел с ним, пока кашель не утих, но я не нахожусь в режиме постоянной боевой готовности, как это было с другими клиентами. Гидеон не похож на человека, который вот-вот умрёт от передозировки или старости (мои обычные рабочие сценарии). Он просто вечно ворчлив. Я улыбаюсь, глядя на него.

Он открывает глаза и качает головой. — Нет. Я просто куплю новую. — Он пожимает плечами. — Я всегда так делаю.

— Ты оставляешь одежду, когда уезжаешь из отеля, и покупаешь новую на следующем месте? — Когда он подтверждает это кивком, я недоверчиво присвистываю. — Как-то это по-Марии-Антуанеттовски, не находишь? Только с щетиной и головой на плечах, — заканчиваю я неуверенно, так как он выглядит так, будто у него сейчас начнётся приступ гнева. К моему удивлению, он смеётся.

— Пожалуй, так и есть. Я, кстати, никогда не понимал этой фишки с пирожными. Я бы предложил сырную тарелку.

Я смеюсь. — Они бы взбунтовались гораздо раньше, если бы ты был у власти и выдали им «Бурсен» (мягкий французский сливочный сыр с добавками. - прим. перев.).

Он ухмыляется. — Это абсолютно ужасный французский акцент. Ладно, ты привлёк мое внимание. Зачем ты разбудил меня в этот несусветный час?

— Сейчас восемь утра, — говорю я. — Солнце уже давно встало.

— О боже, ты один из этих невыносимых людей, которые обожают утро, да?

— Именно, — отвечаю я без тени раскаяния. — И ты скоро станешь таким же. — Он бросает на меня недоверчивый взгляд, а я уверенно киваю: — Я разбудил тебя, чтобы мы позавтракали, а в девять нам нужно быть на палубе.

— Будем прыгать с доски? — С надеждой спрашивает он.

— Только ты мог подумать, что это будет лучше люксового круиза, — колко замечаю я. — Нет, нам нужно прослушать лекцию по технике безопасности.

— А ты не можешь пойти и законспектировать всё для меня?

— Нет. Капитан требует присутствия всех пассажиров. — Я снова заглядываю в его шкаф. — А потом, думаю, нам стоит посмотреть, какие магазины одежды есть на корабле, потому что я почти уверен, что это не нудистский круиз.

Гидеон скрещивает руки на груди, выглядя заинтересованным. — А такие бывают?

Я киваю. — Один мой пациент ездил в такой пару лет назад.

Он ухмыляется. — И ты тоже?

— Нет, — говорю я, возмущённо. — Обычно я человек без комплексов, но я не могу работать медбратом в чём мать родила. Как я буду выдавать лекарства, когда мой пенис болтается на ветру? Это было бы ужасно. — Он явно собирается что-то возразить, но я качаю головой. — Та поездка была очень стрессовой. Моему пациенту было девяносто. Я всё время провел в ужасе, что у него случится сердечный приступ прямо в процессе.

Он запрокидывает голову и весело гогочет. Я украдкой наблюдаю за ним, поднимая его халат. Когда он смеётся, он становится совсем другим человеком. Всё недовольство и угрюмость исчезают, а лицо озаряется широкой улыбкой.

Я отгоняю эти мысли и бросаю в него халатом. — Давай, вставай. Что хочешь на завтрак? Сегодня поедим в номере, но, как только тебе станет лучше, выберемся в один из ресторанов.

— Это как жить с фанатичкой здорового питания, только ещё более властной, — ворчит он.

Я смеюсь: — В душ, и жду тебя в гостиной. Там послушаю лёгкие. Лекарства уже готовы.

Час спустя я везу его по коридору. Дорогой ковёр заглушает мои шаги, но не его нытьё.

— Я вполне способен дойти до палубы сам.

— Сомневаюсь, — напевно отвечаю я. — Тот факт, что тебя пошатывало уже на пороге комнаты, делает твое заявление наглой ложью.

