Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 6

Глава 6

Первые шаги — всегда самые трудные. Если только ты не пьёшь джин — тогда все они чертовски тяжелы

Гидеон

Что ж, оказывается, я всё-таки говорю то, чего не имею в виду. Я не хочу, чтобы Илай уходил. И уж точно не хочу, чтобы он уходил с Оливером и весело проводил время. Я не понимаю, откуда берётся это чувство. Может, потому что он мой медбрат, а не Оливера? Я кривлюсь. Даже в собственных мыслях я звучу как пятилетний ребёнок. Майло бы с презрением покачал головой, а Найл хохотал бы до икоты.

Я ёрзаю в кресле на палубе. Я должен внимательно слушать рассказ моей подруги Джасинты о её недавних съёмках, но на самом деле я украдкой наблюдаю, как Илай перемещается по номеру, собирая вещи для своего свидания. На нём ярко-оранжевые шорты и серая футболка в полоску — сочетание, которое не должно работать, но на нём выглядит так, будто он сошёл с подиума.

Я вижу, как он запрыгивает в свои старые серые кеды Vans и запихивает в рюкзак тёмно-синие плавки в горошек.

— Я думал, они тебе не понадобятся, — вырывается у меня, и я тут же мысленно проклинаю себя. Тоже мне, «украдкой». Джасинта замолкает на полуслове.

Он подходит к двери: — Оливер может идти лесом, если думает, что я буду выставлять своё «хозяйство» на всеобщее обозрение на случайном пляже. — Он смотрит на небо. — Тем более при таком солнце.

Я бросаю ему свой тюбик солнцезащитного крема. Он ловит его и вскидывает бровь. — Для защиты, — бурчу я. — Для лица, — быстро добавляю я. — Не для пениса.

Он задумывается на секунду: — Интересно, какой фактор защиты понадобился бы для этого дела?

— Полная защита от солнца, — мрачно отвечаю я, и он смотрит на меня в упор.

— Значит, ты практиковал ню?

Джасинта тут же фыркает: — Дорогой, а когда он его не практиковал?

— Каждый день, — бойко парирую я. — Обычно перед тем, как залезть в душ. — Я смягчаюсь: — Было дело. Я совершал много поступков, от которых у Фрэнки случился бы инфаркт, но моя «дикость» — величина переменная. Зависит от того, в какой день меня застать. В иные дни карьера значит для меня всё. В другие — я бы прошёл голышом по улице, лишь бы оставаться собой. — В моём голосе прорывается гораздо больше горечи, чем я планировал, и, судя по лицу Илая, больше, чем он ожидал. Я быстро натягиваю улыбку: — Впрочем, именно поэтому я могу с высоты своего опыта заявить: дать херу обгореть — затея крайне неразумная.

Джасинту передергивает: — И то же самоё могу сказать про сиськи. Я месяц не могла лифчик надеть.

Я ухмыляюсь ей: — Милая, он тебе и так не особо нужен.

— Сволочь, — смеётся она.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Илай смотрит на нас двоих, и его лицо омрачено. Раздаётся стук в главную дверь люкса, но он медлит. — Ты точно будешь в порядке? — Осторожно спрашивает он.

Я быстро киваю: — Разумеётся. Джасинта будет со мной весь вечер. В какие неприятности мы можем влипнуть?

Джасинта хмыкает: — Думаю, правильнее спросить: в какие неприятности мы не можем влипнуть?

Илай выглядит ещё более обеспокоенным. — Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя взрослым мужчиной, который говорит своему работнику взять выходной! — Резко отвечаю я, но на него это, как обычно, не действует — он лишь сделал свою типичную скептическую мину. —

— Звучит красиво, но это не отменяет того факта, что главный здесь я.

Я невольно ухмыляюсь. — Позволь мне сохранить мои иллюзии.

Он грациозно взмахивает рукой: — Валяй.

