Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 5

Глава 5

После завтрака я, возможно, вытолкну Илая за борт, а после обеда сплету себе в технике макраме нового медбрата

Несколько дней спустя

Гидеон

Я слышу его шаги за дверью спальни и кривлюсь от того, что мой пульс участился. Надеюсь, он не собирается измерять его прямо сейчас, а то будет неловко.

Раздается привычный тихий стук, а затем его валлийский напев: — Доброе утро! Чудесное утро сегодня. — Пауза. — О, ты уже проснулся.

Уверен, мне не почудились нотки разочарования в его голосе. Кажется, ему нравится подначивать меня так же сильно, как мне нравится, когда он это делает. Он пересекает комнату, и я тут же пробегаю взглядом по его телу. На нём серые облегающие легинсы длиной три четверти с белыми полосками по бокам и белая майка, которая подчёркивает золотистую кожу и рельеф бицепсов. Волосы собраны в короткий узел на макушке, открывая ясные оливковые глаза и высокие скулы.

Он смотрит на меня, и я тут же скрещиваю руки на груди. — Я просто не мог спать от предвкушения, бурлящего в крови. Какие радости ты приготовил для моего услаждения сегодня, Илай? Ещё больше линейных танцев или, может, тот чудесный мастер-класс по украшению салфетками?

Он ухмыляется, подходя к окну и поднимая шторы. — Не ври мне, что тебе не понравилось.

— Илай, я за всю свою жизнь не сложил ни одной грёбаной салфетки и не собираюсь начинать. На моих свиданиях не бывает ужинов. Я их трахаю и отправляю домой.

Он замирает у дверцы шкафа, нахмурившись. — Уверен, существует какой-нибудь способ сложить салфетку именно с таким посланием.

Я качаю головой. — Так что там в планах посреди ночи?

— Сейчас шесть утра, — фыркает он.

— В шесть утра я обычно возвращаюсь домой, чтобы лечь спать.

— Ну что ж, Мик Джаггер, этот разгульный образ жизни временно окончен. Вместо этого у нас «Медитация пробуждения дня».

— Ты сейчас сравнил меня с рок-звездой, которая выглядит как изюм на ножках? — Я моргаю. — «Медитация пробуждения дня», — повторяю я с абсолютным отвращением. — Что это за хрень? Я что, теперь ещё и за восход солнца на этом корабле в ответе?

Илай бросает в меня охапку одежды. — Прости, что прерываю твои мессианские наклонности, — говорит он без тени раскаяния. — Надевай это и поторапливайся. Позавтракаем потом.

Я с ужасом смотрю на обтягивающие серые легинсы и чёрную майку. — Неужели нет ничего другого, чем мы могли бы заняться? — Спрашиваю я, и в моем голосе слышится отчаяние. — В нашей семье за йогу и духовность отвечает мой брат.

Он останавливается и с любопытством смотрит на меня. — Да? И он хорош в этом?

— Очень, — отвечаю я, чувствуя гордость. — Теперь он ведёт занятия в деревне.

— Для него это большое достижение, я полагаю.

Я вглядываюсь в него. — Он заикался, — говорю я. — Наверное, можно услышать отголоски этого в том, как он говорит сейчас.

Илай кивает. — Должно быть, иметь тебя в качестве брата было здорово.

Я морщусь. — Не особо, — бормочу я, чувствуя, как его интерес обостряется, но он не задаёт вопросов. Его бесящая манера не лезть в душу всегда заставляет меня хотеть треснуть его по голове ответами, которые он не просит. — Я был паршивым братом, — признаюсь я. — Я всё равно был в школе-интернате, но когда возвращался домой, был с ним нетерпимым и холодным. Но сейчас я стараюсь, — заканчиваю я искренне. — Я хочу наладить с ним отношения.

— Значит, ты всё делаешь правильно, — мягко говорит Илай. — Он явно тебя любит.

— Это же семья. Тут ничего не поделаешь, — фыркаю я. Тем не менее, я чувствую, как напряжение, всегда окружающее меня при мыслях о том, как я испортил отношения с братом, немного спадает.

— Не всегда, — говорит он, и в его голосе звучит такая окончательность, что я решаю сменить тему.

Несмотря на ранний час, на корабле уже кипит жизнь: персонал поливает из шлангов палубы, готовит бары к открытию под аккомпанемент множества языков и звонких голосов.