— Это мои мышцы просто разминались перед нагрузкой, — бойко парирует он, и я фыркаю.

— Ладно. Ты у нас эксперт, — делаю я паузу. Извини, что помешал тебе упасть в обморок. Если тебе так хочется ходить по краю, я всегда могу устроить пару трюков на твоем кресле-каталке. —

Единственный край, к которому я хочу быть поближе — это борт корабля, чтобы спрыгнуть с этой чёртовой посудины, — ворчит он, а потом выворачивает шею, чтобы посмотреть на меня. — Ты умеешь делать трюки на кресле-каталке?

Я киваю: — Я профессионал. Я умею всё.

— Что ж, пусть твоё природное высокомерие освещает нам путь, — язвит он.

Я закатываю его в лифт и весело напеваю под нос, пока двери закрываются.

Он стреляет в меня глазами: — Ты это специально?

— Что именно?

Он жестикулирует: — Весь этот твой оптимизм и прочее.

— Это моё естественное состояние, — торжественно заявляю я, наслаждаясь тем, как он пытается скрыть улыбку.

Я начинаю понемногу его понимать. Гидеону скучно. Он окружён людьми, которые беспрекословно ему подчиняются. Ему нужен остроумный ответ, чтобы не закиснуть. В прессе его называют законченным ублюдком, но у меня и не такие пациенты бывали. Гидеон не ублюдок. Он умён, остроумен и смертельно скучает.

Когда мы выходим на воздух, я подставляю лицо бризу и глубоко вдыхаю. — Что ты делаешь? — С любопытством спрашивает он.

— Обожаю утро в море. Солнце, морской ветер... Кажется, будто всё вокруг свежее, словно мир за ночь прокрутили в стиральной машине.

Я слегка краснею, открыв глаза и обнаружив, что он пристально на меня смотрит. Но он кивает: — Красиво сказано, — признаёт он почти неохотно.

Я прикусываю губу и быстро качу его к хвосту небольшой группы людей, собравшихся вокруг стюарда. Тот вдохновенно вещает о шлюпках и спасательных жилетах. Я ставлю коляску на тормоз рядом с пожилой дамой в таком же кресле. Она смотрит на стюарда с лёгким пренебрежением, а молодой человек за её спиной — явно её медбрат — лениво опирается на спинку кресла и озирается по сторонам.

Когда мы пристраиваемся рядом, он бросает на меня быстрый взгляд и тут же выпрямляется. Сначала я пугаюсь, что он узнал Гидеона, но потом замечаю, что он смотрит на меня так, будто я — поданный на блюде завтрак.

— Привет, — выдыхает он. — Раньше я тебя здесь не видел.

Гидеон фыркает, но, когда я смотрю вниз, вижу, что он сидит смирно, а козырёк моей старой бейсболки надёжно скрывает его лицо.

— Мы только вчера заселились, — бормочу я. Стюард громко вздыхает:

— Специально для тех, кто только что присоединился: я повторю. В крайне маловероятном случае аварии, эти шлюпки — ваши. Вы собираетесь здесь для организованной эвакуации.

Старики вокруг восторжённо кивают, кроме леди рядом с Гидеоном. Она вздыхает так тяжело, будто умирает от скуки. На ней розовые брюки и яркий розово-голубой кафтан, белые волосы уложены в пучок — выглядит она вызывающе дорого. Прямо как фламинго.

— Но дорогуша, это же просто неправда, — тянет она с безупречным аристократическим акцентом. — Если мы сядем в шлюпку, а корабль пойдёт ко дну, шлюпки с огромной вероятностью засосёт в воронку вместе с ним.

Несколько дам вскрикивают, толпа начинает тревожно гудеть, засыпая стюарда вопросами. Тот мгновенно приобретает затравленный вид. Все взволнованы, кроме Гидеона. Я вздыхаю: он с восхищением смотрит на старушку, будто нашёл родственную душу.