Снова раздается стук, и я провожаю взглядом его спину, пока он идёт открывать дверь. Я кожей чувствую взгляд Джасинты — он впивается в меня, как хренова ракета с тепловым наведением.

Оливер семенит следом за Илаем, когда тот возвращается на палубу. Одетый в обтягивающие красные шорты, белую футболку и дорогие топсайдеры, он выглядит ярко и весьма недурно. — Доброе утро! — Бодро говорит он и тут же дергается, несомненно, узнав Джасинту. Как супермодель, она к такому привыкла и лишь неопределённо ему улыбается.

— Как мы себя чувствуем? — Лучезарно спрашивает он.

Я открываю рот, но Илай меня опережает. — Я не уверен, что это хорошая идея, — говорит он с лёгким отчаянием. — Не думаю, что мне стоит оставлять мистера Рамзи одного на весь день. Он только-только встаёт на ноги.

Я снова открываю рот, но на этот раз очередь Оливера перебивать меня. — Думаю, мы вполне справимся без Илая какое-то время, верно, мистер Рамзи? — Говорит он тем самым преувеличенно громким голосом, каким обычно сюсюкают с младенцами.

Я вскидываю бровь. — Я, конечно, постараюсь сдержать свою безмерную скорбь, но, думаю, я как-нибудь справлюсь.

Он довольно фамильярно хлопает меня по руке, и я вижу, как Илай подавляет усмешку. — Ох, ну и шутники же мы, мистер Рамзи!

— Что это за привычка у всех медиков — говорить «мы»? — Спрашиваю я в полном недоумении. — Я-то, может, и шутник, что бы это ни значило, но уверен, что вы ко мне не примкнули.

— О боже, кажется, мистеру Рамзи нужно прилечь и поспать, — воркует он так громко, будто я туговат на ухо.

Илай прикусывает губу, в его глазах пляшет смех, пока я стряхиваю руку Оливера со своего плеча. — Мне не нужно спать. Мне теперь нужны новые барабанные перепонки. Почему ты орёшь на таких децибелах? — Он собирается что-то ответить, но я качаю головой и смотрю на Илая. — Иди уже, — быстро говорю я. — Проваливай и хорошо проведи день. Не забудь, что ты должен вернуться на корабль к... — Я запинаюсь.

— К шести тридцати, — подсказывает он, глаза его лучатся весельем. Он качает головой: — А вы так хорошо справлялись с ролью взрослого.

Я улыбаюсь ему, слыша, как Джасинта почему-то резко втягивает воздух. — Пошёл на хрен.

Оливер пялится на нас, и Илай, почувствовав его нескрываемоё любопытство, внезапно тушуется. Он щурится на меня: — Помните, никакого алкоголя, — быстро бросает он.

Я качаю головой. — Какого черта? С таким же успехом я мог бы уйти в монастырь.

Джасинта тут же взрывается смехом. — Гид, ты вспыхнешь, едва переступив порог церкви, к тому же чёрный — вообще не твой цвет. — Она задумывается. — Хотя красный тебе идёт. Ты мог бы стать кардиналом. Они ещё существуют? А как насчет лаймового? Кто носит такой цвет?

— Это церковь, а не подиум на Неделе моды в Париже, — бормочу я.

Илай серьёзно смотрит на меня: — Мне нужно, чтобы вы пообещали, иначе я никуда не пойду.

Я смотрю на него в ответ. — Ладно, — медленно произношу я. — Обещаю, что не буду пить алкоголь.

Любой другой, кто знает, как часто я нарушаю данное слово, засомневался бы, но он — странное дело — верит сразу. Его лицо мгновенно светлеет, и я тут же понимаю, что я в ловушке: мне чертовски не хочется разрушать это выражение доверия в его глазах.

Он закидывает рюкзак на плечо и с некоторым сомнением смотрит на Оливера.

— Ну, иди уже. Развлекайся, — подбадриваю я его, чувствуя себя лет на пятьдесят старше него.