Я следую за Илаем по ступеням к верхней палубе, изо всех сил стараясь не пялиться на его задницу в этих легинсах. Это фактически невозможно: мои глаза будто примагничены, а у него там, видать, железные вставки. Тем не менее, мне удается оторвать взгляд от «магнита», и именно тогда я это замечаю.

— Это что, татуировка у тебя на спине? — спрашиваю я, разглядывая серые линии, которые видны в вырезе его майки.

Он оглядывается, слегка улыбаясь. — Возможно. А что?

— Да просто, — тут же бросаю я, стараясь придать голосу тон полнейшего безразличия. Судя по тому, как дёрнулся уголок его губ, сегодня я не на высоте своих актёрских способностей. Я сдаюсь. — Мне нравятся татуировки, — говорю я вместо этого.

— Это татуировка, — подтверждает он. — Дракон. Ужасно стереотипно для валлийца. И к тому же глупо, потому что было чертовски больно набивать такую огромную штуку на всю спину. — Он смотрит на меня. — А у тебя есть?

Я качаю головой: — Неа. Для актёра это не очень хорошо.

Он останавливается; ветерок треплет пряди волос на его чистом, без единой морщинки лбу. — Но у кучи актеров они есть.

— Сейчас — да. Но когда я начинал в этом бизнесе, это не поощрялось.

Он серьёзно кивает: — Полагаю, в то время продюсеры были слишком заняты внедрением звука в кино, чтобы беспокоиться о тату.

На мгновение я замираю, глядя на него, а затем, к моему собственному изумлению, из меня вырывается смех, и я издаю мерзкое хрюканье. — Да, проклятые назойливые звуковые фильмы.

Илай радостно ухмыляется и, развернувшись, взлетает по ступеням своими характерными длинноногими шагами. Я заметил, что он никогда не спешит, но каким-то образом оказывается на месте быстрее всех. Я следую за ним чуть медленнее, и когда выхожу на палубу, с любопытством озираюсь.

Небо чистое, бледно-голубое, и всё указывает на то, что день будет жарким. Однако ветерок, гуляющий по палубе, пока сохраняет приятную прохладу. Вдоль борта разложены мягкие коврики ярких цветов, и группа людей в пёстрой одежде для йоги весело переговаривается между собой.

Как только Илай ступает на палубу, стройная темноволосая женщина отделяется от группы и спешит к нам с сияющей улыбкой. — Илай, ты пришёл! — Восклицает она с таким энтузиазмом, будто он её давно потерянный брат. — Я так рада!

Мои глаза сужаются. Когда это он успел с ней познакомиться?

Он лениво улыбается ей, совершенно не замечая, что она в данный момент трахает его глазами с такой силой, что мне понадобится сигарета, когда она наконец отведёт взгляд. — Я же обещал, — отвечает он, и в его утреннем голосе валлийский акцент звучит особенно отчётливо.

Я бросаю на него взгляд, полный непонимания. Насколько мне известно, последние пару дней он безвылазно сидел со мной в люксе, настаивая, чтобы я спал и отдыхал. Тем не менее, каждый раз, когда мы покидаем каюту, люди приветствуют его на каждом шагу. Как это вообще возможно?

Я возвращаюсь к реальности, когда Илай хлопает меня по руке. — Это Гидеон.

Я прикусываю губу, потому что его тон и жесты сейчас намекают на то, что я не знаменитый актер, а престарелая и облезлая овчарка. Дамочка бросает на меня беглый взгляд, дежурно улыбается и тут же возвращается к «поеданию» моего медбрата.

Я чувствую, как у меня буквально отвисает челюсть. Не хочу показаться самовлюблённым, но... Ладно, я самовлюблённый, но, черт возьми, не так много людей в этом мире могут меня просто не заметить! Я слишком знаменит. Или печально известен. Пофиг, в любом случае — я нахрен запоминающийся! Кроме как на этом грёбаном корабле, где мой медбрат, судя по всему, главная звезда программы.

Я гадаю, стоит ли мне разозлиться, но мне слишком смешно, чтобы утруждать себя гневом. Я стою, стараясь не улыбаться, пока она вовлекает Илая в оживлённую беседу. Он время от времени поглядывает на меня, проверяя, всё ли со мной в порядке и не умер ли я от скуки. Наконец, когда группа начинает топтаться на месте, как стадо овец, она заканчивает разговор и направляется к носу палубы.