— Какой интересный взгляд на вещи, — довольно говорит он.

— Это правда, — заявляет она, небрежно размахивая руками. — Все эти инструкции созданы лишь для поддержания видимости нормы. А под ней — лишь хаос и смерть. — Я смотрю на неё, разинув рот, пока она роется в сумке и достаёт фляжку. — Выпьете, дорогуша? — Бодро предлагает она.

Гидеон открывает рот, но я быстро вклиниваюсь: — Нет, он не будет, спасибо, — говорю я вежливо. — Он принимает лекарства.

— Уверен, от одного глотка хуже не станет, — говорит Гидеон, глядя на фляжку как на святой Грааль.

— А я уверен, что станет, — отрезаю я и улыбаюсь старушке. — Спасибо за предложение.

— О, вы валлиец! — Радуется она; у неё тот особый тип голоса, который слышно за версту. — У меня когда-то был валлиец. Божественный мужчина, — задумчиво добавляет она. — Но у него был абсолютно гигантский пенис. Слишком большой. Словно он получил свою порцию и еще чьи-то две сверху.

Всеобщий судорожный вдох окружающих заглушается хохотом Гидеона. — Мне нужно обсудить это подробнее, — заявляет он, и дама ухмыляется.

Пока они болтают, её медбрат придвигается ко мне. — Я Оливер, — произносит он с придыханием. Я улыбаюсь и представляюсь. Он очень симпатичный. Небольшого роста, стройный, с загорелой кожей и тёмными волосами, которые прилизаны так волосок к волоску, что кажутся нарисованными. Впрочем, в его идеальности есть что-то отталкивающее по сравнению с моей вечной растрёпанностью. — Она слегка чокнутая, — шепчет он, косясь на пациентку. — Но проблем с ней нет. — Он смотрит на её фляжку. — Пока что, — добавляет он с сомнением.

Я смеюсь, и он подходит еще ближе. — Приятно видеть здесь кого-то своего возраста. Я думал, поездка будет смертной тоской. — Он пожимает плечами, проходясь взглядом по моей ширинке так тщательно, что мне хочется прикрыться руками. — Нам нужно как-нибудь выбраться и выпить по стаканчику.

— Может быть, — отвечаю я уклончиво. — Всё зависит от моего пациента, конечно.

— Ну конечно, — вторит он без малейшей убеждённости. Он лениво переводит взгляд на Гидеона и вдруг выпрямляется, словно его ударило током. — Это же Гидеон Рамзи, — шепчет он.

— Нет, это не он, — мгновенно реагирую я. Он пристально смотрит на меня, и я сдаюсь. — Ладно, это он. Но тебе нельзя об этом распространяться, — говорю я твердо. — Ему нужен покой и приватность.

— Думаю, он будет в порядке, — говорит Оливер, жадно пожирая Гидеона глазами. — Учитывая средний возраст пассажиров, его тут никто не узнает, если только он не снимался с Чарлтоном Хестоном до его участния в НСА (NRA - Национальная стрелковая ассоциация) в США. - прим. перев.).

— Хм. — Мне не нравится, как он на него смотрит, поэтому я слегка подаюсь впер'д, загораживая Гидеона своим телом. Я удивляюсь этому защитному порыву, но решаю, что нам пора уходить. Заметив, что стюард закончил речь, я снимаю коляску с тормоза. — Что ж, нам пора, — бодро говорю я. — У нас дела, не так ли, сэр?

— Дела? — Гидеон выглядит изумленным, но ловит мой предостерегающий взгляд и замолкает, хотя и успевает бросить на меня скептический взгляд. — «Сэр»? Что ж, Илай, это очень вежливо с твоей стороны.

Я качаю головой. — Нам пора, — бормочу я.

Он подчиняется, хотя и с подозрением, и подносит руку дамы к губам для поцелуя, после чего вполголоса прощается.