Он кивает: — Ладно, я ушел. Мобилка будет со мной. Я напишу тебе, когда придёт время пить таблетки. Обещай, что будешь осторожен, и если почувствуешь себя хоть капельку плохо — сразу звони.

— Ладно, — повторяю я. — Обещаю.

Он неловко кивает, едва заметно улыбается Джасинте и, махнув рукой, уходит. Оливер семенит рядом, оставляя меня в тишине, которая буквально вибрирует от желания Джасинты высказаться.

— Нет, — быстро говорю я, и она тут же хмыкает.

— Мать твою, Гидеон Рамзи, когда это на меня действовал такой тон?

— Никогда, — уныло соглашаюсь я. — И почему я не мог связаться с кем-нибудь глупым?

— В этом твоя трагедия, — ласково отвечает она.

Я фыркаю и смотрю на одну из самых близких мне подруг — пожалуй, одну из двух людей в мире, которые знают меня настоящего. Она свернулась калачиком в кресле, солнце золотит её светлые волосы, собранные в узел на шее. В нежно-зелёном коротком сарафане она выглядит стройной и загорелой. Но что важнее — она выглядит здоровой.

— Ты сияешь, — говорю я, и она краснеет.

— Не глупи.

Я киваю. — Нет, правда, дорогая. Ты выглядишь отлично.

— Я и чувствую себя отлично, — искренне говорит она. — Я не притрагивалась к выпивке и наркотикам уже десять месяцев.

— Умница, — горячо поддерживаю я. — Всё ещё ходишь на собрания?

Она кивает: — Каждую неделю, где бы я ни была. — Она смотрит на меня. — Спасибо тебе.

Я неловко ёрзаю: — Не понимаю, о чём ты.

— Прекрасно понимаешь, — твёрдо говорит она. — Это ты за шкирку притащил меня в ту клинику и был рядом на каждом этапе.

— Только потому, что мне больше нечем было заняться, — быстро вставляю я.

Она любяще улыбается: — Конечно, милый. Ты — тот самый бессердечный козёл, который заботился обо мне в худший период моей жизни лучше, чем когда-либо заботилась собственная семья.

Меня передёргивает при мысли о том, в каком состоянии я нашёл её тогда в отеле в Испании. Она была истощена до предела, вся в следах от уколов, с серым, безжизненным лицом. Я вышвырнул двух парней, с которыми она была в постели, и запихнул её в душ, пока она орала на меня проклятия. Как только она пришла в себя, я одел её и отвез в клинику, о которой слышал хорошие отзывы. Я прожил в отеле неподалеку два месяца, потому что она взяла с меня обещание не оставлять её. Из-за этого я лишился роли и выплатил огромный штраф за отказ от другого фильма. Тогда пресса приклеила мне прозвище «Упрямый Рамзи», а Фрэнки бесновался неделями.

Я игнорировал его и оставался там, навещая её каждый день, как только разрешили врачи. Когда её выписали, я снял виллу ещё на месяц, и мы вдвоём подолгу гуляли, плавали и разговаривали. Это было самоё интимное время, которое я когда-либо проводил с ней, несмотря на годы случайного секса друг с другом и с другими людьми. Я узнал её настоящую, а она, к несчастью, узнала меня ещё лучше. Именно поэтому я понимаю: она не проглотит никакую мою ложь.

— Где Алекс? — Быстро спрашиваю я, надеясь сменить тему.

Она улыбается при мысли о высоком, тихом профессоре, с которым познакомилась, когда случайно сбила его с велосипеда в Лондоне. Спокойный, добрый и любящий — он идеальная пара для неё, и я не смог бы выбрать для неё никого лучше.

— Он дал нам время поговорить. Ушёл обедать.

— Он не ревнует?

Она безмятежно улыбается: — Ни капли. Он знает, что ему не о чём беспокоиться.

— А он знает...? — Я медлю, вспоминая запутанные нити нашей дружбы: времена, когда я пытался переспать с ней, но у меня ничего не выходило; те групповухи, в которые мы ввязывались только для того, чтобы я мог переспать с мужчиной, используя Джасинту как прикрытие.