Я поворачиваюсь к Илаю, опёршись локтями о перила. — Она кажется очень... — Я медлю, подбирая слово. — Очень проснувшейся.

Он начинает смеяться: — Обычно для ведения диалога полезно, чтобы обе стороны находились в сознании.

Я качаю головой: — Не уверен. Иногда мне кажется, что людям было бы лучше спать, пока я с ними говорю. Меньше шансов, что они обидятся.

Он торжественно кивает: — Возможно, ты прав. Либо спать, либо быть мёртвыми. Он со смехом уворачивается, когда я толкаю его локтем и беззвучно шепчу: «Придурок».

Когда он перестает смеяться, я смотрю на него: — А она настроена решительно.

Он качает головой: — Она стучится не в ту дверь.

Наступает короткая пауза. Он смотрит на меня, и я чувствую, как сердце начинает тяжело бухать о ребра. Я сглатываю. — Почему?

— Потому что я гей, — спокойно говорит он. — Надеюсь, это не проблема.

Я поражаюсь той легкости, с которой он это произнес. Хотел бы я быть таким же. — С чего бы это было проблемой? — Наконец выдавливаю я пересохшим горлом. Срань! Он гей. А значит — потенциально доступен, если не считать того пустяка, что я его пациент, а сам я... ну, это я.

— Ну, у твоего менеджера, кажется, довольно гомофобные взгляды.

— Пожалуйста, не мажь меня одной краской с Фрэнки. Он стоит лишь чуть левее Муссолини.

Он смотрит на меня, делает приглашающий жест рукой, и я замираю на долгую секунду, безумно гадая: а вдруг он догадался обо мне и ждёт ответного признания? Но затем он говорит: «После тебя», и я понимаю, что вся группа уже на ковриках и ждёт нас.

— Простите, — бросаю я остальным и проскальзываю назад, где нас ждут два коврика, будто на них уже написаны наши имена. Я устраиваюсь и смотрю на Илая.

— Что делать-то? — Шиплю я.

Он ухмыляется: — Можешь сесть по-турецки, скрестив ноги?

— Только если мне приставят пистолет к виску.

Он фыркает: — Ну, попробуй притвориться. Ты же актёр. Покажи класс, если сможешь.

Я качаю головой, стараясь игнорировать этого глумливого придурка и не показывать ему свою улыбку, но знаю, что он её заметил. Я смотрю вперёд на женщину, которая представляется как Ким.

— Добро пожаловать всем, — говорит она спокойным голосом, который, честно говоря, кажется мне скорее зловещим. — Начнём с того, что всем должно быть удобно. Если можете сесть со скрещёнными ногами — отлично. Если нет — примите любую позу, которая делает вас счастливыми.

Я стараюсь не думать о позе, которая делает меня по-настоящему счастливым, и поджимаю губы, но Илай качает головой, глядя на меня. — Пошляк, — читаю я по его губам. Я наблюдаю за тем, как он скрещивает ноги так легко, будто делает это каждую секунду своей жизни.

Мне требуется гораздо больше времени, чтобы устроиться, и к моменту, когда я заканчиваю, он уже вовсю лыбится. — Заткнись, — бормочу я. — У меня просто очень длинные ноги.

— И очень неподатливое тело, — замечает он. — Думаю, в этом скрыт глубокий смысл.

Я качаю головой: — Ты тут всего пять минут, а уже звучишь как Йоги Медведь (В оригинале используется имя мультяшного персонажа Yogi Bear, которое звучит так же, как слово yogi (йог.) - прим. перев.).

Он морщит лоб: — Не уверен, что Йоги Медведь вообще занимался йогой.

— Тсс, — укоризненно говорю я. — Началась эта «дзынь-брень» музыка.

Заиграло что-то, что должно было расслаблять, но вместо этого напомнило мне о временах в начальной школе, когда Найл вознамерился научиться играть на ксилофоне.

— Хорошо, — радостно говорит Ким. — Закройте глаза, выпрямите спину и поднимите макушку так, словно она приветствует небо.

Я пытаюсь выполнить просьбу, но теперь представляю, как из моей головы вылезает огромная рука и машет облакам. Это довольно пугающее зрелище. Я подглядываю за Илаем и нахожу его безмятежным: он — зеркальное отражение Ким.

— Как только вы это сделаете, постарайтесь найти место, где ваше тело и разум придут к неподвижности. Место тишины внутри вас.

