Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 7

Глава 7

Что ты помнишь о прошлой ночи?

Илай

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу на причале, чувствуя, как внутри всё буквально вибрирует от тревоги.

— Да что с тобой не так? — Раздражённо спрашивает Оливер, прислонившись к столбу с таким видом, будто у него в жизни нет ни единой заботы.

— То же самое, что, по идее, должно быть не так и с тобой, — огрызаюсь я. — Мы опоздали на корабль, и никто из нас не связался со своими пациентами. Хрен знает, что там происходит.

— Ой, расслабься, ради Христа. Ничего там не случилось более катастрофического, чем если бы миссис Притчард наконец-то окончательно утонула в собственном пафосе, а Гидеон умер от вечного ворчания.

— Ты шутишь?

— Нет. Блядь, я годами сох по этому мужику. Не представляешь, как я разочарован: оказалось, что он высасывает радость похлеще пылесоса Дайсон.

Я качаю головой. — Я дорожу своей работой, — говорю я, глядя, как он смеётся.

— Ты имеешь в виду — ты дорожишь своим пациентом. — Он гадко ухмыляется. — Не скажу, что виню тебя. Если бы он достался мне, у меня бы в глазах сразу значки монет запрыгали. Я бы нагнулся быстрее, чем пациент на проверке простаты. — Он с любопытством смотрит на меня. — Ну, мне-то ты можешь сказать. Он гей? Бисексуал? Годами ходят слухи, что он играет за обе команды.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — отвечаю я твёрдо и абсолютно бесстыдно лгу. Потому что я видел взгляды, которые Гидеон бросал на меня украдкой. Я слышал, что сказал его менеджер. Иисусе, я никак не могу выкинуть это из головы.

Я вспоминаю сегодняшнее утро и Джасинту у него на коленях. В животе тогда всё неприятно скрутило, и я так отчаянно хотел сбежать из номера, чтобы не быть рядом с ними, что согласился на это свидание и последовавший за ним кошмар. Только в последний момент я смог разглядеть за их ослепительной красотой то, как уютно они сидели вместе. Словно брат с сестрой.

Свист Оливера вырывает меня из мыслей. — Ты уверен, что не собираешься его «оприходовать»?

Я в упор смотрю на него. — Он мой пациент. Ты помнишь колледж и такую крошечную, незначительную вещь, как Кодекс этики?

— Пф, это скорее общие рекомендации.

— Рекомендации, из-за которых можно навсегда лишиться лицензии, — вещь довольно серьёзная.

— Послушай, Илай, я знаю многих частных медбратьев, и больше половины из них хоть раз трахали пациента. — Я качаю головой, и он злобно смотрит на меня. — Должен сказать, ты — очередное разочарование. С тобой весь день было тоскливо.

— Даже не представляю почему! Сначала мне пришлось отклонить твоё любезное предложение снять номер в почасовом отеле, потом с улыбкой принять тот факт, что ты уронил мой телефон в море, и, наконец, удержаться, чтобы не придушить тебя, когда мы опоздали на катер, потому что ты заигрывал с официантом. Это было лучшее свидание в моей жизни.

— Скорей бы уже попасть на этот чертов корабль, — ворчит он.

— И я о том же, — бормочу я, но совсем по другим причинам. Я подхватываю рюкзак, когда к нам подходит ярко-оранжевый катер, нагруженный счастливыми туристами, готовыми к вечерним прогулкам.

Двадцать минут спустя я оставляю Оливера, даже не оглянувшись, и бегом бросаюсь в наш люкс. — Гидеон! — Зову я нерешительно, но в ответ тишина. Комнату освещают лишь неясные тени лунного света. Терраса открыта, доносится далёкая музыка и плеск волн, но в самом номере эхом отдаётся пустота.

Тем не менее, я проверяю все комнаты и снова возвращаюсь в гостиную, чувствуя, как внутри всё дрожит от тревоги. «Где ты?» — Бормочу я. Скорее всего, меня уволят, как только я его увижу, но хотя бы буду знать, что он цел. Я сжимаю кулаки. А если у него начался приступ кашля, он упал и ударился головой? Чёрт, что со мной такое? Я всегда беспокоюсь о пациентах, но это мой «профессиональный мозг», и я обычно спокоен. Сейчас же всё кажется слишком личным, и руки слегка подрагивают. Этот ворчливый мужчина значит для меня куда больше.