Когда мы отходим, он оборачивается ко мне: — Есть причина, по которой мы сбежали от них так, будто у них гонорея в терминальной стадии?

Проходящая мимо пожилая леди ахает, и я бросаю на неё извиняющийся взгляд. — Простите, — бормочу я. — Ему нездоровится.

Она смотрит на него так, будто ждет, что он сейчас самовоспламенится, и поспешно уходит.

— Тот медбрат тебя узнал, — поясняю я, лавируя в толпе перед торговой зоной.

— И что? Со мной это постоянно случается.

— Я знаю, что с тобой — это как раз таки и случается, но тебе нужен покой, чтобы поправиться.

Он бросает на меня нечитаемый взгляд. — Это очень мило с твоей стороны, но в этом нет нужды, Илай. Это часть профессии. Покоя в ней мало.

Он отворачивается, и разговор затихает. Я гадаю, не перегнул ли я палку, но отмахиваюсь от этих мыслей. Я не привык искать проблемы там, где их нет. Если я ошибся, он мне об этом скажет. Я решительно качу его к дорогому магазину мужской одежды, на который он указывает, как очень ворчливый капитан.

Два часа спустя я валюсь на диван в номере и стону: — Господи, это два часа моей жизни, которые я уже никогда не верну.

Он опускается на другую часть дивана. — Я думал, ты более выносливый.

Я открываю один глаз: — Для сёрфинга, бега или танцев у меня полно выносливости. Для шоппинга — ни капли.

— Да уж, я это понял по твоему постоянному вздыханию. Оно было настолько тяжким, что продавщица решила, будто в магазине окно открыто и это сквозняк свистит.

Мои губы подрагивают. — Я просто этого не понимаю, — признаюсь я, перекатываясь на бок и обнаруживая, что он на меня смотрит.

— Шоппинга? — Я киваю, и он улыбается. — А я люблю шоппинг. Особенно одежды.

— Я не то чтобы против, но обычно просто беру всё в «Top Man».

Гидеон кривится в гримасе брезгливости, будто я признался, что закупаюсь на помойке.

Я собираюсь что-то ответить, но мой телефон жужжит. Я смотрю на экран и вздыхаю. — Мама. Можно я отвечу?

Он выглядит удивленным: — Конечно. Ты же не пленник моих прихотей. — Я выгибаю бровь, и он ухмыляется: — Ладно, может, самую малость. — Он машет рукой. — Иди отвечай. А я закажу попить и посижу снаружи.

— Никакого алкоголя, — предупреждаю я, мешкая с разрывающимся телефоном.

— Разумеётся. Жизнь в одном номере с «Армией спасения» накладывает отпечаток.

Я киваю и, прижимая телефон к уху, ухожу в свою комнату, плотно закрыв дверь. — Привет, мам.

— Илай, как ты? Где ты?

— Ну, сейчас я на круизном лайнере, иду где-то между Италией и Францией, у меня всё хорошо. Как папа?

— Он занят. Я его пару дней не видела, он ночует в больнице.

В любом другом браке это стало бы поводом для беспокойства, но мои родители — хирурги, повенчанные со своей работой, хотя они и любят друг друга. Я вырос, чётко зная свое место в их «пищевой цепочке». На первом месте — пациенты, на втором — их отношения, на третьем — моё образование, на четвертом — их ожидания от меня, и только на пятом — я сам. Может быть. В конце дня. Если выдастся свободная минутка.

Я не хочу звучать озлобленным, я люблю их. У меня было прекрасное детство, я ни в чём не нуждался. Но всё наше общение всегда было отравлено грузом их ожиданий. Всё крутилось вокруг лучших школ и «правильного» круга общения.

Моё жгучее желание делать всё наперекор их воле всегда приводило их в замешательство. Стоит ли говорить, что когда я бросил медфак и поступил в местный колледж для медбратьев, это стало для них полным разочарованием. Настолько, что отец отказался оплачивать мою учёбу, раз уж я не собираюсь становиться врачом.