Ох, беда. Не думаю, что у меня вообще есть такое место. Может, я бракованный? Илай открывает глаза, и я тут же принимаю выражение лица, полное безмятежного созерцания. Любой другой бы поверил. Он же выглядит так, будто сейчас лопнет от смеха. Я строю ему рожу и отворачиваюсь к Ким.

— Сделайте глубокий вдох через нос, наполняя лёгкие до предела, и выдохните через рот, — говорит она. Все вокруг тут же издают громкий звук, а я решаю этого не делать — не ровен час, выкашляю одно из своих легких, что вряд ли добавит кому-то безмятежности.

К сожалению, из-за неспособности нормально дышать носом и ртом одновременно, я, кажется, упускаю весь смысл занятия, так как следующий час Ким только и делает, что призывает нас дышать.

— Как ты там? — шепчет Илай.

— Ну, я думаю, что я какой-то гений, — скромно отвечаю я. — Мне точно место в продвинутом классе, потому что я уже умею дышать.

Он прикусывает губу, прежде чем издать тихий смешок: — Просто делай, что говорят.

— Не могу, — шепчу я. — Она просит меня дышать, чтобы я попал в свое «особое место».

— И в чём проблема?

— Ну, я не думаю, что могу попасть в свое особое место с помощью дыхания. Обычно для этого нужно сначала купить кому-нибудь пару коктейлей и снять номер в отеле.

Он начинает смеяться, но быстро давится смехом, когда Ким бросает на него свирепый взгляд.

— Она не такая уж и безмятежная, какой кажется, — предупреждаю я его. — Спорим, она превращается в фурию, если твои чакры смещены хотя бы на миллиметр.

Он качает головой: — Я правда считаю, что тебе нельзя позволять рассуждать о чём-либо, связанном с духовным спокойствием.

— Пожалуй, ты прав, — мрачно соглашаюсь я, кладя одну руку на грудь, а другую на живот, как велит инструктор, и борясь с искушением начать тереть их одновременно, как в детской шутке.

После еще нескольких пыточных минут призывов дышать ноздрями, Ким шевелится.

— Молодцы, друзья. Поблагодарите себя за то, что вы сели на коврик и начали день правильно.

— Начали день правильно? — негромко говорю я Илаю. — Как-то это предвзято. В конце концов, я просто сидел и дышал. Если бы я благодарил себя каждый раз, когда это делаю, у меня бы не осталось времени на вещи, которые мне действительно нравятся.

— Кажется, мы только что нащупали главную проблему медитации для тебя, — сухо замечает он, махая Ким и говоря «спасибо», прежде чем направиться к лестнице.

— Еда! — Радостно провозглашает он, когда мы начинаем спускаться.

— У меня дурное предчувствие, что и здесь всё пойдёт не по-моему, — бурчу я.

— Скорее всего, — бодро бросает он, ведя меня по палубе и обмениваясь приветствиями с очередными совершенно незнакомыми людьми.

Ресторан, который он выбрал, в это время ещё пуст, поэтому я без особых протестов позволяю ему усадить меня за столик у огромного панорамного окна, пока сам он отправляется за едой.

Я смотрю в окно на море, сверкающее в лучах раннего солнца. Я никогда ему в этом не признаюсь, но я открыл для себя особое удовольствие в том, чтобы просто сидеть и наблюдать за миром. Море действительно меняется каждую секунду, как он и говорил, и я ловлю себя на том, что часами витаю в своих мыслях, сидя в лужице солнечного света и тишины.

Сегодня мы в порту — корабль в основном идёт по ночам. Я наблюдаю за группой мужчин на причале, которые активно жестикулируют над штабелями коробок. Я рассеянно вожу пальцем по столу и замечаю карточку. Это та же самая программа, которую нам подсовывают под дверь каждую ночь, перечисляя события на борту. Илай всегда вцепляется в неё так, будто там напечатаны номера выигрышного лотерейного билета. Я поражаюсь списку. Мероприятий здесь больше, чем при дворе Генриха Восьмого. Я вглядываюсь в пункты и кривлюсь. Я не хочу делать ничего из этого. Грёбаные линейные танцы.

Передо мной на стол опускается поднос, и я поднимаю на него взгляд. — Почему мы сами носим себе еду? Это очень дорогой круиз, а не придорожная забегаловка.

— Почему ты говоришь «мы»? Ты ничего не принёс.