— Илай, — раздаётся голос от двери. На долю секунды я чувствую облегчение, но это не он, и я сникаю.

— Привет, Питер, — говорю я, потирая шею и чувствуя песок в волосах. — Прости, что пропал с радаров.

— Что случилось?

— Опоздал на катер.

— Я пытался тебе дозвониться. Мистер Рамзи очень волновался.

— Правда? — Мой вопрос звучит почти жалко, и Питер, дворецкий, понимающе улыбается.

— Разумеётся. Мистер Рамзи очень высокого мнения о тебе.

— Сомневаюсь, что это утверждение верно именно в данную секунду, — криво усмехаюсь я. — Скорее всего, меня уволят. Я не мог позвонить, потому что мой телефон накрылся. Упал в море.

— Хочешь, я распоряжусь, чтобы тебе подыскали замену?

— Ты можешь это сделать?

Он тонко улыбается: — Мистер Джонс, я дворецкий люксов первого класса. Я могу всё.

Слабая улыбка всё-таки прорывается на моё лицо. — Ты звучишь так, будто опьянён властью.

— Это лучше, чем кухонный бренди, — ловко парирует он. — Ты ищешь мистера Рамзи?

— Он в порядке?

— Конечно, — быстро отвечает он, и мои плечи наконец расслабляются. — Он пошёл искать миссис Притчард. Думал, у неё могут быть новости о тебе.

— Черт, — выдыхаю я в отчаянии. — Ну и паршивый же выдался денёк.

— Что ж, я проинформирую капитана, что вы благополучно поднялись на борт.

— Спасибо, — говорю я с благодарностью и медлю. — Ты, случайно, не знаешь, где они могут быть?

Он улыбается: — Во время вечерней прогулки я заметил, что миссис Притчард очень любит верхнюю палубу. — Он подмигивает. — Там не так много людей.

Я пялюсь на него. Чего это он подмигивает? Я тяжело вздыхаю. Что бы это ни значило, ничего хорошего это не предвещает. И это почти наверняка означает, что Гидеон в самом центре событий.

Я выхожу из люкса, обмениваясь улыбками и приветствиями, пробиваясь сквозь толпу людей, направляющихся на ужин. В животе урчит. Я ничего не ел с самого утра. Весь день ушёл на то, чтобы подавлять желание придушить Оливера, что отнюдь не способствовало аппетиту. Теперь, когда я на корабле и знаю, что Гидеона не увезли в медпункт, я умираю от голода. Поправка: ещё не увезли.

Я бегу по беговой дорожке, огибающей корабль. С неё открывается потрясающий вид на Ниццу, мерцающую в ночи, словно ковёр из драгоценных камней. Быстро взлетаю по ступеням на верхнюю палубу, чувствуя, как дыхание со свистом вырывается из груди. Чёрт, он меня прогонит. Я замираю и качаю головой. То есть, чёрт, меня уволят. И всё потому что...

Я застываю на лестнице, услышав смех, доносящийся сверху.

Я хмурюсь. Гидеон не склонен к приступам хохота, хотя пару раз я это слышал — обычно в ответ на сарказм. Жаль, потому что смех у него чудесный: низкий, почти непристойный, но очень заразительный. Я прищуриваюсь. Неужели он уже кого-то подцепил? Вспоминаю рыжую медсестру, которая каждый раз томно покачивает бёдрами, проходя мимо нас. Или того темноволосого стюарда, который буквально запинается о собственный язык, когда говорит с Гидеоном — до такой степени, что тот даже спросил меня, нет ли у парня дефектов речи.

Раздаётся другой голос, и я расслабляюсь: это Констанс.

Я огибаю ступени и замираю в изумлении, тут же начиная кашлять — на меня наплывает густое облако марихуаны. — Какого хрена?! — Вырывается у меня громче, чем я планировал. Они оба медленно поворачиваются ко мне. Секунду царит полная тишина, а затем оба разражаются приступами хохота, хватаясь друг за друга. — О, прелестно, — вздыхаю я. Я свирепо смотрю на эту парочку. — Кто протащил дурь на корабль? — Наконец спрашиваю я обречённо, что вызывает новую волну смеха.