Но я был упрям и умудрялся работать на двух работах параллельно с учёбой. Даже тогда он, кажется, видел в моих действиях лишь попытку насолить ему и опозорить перед его высокопоставленными друзьями.

Как по заказу, мама легкомысленно роняет: — Чуть не забыла, я видела Алана Фрейзера на вечеринке. Его сын Роберт уже на втором курсе медфака. Собирается специализироваться на ортопедии.

— Ну, без пациентов он точно не останется, — весело отвечаю я, втайне вздыхая.

Я подхожу к окну и выглядываю на палубу. Там сидит Гидеон в новых шортах и рубашке. Он нежится на солнце в дорогущих рей-бэнах (солнцезащитные очки. - прим. перев.), водружённых на кончик его длинного носа. Он читает какие-то бумаги, которые ослепительно белеют на свету. Я делаю мысленную пометку отобрать их, если это Фрэнки подкинул ему работу. Ему положен полный покой.

Мама колеблется, и я потираю нос, предчувствуя продолжение. — Знаешь, Алан сказал, что мог бы подыскать тебе место. Он в совете правления.

— Это Роберт так поступил? Потому что я помню его на анатомии: его полное неведение в вопросах человеческого тела может стать крошечной проблемой, если он будет оперировать чьё-то бедро, думая, что это ступня.

Он бы и простату мою не нашел с картой и фонариком, но эту информацию я оставляю при себе.

— Ох, Илай, не ёрничай. Роберт — чудесный молодой человек. Очень амбициозный. — «В отличие от моего сына», — читается между строк.

— Желаю ему удачи, — легко бросаю я. — Уверен, он станет точной копией своего отца.

Для меня это отнюдь не комплимент, но мама, конечно, воспринимает это именно так: — Надеюсь. Алан так им гордится.

В отличие от моего отца, который не разговаривает со мной полгода и не подаёт признаков желания это изменить.

— Было здорово поболтать, — бодро говорю я. — Но мне пора, мам. Пациент ждет.

— О, неужели. — Она пренебрежительно смеётся. — И кто на этот раз? Очередная знаменитость после передозировки или кто-то на диете для жирдяев?

— Мам, возможно, у них другие потребности, чем у твоих пациентов, но они всё еще люди.

Она смеётся: — Поверю тебе на слово. Кстати, что ты делаешь на свой день рождения? Знаю, до него еще пара недель, но мы могли бы устроить вечеринку в клубе.

— Я буду работать, — быстро отвечаю я. Или стричь ногти на ногах. И то, и другое кажется важнее их теннисного клуба.

— Ладно, милый. Созвонимся через пару дней.

— Люблю тебя, — говорю я, зная, что она забудет об этом и позвонит через пару месяцев, когда внезапно вспомнит. Это вечный мотив нашего общения.

Я завершаю вызов и выхожу на улицу, чувствуя себя лучше от того, что с этим покончено.

Снаружи жарко, но морской бриз освежает. Я с удовлетворением отмечаю, что на впалых щеках Гидеона появился румянец. Кажется, его кожа быстро загорает, но я всё равно указываю на него пальцем: — Ты кремом намазался?

— Да, мамочка, — раздражённо отвечает он. — А еще я сходил в туалет и вытер нос.

— Надеюсь, ты помыл руки в промежутке.

Он фыркает и бросает на меня молниеносный взгляд. — Ты в порядке?

— Да, а что? — удивляюсь я.

Он пожимает плечами, выглядя слегка неловко.

— Выглядишь напряжённым. — Правда? — Мне тут же хочется глянуть в зеркало, обычно я умело скрываю чувства за маской профессионализма.

— У тебя плечи зажаты, — бросает он небрежно. — Я актёр. Я читаю язык тела.

— А я медбрат. Я тоже это умею. Например, я вижу, что последние два дня тебе ужасно хочется послать меня на хер каждый раз, когда я запрещаю тебе что-то делать.