Я хмыкаю. — Справедливо. — Я присматриваюсь к блюдам, и мой нос невольно морщится. — Так, и что ты мне притащил? Это выглядит как корм для хомяков. Не верю, что даже в этой «забегаловке» подают такое. Значит, это... — Я делаю паузу и свирепо смотрю на него. — Мюсли.

— Верно, — бодро отвечает он. — Мюсли с греческим йогуртом и мёдом. Прекрасный способ начать день.

— Только если альтернатива началу дня — это рвота прямо на стол.

Дама, собиравшаяся сесть за соседний столик, бросает на меня испепеляющий взгляд и с пафосным видом пересаживается подальше. Илай прикусывает губу, подавляя улыбку. Улыбку или гримасу — не разберёшь.

— Тебе нужно начать питаться правильно. — Он оглядывает меня с головы до ног. — Или начать питаться вообще.

Он что, намекает, что я слишком худой? Я выпрямляюсь. Меня вообще-то знают за моё, мать его, тело, а он смотрит на меня так, словно на братьев-комиков из телешоу (Chuckle Brothers в оригинале. - прим. перев.). — Я получил это тело не без титанических усилий, — колко замечаю я. — Это тело греческого бога.

— Ну так верни его назад и обустраивайся в теле тридцатидевятилетнего мужчины, которому пора проверить уровень холестерина, — невозмутимо парирует он, как обычно совершенно не реагируя на моё позёрство.

Я сдуваюсь и угрюмо подтягиваю миску к себе. Бросив на него уничтожающий взгляд, я подношу ложку ко рту. О боже, это чертовски вкусно. Терпкость йогурта, сладость мёда и хруст мюсли — это просто божественно. Применив весь свой актёрский талант, я сохраняю беспристрастное лицо и опускаю ложку. — Пойдёт, — выдавливаю я неохотно.

— Настолько хорошо, да? — Понимающе ухмыляется он.

Тут я замечаю, что ест он. — Это, блять, яичница с беконом?

— Ага, — радостно кивает он. — Причём просто обалденная.

— Разве твой «ген медбрата» не запрещает тебе быть настолько жестоким к своим пациентам? Это же против природы!

— Нет, потому что природа также создала таких пациентов, как ты, — серьёзно отвечает он. — Так что во вселенной сохраняется баланс.

Я не могу сдержать смех, но он затихает, как только я тянусь к чашке. — Это что, чай?! — Шиплю я. — Где мой кофе?

— Он там, где он не сможет навредить твоему давлению. Ты пьёшь слишком много этой дряни. А это зелёный чай. В нём антиоксиданты.

— Уверен, именно это добавляют в стиральный порошок.

— И откуда бы тебе это знать? — Спрашивает Илай, довольно напевая что-то с набитым ртом.

Я вовремя подавляю улыбку. Боже, я обожаю пикироваться с этим человеком. Никто не интересовал меня так сильно уже — я задумался — вечность.

Он подталкивает ко мне список мероприятий. — Выбирай, чем мы займёмся сегодня.

— А мы не можем сойти на берег? — спрашиваю я с тоской, глядя на причал. Мне хочется на твёрдую землю, подальше от постоянной толпы. Посидеть в каком-нибудь милом кафе, выпить пива... Это если Сестра Рэтчед (Медсестра из сериала «Пролитая над гнездом кукушки» - прим. перев.) подпустит меня к алкоголю хотя бы на милю.

— Ноуп, — говорит он, нарочито звонко щелкая буквой «п». — Пока нет. Ты ещё не восстановил силы.

Я опускаю взгляд в список. — Иисусе, ну и солянка, — задумчиво произношу я, делаю глоток чая и чуть не выплёвываю его обратно. — Какая же мерзость.

— Пей, — безмятежно говорит Илай. — Или я заставлю тебя вступить в клуб вязания крючком сегодня днём.

— Если они научат меня, как связать крючком верёвочную лестницу для побега, я пойду с радостью. — Я снова смотрю в лист. — Энн Уиддекомб (Консервативная британская поликитиня. - прим. перев.) и Терри Уэйт (британский гуманитарный деятель и переговорщик, которого в 1987 году в Ливане похитили и держали в плену почти пять лет, большую часть времени - прикованным цепью к радиатору.- прим. перев.) на одном корабле читают лекции. Какая странная смесь. Бедный Терри. После недели здесь он будет мечтать снова оказаться прикованным к радиатору в плену.

Его смех заглушается громким «Привет!».