Она тут же качает качает головой: — Никогда, — отрезает она. — Я никому этого не расскажу, Гид. Это наш секрет.

— У нас их так много.

— Уже нет, — говорит она, вставая и плюхаясь ко мне на колени. — У меня чувство, что всё, что мы так долго прятали, сейчас выходит на поверхность.

— Как тина в пруду, — мрачно роняю я, думая о той тёмной мути, в которую меня замуровала карьера.

— Не говори так, — мягко шепчет она, обвивая руками мою шею. От неё веет ароматом духов «Dune», которые она носит всю жизнь.

— Прости, — тихо говорю я.

— За что?

— За всё. За то, как я использовал тебя в качестве «бороды». — Я медлю. — Ты уверена, что не это подтолкнуло тебя к наркотикам?

— Ой, да не льсти себе, — фыркает она. — Не всё в этом мире вращается вокруг тебя.

— Прости, — благочестиво отвечаю я. — Должен заметить, что это утверждение кажется мне в корне неверным.

Она смеётся и обнимает меня. — Гид, ты никогда меня не использовал. Ты был моей скалой. Единственным человеком, который знал меня настоящую и всё равно любил. От тебя я получала безусловную любовь, и я наслаждалась каждой минутой рядом. Мы были как близнецы.

— Разве что в эпоху Римской империи, — бормочу я, но улыбаюсь, вспоминая времена, когда мы выставляли из номера очередного парня и валялись в постели, деля одну подушку и заказ из ресторана, смеясь, болтая и планируя следующую авантюру. Я чувствую укол потери — этого больше не будет. Я рад, что она в завязке и счастлива, но я потерял единственного человека, с которым мог быть собой после того, как Найл осел с Майло.

Она смеётся: — Ладно, тут я с тобой соглашусь. — Будто почуяв мою тоску, она гладит меня по щеке. — Гид, ты моя семья, и я люблю тебя до безумия. Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. — Она вздыхает. — Я просто хочу, чтобы ты признал: ты достоин любви и счастья, а не вот этой жизни.

— Какой «этой»?

— На грани катастрофы. Ты как лодка, сорвавшаяся с причала. Ты так потерян, любовь моя... и ты чуть нахрен не сдох.

— Ты слишком много слушала Найла.

Она ухмыляется: — Это когда он умудряется на секунду замолчать о своем новом «мальчике для забав».

— Фу, это мой брат вообще-то.

Она хохочет: — Ладно, это не Римская империя. Это семейство Борджиа.

— Разве там всё не закончилось ядом и смертью? — легко бросаю я, но её лицо мгновенно мрачнеет.

— Не смей упоминать смерть, — свирепо говорит она. — Я чуть не потеряла тебя.

— Ты никогда меня не потеряешь, — тихо обещаю я.

— Поклянись. — Она пристально смотрит на меня. — Поклянись так, как ты клялся этому красавчику-медбрату. Я ведь вижу, когда ты не врёшь.

Я качаю качаю головой: — А я-то надеялся, ты про него забыла.

Она фыркает: — Милый, ты же меня знаешь. — Она подталкивает меня локтем. — Он же просто картинка.

Я вздыхаю: — А еще он молод, и у него всё в порядке с головой. Когда это мы выбирали таких людей?

— Пожалуй, стоило всё же выбирать.

Я пожимаю плечами: — Может быть, но из этого ничего не выйдет. Да, он симпатичный, но он видит во мне только пациента.

Она поджимает губы: — Я очень сомневаюсь в правдивости этого заявления.

— Дорогуша, твой словарный запас заметно улучшился с тех пор, как ты перестала засовывать всякую дрянь себе в нос.

Она заливается смехом: — Это всё Алекс. Он даже в переписке знаки препинания ставит. Тлетворное влияние. — Она снова толкает меня. — Да ладно тебе, рискни. Приударь за ним.