Когда они наконец затихают, вытирая слёзы, я протягиваю руку за косяком, и Гидеон кротко отдает его мне. — Спасибо, — говорю я сурово и тут же швыряю его за борт. Констанс издаёт протестующий стон, а я поворачиваюсь к ним, упираясь руками в перила за спиной. — Это просто возмутительное поведение, — заявляю я, и они опускают головы, как провинившиеся дети. У меня подёргивается губа, но, к счастью, они этого не видят. — Вы здесь, чтобы выздоравливать. Позор! — Я качаю головой, глядя на Гидеона. — Курение травки совершенно точно не входит в твой план лечения.

— Ну, а я считаю, что должно входить, — бурчит он, пытаясь вернуть себе властный тон, но при этом заваливаясь боком на свою сообщницу, которая мечтательно таращится на луну. — Уверен, я бы поправился гораздо быстрее.

— Нет, не входит. И пропуск приемов пищи там тоже не значится. Вы ели сегодня вечером? — Они преувеличенно активно качают головами, и я делаю отгоняющий жест: — А ну пошли. Констанс, мы проводим вас до каюты, а потом мы с Гидеоном закажем что-нибудь поесть.

— Я хочу есть, — с готовностью откликается он. —

— Ещё бы, — хмыкаю я. — Это называется «пробило на хавчик».

Я снова качаю головой, потому что это замечание вызывает у них очередной приступ хохота.

Доставить их обратно в люксы оказывается той еще задачкой, особенно учитывая накуренную старушку на костылях. Я чувствую себя овчаркой, которая пытается собрать стадо. Один вечно забирает в одну сторону, другой — в другую. Концентрация внимания у них как у карапузов или амеб: они то и дело замирают, чтобы поохать над сверкающими витринами ювелирного магазина, где Констанс во всеуслышание объявляет, что её третий муж купил ей кольцо для половых губ, когда она «хорошо себя вела».

— Так, ладно, — выдыхаю я с облегчением, когда мы наконец причаливаем к номеру Констанс. — Жди здесь, — велю я Гидеону. — Я просто проверю, знает ли Оливер, чем она занималась, чтобы он приглядел за ней.

— Если твой бойфренд сможет оторвать от тебя взгляд, — ворчит он, но тут же светлеет лицом. — Ого, какой этот огнетушитель красный! — Восклицает он.

— Да, — говорю я медленно. — Очень красный. И ты не прикоснёшься к нему ни при каких обстоятельствах, Гидеон Рамзи. — Он прислоняется к стене с видом обиженного ребенка, и я невольно улыбаюсь. — Жди здесь, чудо горемычное, — ласково бросаю я.

Оливер ожидаемо угрюм, но находит в себе силы изобразить дежурную любезность по отношению к своей подопечной, и я оставляю их. Выйдя в коридор, я замираю. Чёрт! Куда он делся? На секунду меня охватывает паника, но тут я замечаю чью-то ногу, торчащую из-за угла, и слышу тихое, фальшивое мурлыканье «Let’s Dance» Дэвида Боуи.

Усмехаясь, я подхожу и встаю над ним. Он лежит прямо на полу у нашего люкса, уставившись в потолок. — Я вижу звезды, — шепчет он мечтательно.

Я поднимаю взгляд. — Это не звезды, это точечные светильники в потолке.

Он машет рукой. — Это звёзды, — упрямится он. — Я отчётливо вижу, как они мне подмигивают.

— Ну конечно, подмигивают, — успокаивающе говорю я.

Он переводит взгляд на меня. — Ты такой красивый, — бормочет он низким голосом, и моё сердце начинает гулко биться. — Я тебя хочу, но я ничего не сделаю. Знаешь почему? — Громко шепчет он.

— Почему? — Так же тихо спрашиваю я, чувствуя, как атмосфера вокруг меняется.