Мы поднимаем глаза и видим Констанс — ту самую старушку, которую я встретил вчера, и её медбрата, чьё имя я напрочь забыл. Он катит её к нам с видом человека, которого окончательно достали. Я смотрю на неё, и мои губы невольно дёргаются. На ней красные шёлковые брюки, зелёно-золотая рубашка, а длинные белые волосы уложены в аккуратную косу. Она похожа на очень дорогую тропическую птицу. И, кажется, она пьёт коктейль.

— Когда я буду в её возрасте, я хочу быть точно таким же, — шепчу я Илаю.

— Что касается поведения, я бы сказал, тебе уже не так много осталось, — невозмутимо отвечает он, улыбаясь другому медбрату так приветливо, что я невольно прищуриваюсь.

— Гидеон, дорогуша! — Пропела Констанс, помахивая бокалом и чудом его не расплескав. — Какая встреча в такую рань. Должна сказать, ты портишь мой сложившийся образ актёров, милый. Я думала, они не спят напролет все ночи, устраивают дикие оргии и декламируют Джона Донна.

— Это в мире, где не правит Илай Джонс, — плавно вставляю я. — Его официальный титул — Похититель Веселья.

— Стоит заказать себе такие визитки, — задумчиво произносит он. — К тому же, Гидеон, ты слишком шумно декламируешь что бы то ни было.

— К твоему сведению, люди платят огромные деньги за то, чтобы послушать, как я читаю их тексты. Я мог бы зачитать телефонный справочник, и его бы раскупили.

— Как мило с их стороны, — отвечает он тоном, который больше подходит нянечке в детском саду, чем медбрату.

Я открываю рот, чтобы возразить, но захлопываю его, когда медбрат Констанс бесцеремонно падает в кресло за наш стол.

— Присоединяйтесь к нам, — говорю я медовым голосом, полным яда, но он меня игнорирует. Видимо, как только тебе требуется сиделка, твоя значимость в глазах окружающих падает до уровня Телепузика.

— Илай, — мурлычет он, глядя на моего медбрата так, будто хочет откусить ему лицо. — Ты выглядишь потрясающе.

— Правда? — Илай недоуменно оглядывает свой наряд, а потом смотрит на меня.

— На меня не смотри, — фыркаю я. — Я не вижу твоего костюма за образом Наполеона, в котором ты сейчас пребываешь.

Его губы подрагивают. — Это мюсли, Гидеон, а не политический переворот. — Он поворачивается к медбрату: — Спасибо, Оливер, это очень любезно с твоей стороны.

Ах, Оливер. Так его зовут. Я изучаю его, пока он жеманится перед Илаем. Симпатичный, полагаю, но, если спросите меня — глаза посажены слишком близко, а причёска просто нелепая.

— Дорогой, у тебя абсолютно убийственный вид, — заявляет Констанс, протягивая мне свой бокал. Я уже тянусь к нему, но Илай технично перехватывает его из моей руки и ставит на соседний стол. Он пододвигает мне чай, и я поворачиваюсь к ней.

— Я предпочитаю термин «творчески кровожадный». Звучит артистичнее.

— Чем планируете заняться сегодня? — Спрашивает она с кривоватой ухмылкой. Бьюсь об заклад, в молодости она была смертоносной женщиной — в ней до сих пор чувствуется этот лихой шарм сорвиголовы.

— О, ну, после завтрака я, возможно, вытолкну Илая за борт, а после обеда сплету себе в технике макраме нового медбрата.

Илай фыркает: — Надеюсь, результат не будет таким же плачевным, как твои попытки сложить салфетку. А то получится Джабба Хатт (Персонаж фильма «Звёздные войны». - прим. перев.).

— Который наверняка будет обаятельнее тебя и уж точно разрешит мне выпить.

Мы обмениваемся ухмылками, пока Оливер не прокашливается. — Так приятно видеть, как медбрат так хорошо ладит со своим пациентом, — замечает он.

Это звучит отнюдь не как комплимент, и я вижу, как щёки Илая заливает румянец.

— Мы действительно ладим, — резко бросаю я, движимый каким-то чертовским желанием заступиться за него. — Потому что он не идиот, в отличие от множества других людей.

Оливер делает вид, что глубоко задумался, и я оставляю его в покое, ободряюще улыбнувшись Илаю, чтобы он не обращал внимания на этого язвительного придурка.