— Какое ужасное выражение. — Я убираю её пальцы от своих ребер. — Я ему не интересен. Актёр средних лет, скрывающий ориентацию... В гей-мире я практически Мафусаил. Если я приду в клуб, мне принесут тапочки и трубку.

Она смотрит на меня, открыв рот от изумления. — Кто это сейчас говорит? — Спрашивает она с неподдельным чудом в голосе. — Неужели тот самый Гидеон Рамзи, который на мою просьбу оценить мой наряд ответил: «Какая разница, милая? Смотреть всё равно будут только на меня».

Я смеюсь: — Ну, я же был прав. Не завидуй. — Веселье гаснет, и я вздыхаю. — В любом случае, он слишком счастливый и хороший человек для меня. Ой! — Я уворачиваюсь от её острого локтя. — За что?

— За то, что ты постоянно себя обесцениваешь. Ты платил за это Фрэнки слишком долго.

— Только не начинай. Ты наслушалась Майло.

— Мне не нужно никого слушать. Гид, он — яд. Я знаю, ты видишь в нем какую-то фигуру отца.

— Ну, это вообще клиника. Первый бесполезный отец достался мне без права выбора, а теперь ты говоришь, что второго я выбрал сам?

— Это он выбрал тебя. Он выцепил тебя, потому что увидел, какой ты блестящий и какой одинокий. А потом годами привязывал тебя к себе, внушая, что ты всё делаешь не так и единственный, кто может тебе помочь — это он. — Она брезгливо кривится. — Он просто пидарас.

— Давай не будем. — Я вздыхаю. — Он прав. Я просто буду жить как раньше. Я счастлив.

— Правда?

Я смотрю вдаль, на солнечных зайчиков, танцующих на волнах. — В данный момент — да, — медленно отвечаю я. — Если честно, я ловлю те мгновения, которые могу получить.

— Однажды ты научишься ждать счастья как своего законного права, потому что примешь себя целиком. А ты нахрен эпичен, Гид. Ты этого не видишь, но я знаю. И в тот день, когда ты станешь честен с собой, я пойму, что мой лучший друг наконец-то счастлив.

Я тяжело сглатываю, внезапно устав от этого бессмысленного разговора. — Говоря о семье, где Дейзи? Где твоя невероятно идеальная сестра?

Она злорадно улыбается: — Она собиралась с нами, но опоздала на катер. Я не забыла помахать ей ручкой с борта.

— Я-то думал, она к этому времени уже научилась ходить по воде.

Джасинта громко хохочет: — Представляешь её в роли Иисуса? Она бы никогда не накормила пять тысяч человек хлебом. Слишком много углеводов!

Я смеюсь: — Она бы раздала им жиросжигатели и диетические галеты.

Она хихикает и прижимается ко мне. Её вес привычен и дарит тепло, пока мы болтаем. Но часть меня постоянно прислушивается к телефону и гадает, чем занят Илай.

Уже под вечер, когда она и Алекс покидают корабль, солнце клонится к закату, золотя всё вокруг мягким светом. Я принимаю её объятия, радуясь, что её тело снова кажется гибким и здоровым, а не мешком с костями. — Продолжай в том же духе, — шепчу я. — Обещай мне, Джас.

Она отстраняется. — Обещаю. — Она наклоняется ближе. — А ты пообещай трахнуть своего медбрата, Гид. Это пойдёт тебе на пользу.

Я взрываюсь смехом: — Он же не витаминный коктейль! И почему мой комментарий был душевным и сентиментальным, а твой — просто пошлым?

— Ты меня пугаешь, когда становишься милым.

— О, прелестно. — Я отхожу, и Алекс обнимает её за плечи. — Береги её, — говорю я, и он улыбается, протягивая руку для пожатия.

— Буду, — отвечает он глубоким, тёплым и спокойным голосом. — Обещаю.