— Потому что я не могу. — Он прижимает палец к губам. — Тсс! — Строго шикает он на меня. — Это секрет. Я гей, но ты никому не должен говорить.

Я чувствую, как всё моё тело каменеет от шока — все мои догадки и подозрения подтверждаются в один миг. Член тут же отзывается пульсацией, но я игнорирую это.

— Гидеон... — Мягко зову я.

Он качает головой. — Ой! Кто меня ударил?

Я беспомощно улыбаюсь: — Никто тебя не бил. Ты сам ударился затылком об пол.

— Какая редкостная глупость с моей стороны, — ворчит он. И вдруг замирает, глядя на меня. — Никому не говори, — шепчет он. — Никто не поймёт. Я больше не смогу сниматься. Фанаты мне не простят. Я не могу быть геем.

— Думаю, в этом вопросе у тебя нет выбора, — тихо отвечаю я, а затем искренне добавляю: — Я никому не скажу.

Мне становится так грустно. Не знаю, почему он так думает, хотя, наверное, винить его сложно. В мире полно гомофобии, и он, скорее всего, действительно потерял бы часть ролей. Но больше всего меня пугает то, что это с ним делает. Каково это — жить, считая, что одна из самых глубинных частей твоей личности — это «неправильно»? Это же убивает душу. Не поэтому ли он такой колючий, неприкаянный и ворчливый?

— Ты можешь мне доверять, мистер Рамзи, — говорю я, чувствуя острую необходимость добавить это «мистер», чтобы напомнить нам обоим, куда нас может занести это мягкое настроение. В очень опасные воды.

— Я для тебя не мистер Рамзи, — сердится он. — Для тебя я Гидеон. Терпеть не могу, когда ты со мной так официально. — Он раздраженно дёргает ворот джемпера. — Мне жарко. Почему так натопили?

Я наклоняюсь и помогаю ему стянуть джемпер. Он выбирается из складок ткани, хлопая глазами, как крошечный накуренный крот. Мои губы дергаются, но всякая тень улыбки исчезает, когда он смотрит на меня — его взгляд становится глубоким и тёмным.

— Ты не для меня, — медленно говорит он. — Иди к своему бойфренду.

— У меня его нет, — резко отвечаю я. — Не то чтобы это сильно упрощало нашу ситуацию. — Мои мысли лихорадочно мечутся. Он гей. Он скрывается. Он гей. Значит, я мог бы... Он мой пациент. Но он тоже гей.

С трудом отогнав эти мысли, я присаживаюсь на корточки и протягиваю руку, чтобы помочь ему встать. Он хватается за неё, пытается подняться, но теряет равновесие, и я чувствую, что падаю прямо на него. Я пытаюсь отклониться в сторону, но безуспешно, и приземляюсь на него всем своим весом, выбивая из него приглушённое «уфф».

На секунду мы замираем. А затем он начинает хихикать, и это настолько заразительно, что я присоединяюсь к нему — ровно до того момента, пока он не запускает руку в мои волосы, заставляя меня поднять лицо к нему.

— Такой красивый... — Произносит он почти с благоговением. И долгую секунду, которая растягивается, как горячая ириска, мы смотрим друг на друга. Я чувствую каждый дюйм его длинного, крепкого тела под собой, лёжа между его бедер. И я чувствую то, что очень похоже на счастливые восемь дюймов (20,32 см. - прим. перев.), упирающиеся мне в бедро. Он возбуждён. Я резко вдыхаю его пряный аромат ванили, и наши взгляды окончательно переплетаются.

Не знаю, кто из нас делает первый шаг, но в следующее мгновение наши губы встречаются, и у меня идёт кругом голова. Его губы полные и чуть суховатые. Я чувствую привкус травки, но это последняя связная мысль, потому что затем наши пахи прижимаются друг к другу, и мы синхронно стонем.

Его губы приоткрываются, и я окончательно теряю голову. Рассудок кричит, что это ужасная идея, что мы, черт возьми, в коридоре, но я отмахиваюсь от него. Я отвечаю на поцелуй, заставляя его открыть рот шире, сплетая свой язык с его. Он, кажется, окончательно плавится под моим напором, вдавливаясь в ковёр, и я следую за ним, снова и снова ловя его рот, пока он издаёт горловой стон. Каждая клетка моего тела умоляет меня прижаться к нему сильнее, раздеть его, войти в него... его покорность говорит мне обо всём.