Илай секунду смотрит на меня, и на его обычно открытом, добром лице отражается какая-то внутренняя работа. Затем Оливер кладёт руку ему на плечо и перетягивает внимание на себя.

Констанс придвигается ко мне. — Какой же он мелкий говнюк, — шепчет она. — Вечно ищет повод для драмы и возможность пустить шпильку. — Она вздыхает. — И он совершенно не умеет управлять коляской. Ричард Бартон однажды проехал мимо меня на велосипеде в стельку пьяным, и у него было больше чувства равновесия и пространства, чем у моего медбрата.

Я улыбаюсь и смотрю, как она ворочается в кресле. — Вы в порядке?

Она небрежно машет рукой: — Нормально, нормально. Просто вчера вечером слегка потянула спину, когда танцевала лимбо.

Я моргаю: — Как вам это удалось со сломанной лодыжкой?

— О, я попросила стюарда подержать палку повыше. Главное ведь дух состязания, а не техническое исполнение!

— Расскажите это Илаю по поводу моих лекарств, — ворчу я. — У него в люксе срабатывает больше будильников, чем в штаб-квартире МИ-5. — Я улыбаюсь ей. — Кстати, как вы сломали ногу, если это не слишком личный вопрос?

Она озорно ухмыляется: — Хотелось бы сказать что-то героическое, но, увы, я просто споткнулась о бордюр у супермаркета Теско.

— Илай, когда у тебя выходной? — Голос Оливера звучит громко и отчётливо. Мы с Констанс вскидываем головы.

— Выходной? — Переспрашивает Илай.

Оливер смеётся: — Ну да, конечно. Свободное время. Когда оно у тебя?

Я прищуриваюсь. У него не было ни минуты отдыха, и я не могу поверить, что сам этого не заметил.

— Когда он захочет, — ровным тоном говорю я. Илай бросает на меня удивлённый взгляд, и я неловко смотрю в ответ.

— Можешь брать выходной в любое время, когда пожелаешь. .

— Мне не нужно... — Начинает Илай, но Оливер его перебивает. — Отлично! Почему бы нам не выбраться куда-нибудь завтра? Корабль будет в Каннах. Я знаю там отличный пляж. — Он подталкивает Илая локтем и громким шёпотом добавляет: — Нудистский.

— О, я даже не знаю... — начинает Илай с лёгкой тревогой, но Оливер качает головой.

— Конечно, ты пойдёшь, — говорит он приторным голосом, в котором слышатся стальные нотки. — Мистер Рамзи будет в порядке. Нам всем нужно отдыхать от пациентов, иначе мы теряем joie de vivre ("вкус к жизни" с франц. - прим. перев.)

— Дорогуша, я не уверена, что ты вообще когда-либо брал его с собой, — вставляет Констанс, но я смотрю на Илая, и внутри у меня что-то неприятно сжимается.

Неужели это случится и с Илаем? Я знаю себя — я тяжёлый человек. Мне это говорили годами. Я угрюмый, раздражительный и не терплю глупцов. К тому же мне тридцать девять, и я актёр, скрывающий свою ориентацию. Сейчас я выгляжу ужасно, а ведь внешность была моим единственным козырем.

А он — красивый, весёлый, добрый и храбрый, судя по его биографии. Не высасываю ли я из него жизнь? Я думал, ему нравится наша пикировка, но вдруг я ошибаюсь? Вдруг он просто профессионально вежлив с пациентом и считает часы до момента, когда получит расчёт и сможет свалить?

Меня бросает то в жар, то в холод, и я чувствую, как ухожу в себя, словно черепаха в панцирь. — Конечно, ты должен пойти, — быстро говорю я, слыша напряжение в собственном голосе. Илай тоже это слышит — его глаза расширяются, он выглядит внезапно растерянным.

— Я не уверен в этом, мистер Рамзи, — говорит он, косясь на Оливера, который смотрит на меня как кот на мышь. — Я могу вам понадобиться.

Мой телефон пиликает, и я утыкаюсь в него, чтобы выиграть время. Читаю сообщение, которое кажется спасительной соломинкой.

— Не стоит беспокоиться, — заявляю я напускным бодрым тоном. — Завтра меня навестит подруга, так что я не буду один.

Челюсть Илая слегка каменеет, я замечаю, как на его лице заходил желвак. Затем он делает вдох: — Ну... если вы уверены?

— Разумеется, — холодно отвечаю я. — Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594039

Переводчики: Aida_Winter