— Это не чтение языка тела. Ты просто меня слушаешь, потому что я довольно четко и вслух говорю: «Пошёл на хер».

— Глупый я, — смеюсь я, плюхаясь в кресло рядом с ним и подставляя лицо солнцу. — Мысли в голове дольше секунды не задерживаются. — Я кошусь на графин с прозрачной жидкостью на столике, покрытый каплями конденсата. — Это водка?

— Он смеётся: — Какая удача, что именно эта мысль нарушила твою тенденцию. Нет, это хренова вода, Мэри Уайтхаус (Общественная активистка и моралистка. - прим. перев.), потому что Питер теперь, кажется, слушается только твоих приказов.

— И правильно делает, — уютно устраиваюсь я. — Покорись моей власти, Гидеон. Ты же знаешь, что хочешь этого.

Он качает головой, и бумаги на его коленях хлопают на морском бризе, будто ветер хочет вырвать их, и только крепкая хватка его длинных худых пальцев удерживает их на месте. — Надеюсь, это не работа, — замечаю я.

Он кривится в гримасе отвращения. — Да, я заметил, что сценарий, который Фрэнки тайком подсунул мне, таинственным образом исчез из моей комнаты. Прямо загадка века.

— Вовсе нет, — безмятежно отвечаю я. — Это я его забрал.

— Это как жить с херовым тюремным надзирателем. Почему?

— Потому что тебе нужно отдыхать и восстанавливаться, а ты не сможешь этого сделать, если будешь взвинчен и зациклен на работе. И на случай, если тебе интересно: я также проинструктировал Питера не переводить звонки от Фрэнки. Если он наберет твой мобильный, я бы хотел, чтобы ты передал трубку мне, потому что твой врач очень недвусмысленно сказал ему оставить тебя в покое.

— Насколько недвусмысленно? Он вырезал это на чеке? Потому что это единственное, на что Фрэнки обращает внимание.

Я качаю головой. — Ну и «жемчужина», а не человек.

Гидеон пожимает плечами: — Наверное, он именно то, что мне нужно.

— У монстра Франкенштейна было больше обаяния.

Он смеётся: — И определенно лучше вкус в одежде.

Я киваю на бумаги: — Так если это не работа, то что?

— Твоё резюме. — Он перелистывает страницы. — Очень познавательно.

По какой-то странной причине мне хочется вырвать их у него из рук, и моё тело даже напрягается для броска. Почему — сам не знаю, ведь он мой работодатель. Он больше всех должен знать, что там написано. Взгляд Гидеона становится острее, и я заставляю себя расслабиться. — Скандальное чтиво, да?

Он порочно ухмыляется: — Пришлось читать одной рукой.

Я качаю головой, не в силах сдержать смех. Потом становлюсь серьёзнее. — Ну, полагаю, у тебя так и не было возможности провести со мной собеседование. Есть вопросы?

Он смотрит на страницы, веером разложив их в руке. — Нет, — говорит он почти нерешительно. — На самом деле, это очень впечатляет.аботу?

— Ты звучишь удивленным. — Я смеюсь. — Прямо как мои родители, которые думают, что всё, чем я занимаюсь — это подтираю задницы богачам.

— Скажи мне, что ты не собираешься делать это для меня? — Спрашивает он с ужасом в голосе.

— Нет, приятель, — тяну я. — Только если очень вежливо попросишь.

— Этого никогда не случится, — клянется он. — Твои родители не одобряют твою работу?

— Они хирурги.

— И что? Как это влияет? Вы же в одной профессии.

— Не в одной зарплатной категории и не с той же ответственностью. Это как сравнивать молочника с владельцем крупного молочного концерна.

Гидеон пожал плечами: — Если бы мир состоял из одних хирургов, у нас бы у всех было полно швов и, вероятно, гораздо меньше внутренних органов.