На катере заводится мотор, и Джасинта оглядывается: — Это же последний катер? Вы отплываете через полчаса. Где твой медбрат?

Я поджимаю губы, чувствуя, как зарождается тревога. — Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Наверняка взял водное такси. Не волнуйся.

Мы обмениваемся воздушными поцелуями, и я остаюсь на палубе, махая им, пока они не скрываются из виду. Тревожно всматриваюсь в сторону пристани, но там никого, никакой знакомой светлой шевелюры.

Я поворачиваюсь к члену экипажа: — Мой медбрат ушёл на берег и еще не вернулся. Что нам делать?

Мужчина хмурится: — Ой-ой. Вы пробовали ему звонить?

Я поднимаю палец, и он ждёт, пока я набираю номер Илая. Телефон сразу переключается на автоответчик. Я сбрасываю вызов и смотрю на мужчину: — Не отвечает.

Он виновато улыбается: — Боюсь, мы не можем его ждать. Корабль должен выйти строго по расписанию. Это правило нельзя нарушать. — Он хлопает меня по руке. — Пожалуйста, не волнуйтесь. Такое случается постоянно. Ему просто придётся добраться до следующего порта самостоятельно и подняться на борт там. Ему даже повезло: мы швартуемся в Ницце, это всего в паре часов пути по побережью. Он может приехать туда даже раньше нас.

Я киваю в знак благодарности и снова сканирую воду, но его нигде нет. В животе неприятно крутит от беспокойства. Что, если с ними что-то случилось? Вдруг авария, и он сейчас в больнице? Что мне делать?

Мой телефон молчал весь день. Время приёма таблеток пришло и ушло без звонка. Я вспомнил и выпил их сам, но это так на него не похоже... Я снова набираю его номер и оставляю сообщение на голосовую почту. — Это Гидеон, — говорю я резко, морщась от собственного грубого тона. — Я обеспокоен тем, где ты. Если тебя не будет к шести тридцати, корабль уйдёт. Тебе нужно добраться до Ниццы и ждать нас там, чтобы сесть на борт.

Я возвращаюсь в каюту, думая, что он вот-вот перезвонит. Но он не звонит. Шесть тридцать проходит, и лайнер медленно выходит из порта на фоне заходящего солнца. Наступает ночь, и под огромной луной я стою на своей террасе, глядя на тёмное, беспокойное море.

Какого хрена он творит? Утром разыгрывал из себя заботливого... «Пожалуйста, не пей», «Звони, если станет плохо»... Я фыркаю. Да я бы сдох, если бы рассчитывал на его звонок! Он даже не удосужился напомнить о лекарствах, хотя носится со мной так, будто я неспособен сам о себе позаботиться.

Может, они сняли номер с Оливером и проспали? Я представляю, как они лежат, переплетясь телами, молодые, загорелые и беззаботные... и во мне закипает ярость.

Да пошёл он. Он мне не нужен. Мне вообще никто не нужен. Я доказывал это всю свою жизнь. И какой-то медбрат ничего не изменит, как бы близко я его ни подпустил.

— Забудь, — говорю я вслух. — Он того не стоит.

Слова улетают по ветру и звучат убедительно, но через полчаса я уже меряю шагами палубу в поисках Констанс — узнать, не слышала ли она чего от своего Оливера.

Я заглядываю в ресторан, полный галдящих стариков, в бары... Её нет ни в спортзале, ни в магазинах, ни в библиотеке. Засовываю голову в спа-центр — пусто. Её нет среди танцующих на палубе. Я даже не проверяю беговую дорожку, по которой Илай заставляет меня ходить каждый день под свою бесконечную болтовню — Констанс не похожа на любительницу пробежек, тем более со сломанной ногой.

Наконец, я поднимаюсь на верхнюю палубу и нахожу её — она развалилась в удобном шезлонге, глядя на море.

— Вот вы где, — выдыхаю я, запыхавшись.

Она улыбается мне: — Гидеон, милый, ты весь красный. Неужели наконец-то переспал со своим медбратом?

— О боже, — шиплю я, падая в кресло рядом. — Потише вы!

— Родной, тут никого нет. Мало кто из них может одолеть эти ступени, а если бы они и доползли — писк их слуховых аппаратов заглушил бы мои слова.

— Вы же с ними одного возраста, нет? — Спрашиваю я, принимая воду, которую она наливает мне из графина на столе. И тут же захожусь в кашле. — Твою мать, это же чистая водка!

Она мило улыбается: — Гораздо полезнее для здоровья, чем эта скучная вода.

— Вам бы возглавить министерство здравоохранения. Я бы точно делал всё, что вы велите.

— Я бы там не прижилась. Слишком много правил.

Я осторожно ставлю стакан на стол. Она внимательно на меня смотрит: — Решил завязать?

— Нет. — Я медлю. — Просто сейчас не пью. Илай хуже Бетти Форд (Бывшая первая леди США, основавшая знаменитый Центр Бетти Форд для лечения алкогольной и наркотической зависимости. - прим. перев.), только строже.

— Ах, твой медбрат... Он тоже исчез в той же чёрной дыре, куда провалилось моё скучнейшее подобие компаньона?

— Вы тоже от них ничего не слышали? — Ярость снова уступает место тревоге.

Она качает качает головой: — Нет. Объявится, никуда не денется, если хочет получить жалованье.

— Вы совсем не выглядите обеспокоенной.

— Дорогой, он взрослый мужчина, и далеко не самый приятный. Я за него не отвечаю. К тому же, ты, кажется, монополизировал весь рынок беспокойства на этом судне. Расслабься, Гидеон, с Илаем всё будет в порядке.

— Да мне плевать, — быстро бросаю я, снова потянувшись к стакану, но в последний момент отдёргиваю руку. Чёрт, я дал ему обещание, и какие бы обещания ни нарушал он, это я не нарушу.

Она бросает на меня скептический взгляд — вполне заслуженный, потому что актёр из меня сейчас никакой. Затем она откидывается на спинку и хлопает меня по колену: — Уверена, у них всё хорошо, Гидеон. Скоро корабль пришвартуется, и они будут нас ждать. Вот увидишь.

— Хм-м... — Я смотрю на море. Темно, но луна проложила на воде серебристую дорожку, похожую на сказочный путь.

— Он очень славный мальчик, — внезапно говорит она.

— Кто? — Переспрашиваю я, вздрогнув. — Илай?

— Нет, Уильям Шетнер (Играл капитана Джеймса Т. Кирка в Star Trek («Звёздный путь»). - прим. перев.). Конечно, я про Илая.

— Ну... я уверен, что так и есть, — бормочу я, но она обрывает меня, постучав мне по колену.

— Не трудись отрицать, милый. Я вижу влечение за версту. — Она тепло улыбается. — Тебе не нужно от меня прятаться.

Я смотрю на неё, и привычные лёгкие отговорки уже вертятся на языке. Они так легко слетали с моих губ годами. «Нет, он просто друг», «Джасинта — моя девушка»... И вдруг мне становится тошно от всего этого. Тошно лгать и прятаться. Хотя бы раз, здесь, посреди моря, когда ветер бьет в лицо, я хочу быть честным с самим собой.

— Я гей, — говорю я громко и чётко. — Годами я врал публике, что я натурал, а тем, с кем спал — что я бисексуал. Но это не так. Я гей.

Она безмятежно улыбается: — Прекрасно, дорогуша. Мне тоже нравятся члены. Оказывается, у нас столько общего!

Мой смех застаёт меня врасплох, а она лукаво ухмыляется. — Мне нравится, когда ты честен, — задумчиво говорит она. — Ты как-то сразу кажешься моложе.

— Не так молод, как мой медбрат, — мрачно замечаю я, продолжая резать правду-матку.