Я смеюсь и, к собственному удивлению, подаюсь вперёд, начиная говорить искренне: — Я учился в медицинской школе на врача, когда решил, что хочу быть медбратом. Они ненавидят это решение всей душой. Считают, что я разбазариваю свои таланты и возможности.

— Если бы я следовал такой логике, я бы до сих пор снимался в дешёвых мыльных операх. — Я улыбаюсь, а он продолжает: — Значит, когда ты в двадцать три года отправился работать в Красный Крест, они не были впечатлены?

Он звучит искренне поражённым, и эта честная, резкая реакция немного залечивает мою старую рану. Я качаю головой: — Ни капли. Ведь помощь людям в других странах не так финансово выгодна, как частная практика. — Я пожимаю плечами. — Мне было плевать. Это то, о чем я мечтал, и как только я получил квалификацию, я уехал. Это были пара лет, полных приключений. Родители были в ужасе. Хотя отец любил прихвастнуть этим на вечеринках. Думаю, он выставлял меня эдаким героем в духе «Смелый побеждает».

— Смелый получает пулю, скорее уж так, — задумчиво произносит Гидеон. Я вздрагиваю, и он пугается. — О боже, в тебя правда стреляли?

Я киваю. — Это не совсем безопасная работа. Целились не в меня, но я оказывал медицинскую помощь человеку и оказался на линии огня.

— Где тебя ранили?

Я борюсь с желанием сострить. — В Афганистане.

Он страдальчески вздыхает. — Я имею в виду, где в тело, умник?

— Я указываю на плечо. — Навылет, к счастью, но пуля лишила плечо подвижности и раздробила кость. Пришлось долго заниматься физиотерапией.

— И что потом? — Он смотрит на меня, сдвинув солнечные очки на кончик носа, так что я вижу холодную сталь его серых глаз.

— А потом я начал заниматься этим, — легко отвечаю я. — Мой бывший тогда работал в этой сфере и пристроил меня. Я ни разу не пожалел. И скажем так: в этой работе мало что может сравниться по уровню азарта с тем, когда в тебя стреляют.

— Я постараюсь придумать что-нибудь, чтобы тебя развлечь, — торжественно обещает он. — Как насчет того, чтобы я кого-нибудь покалечил?

— Только если это будет Фрэнки.

Гидеон смеётся, но потом затихает. — Ты скучаешь по той жизни?

Я задумываюсь. Сейчас это кажется странным, будто всё происходило с кем-то другим давным-давно. — Поначалу скучал. Пытался вернуться, но я слишком долго отсутствовал, и, думаю, я стал бы обузой, если бы что-то случилось. Так что я выбрал безопасность. — Я гадаю, не звучит ли это жалко, потому что иногда я именно так себя и чувствую.

— Ты ходил к психологу?

Я киваю. — И много. — Я улыбаюсь ему. — Не волнуйся. Если на корабле начнётся перестрелка, я буду в норме.

— Думаю, это случится, если у них закончатся булочки. Те старики утром были не на шутку обеспокоены тем, как бы поскорее вернуться к фуршету. — Я смеюсь, а он медлит. — Мне жаль, — говорит он тихо. — Жаль, что та часть твоей жизни оборвалась.

— Всего лишь та часть, — отвечаю я, поймав его глубокий, обеспокоенный взгляд. — Мне хочется верить, что впереди другие, лучшие времена.

Он не бормочет банальности, как сделал бы любой другой. Не говорит, что уверен в моём прекрасном будущем. Вместо этого он просто кивает, пожимает плечами и снова возвращается к созерцанию моря. Это странно освежает и успокаивает больше, чем любые другие слова. Словно свежий воздух, выметающий туман после долгой вечеринки и проясняющий мозг.

Мы сидим в уютном молчании, пока, наконец, он не фыркает и с видом побеждённого не протягивает мне тюбик солнцезащитного крема.

— Я так и знал, что ты не намазался, — радостно говорю я.

— Заткнись, — бурчит он.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594038

Переводчики: Aida_Winter