— Что за чушь несусветная! — Отрезает она. — Возраст не имеет значения. Мой третий муж был на тридцать лет старше меня, и в его мизинце было больше жажды жизни, чем в четвертом муже, которому было тридцать пять и который был занудой до мозга костей.

— Ваша жизнь была куда безумнее моей, — криво усмехаюсь я.

— Сильно в этом сомневаюсь. В тебе есть что-то необузданное. Словно дикий конь без хозяина. — Она смотрит на море. — Илай, может, и моложе, но он заинтересован, — шепчет она. — Это у него на лице написано.

Я смеюсь — внезапно и резко. — Не настолько заинтересован, чтобы вернуться со своего свидания с вашим медбратом, который, замечу, куда симпатичнее и моложе меня.

— Пфе! — Раздражённо бросает она. — Этот парень — мелкий засранец. Твой Илай ни за что на него не клюнет. Он на тебя смотрит так, будто глазами съесть готов.

— Звучит болезненно, — бормочу я, чувствуя, как сердце пускается вскачь от одной мысли, что я могу быть ему интересен. Я тут же подавляю это чувство. Она просто добра ко мне. Илай во мне не заинтересован и никогда не будет. Сегодняшний день это доказал.

Наступает тишина, а затем она протягивает руку и сжимает мою ладонь. Её пальцы длинные и тонкие, кожа мягкая, как шелк. — Молодец, что признался, дорогой, — тихо говорит она. — Первые шаги — всегда самые трудные. — Она делает паузу. — Если только ты не пьёшь джин — тогда все они чертовски тяжелы.

Я взрываюсь смехом, наслаждаясь передышкой в этой тяжелой атмосфере, и она смеётся вместе со мной.

— Должно быть, ты годами чувствовал себя запертым в коробке, — размышляет она. — Ужасное ощущение.

— Я не могу это описать.

— И не нужно. Меня однажды «заперли» в Чеддерском ущелье.

— Звучит... э-э... неприятно?

Она заливается хохотом. — Какой-то придурок намеренно припарковался вплотную ко мне, так что я не могла выехать, когда захотела. Это было до бешенства обидно. У меня кожа чесалась от злости. Мне захотелось напроказничать.

Она описывает то, что я чувствую годами. — И что вы сделали?

— О, милый, я швырнула кирпич в его окно.

Я начинаю хохотать. — Это уже чуть больше, чем просто проказа.

Она пожимает плечами. — Знаю. Милый молодой полицейский сказал то же самое. Пару часов спустя. — Через несколько секунд она шевелится. — Не хочешь косячок? — Буднично спрашивает она, доставая из своей сумки Биркин старую помятую жестянку из-под сигарет.

— Что?! — Я пялюсь на неё, вытаращив глаза.

Она пожимает плечами. — Это в медицинских целях, дорогой. От артрита.

— У вас нет артрита.

— Милый, мне семьдесят. В какой-то момент он точно появится.

Я начинаю смеяться, пока она раскуривает самокрутку, с наслаждением затягивается и протягивает её мне.

— Мне не стоит, — говорю я. — Илай меня убьёт. — Она смотрит на меня не мигая, и я расправляю плечи. — Я всегда плохо справлялся с давлением сверстников, — печально замечаю я и хватаю косяк.

На секунду я колеблюсь, но потом вспоминаю, кто я такой. Я сам себе хозяин. Никому нет до меня дела, кроме брата и двух близких друзей, но у них своя жизнь. Единственный человек, который, как мне казалось, беспокоился обо мне, просто получает за это деньги. И теперь предельно ясно, что эта забота — лишь видимость, потому что, закончив смену, он продемонстрировал полное отсутствие интереса, опоздав на корабль и даже не позвонив. «Я один», — напоминаю я себе. И меня это абсолютно, чертовски устраивает.

— Да пошёл он, — говорю я и делаю глубокую затяжку.

В конце концов, травку он мне никогда не запрещал — это была моя последняя связная мысль.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594040

Переводчики: Aida_Winter