Я запускаю пальцы в его мягкие волосы, осторожно обхватывая затылок и поворачивая его лицо так, чтобы поцелуй стал как можно глубже. Я хочу раствориться в нём настолько, чтобы нельзя было понять, где кончается он и начинаюсь я.

Бог знает, чем бы это закончилось, но в этот момент динамик над нами громко щёлкает, и голос рассудка возвращается, разгоняя похоть ровно настолько, чтобы я осознал, что я, блять, творю. Я отстраняюсь — и это даётся мне с невероятным трудом, будто я отползаю от края пропасти. Член болезненно пульсирует. Гидеон пытается ухватить меня, но я вырываюсь и сажусь на пятки, тяжело дыша и глядя на него в упор.

Как только мысли проясняются, я лихорадочно оглядываюсь по сторонам и с облегчением выдыхаю: никто нас не фотографирует. Нам повезло — никто не видел, как знаменитый актёр, якобы убеждённый натурал, катается по ковру в коридоре со своим медбратом. Я морщусь при мысли о том, какой шторм в СМИ это бы вызвало.

Я тру лицо ладонями; от пальцев пахнет ванилью — там, где они впивались в его кожу. — Блять! — Шепчу я. — О чём я только думаю? Ты же мой чёртов пациент.

Он смотрит на меня затуманенным, незрячим взглядом. Затем садится, сталкивая меня с себя. — Приятно, что ты об этом вспомнил.

Я вздыхаю. — Мне так жаль, — говорю я искренне. — Оливер уронил мой телефон в море, и мы опоздали на катер.

Я умолкаю, потому что он явно меня не слушает. Он поднимается на ноги, покачиваясь и на секунду хватаясь за стену. — Штормит? — спрашивает он смутно. — Почему корабль так швыряет? Неужели нельзя нанять нормального капитана? — Я качаю качаю головой, глядя на это исполнение роли «лорда поместья». — Я так хочу есть, — заявляет он очень громко и жалобно. — Я хочу есть прямо сейчас.

Я встаю. — Ладно, — мягко говорю я. — Поговорим об этом утром. Если ты вспомнишь.

Он вваливается в люкс, и я следую за ним. Надеюсь ли я, что он вспомнит? Я и сам не знаю.

Гидеон

Я просыпаюсь следующим утром от кашля; в груди саднит так сильно, что я припоминаю, как делал то же самоё посреди ночи. Я кашляю и кашляю, дыхание перехватывает, из глаз текут слезы. Пытаюсь вдохнуть, но воздуха не хватает, голова идёт кругом, и начинается паника. Черт!

Дверь распахивается, и влетает Илай. Ему хватает одного взгляда на меня, согнувшегося в три погибели и вцепившегося в грудь. Он тут же хватает переносной кислородный баллон, который бесполезно стоял в углу с самого начала круиза. Что ж, надеюсь, баллону теперь легче от того, что он пригодился.

— Спокойно, — говорит Илай. Его голос тёплый и ровный, и мне сразу становится легче. Паника, шипевшая внутри, как лимонад, растворяется под его контролем над ситуацией. Он закрепляет маску у меня на лице и подкладывает сзади две подушки, помогая мне откинуться на них. — Дыши глубже, — велит он, положив пальцы на моё запястье, проверяя пульс. Лицо его становится сосредоточенным — он всегда такой, когда делает свою работу.

Я медленно вдыхаю, чувствуя, как железная хватка в груди постепенно отпускает. Когда боль уходит и дыхание выравнивается, я тянусь, чтобы снять маску, но его рука останавливает меня. Я тяжело сглатываю: его ладонь тёлая и твердая, пальцы длинные и сильные.

Он смотрит на меня и медлит. Я открываю глаза, пытаясь изобразить самый жалкий вид, но это не срабатывает. Я сникаю под его строгим взглядом, который — честное слово — не должен бы так сильно возбуждать моего «младшего друга».

— О чём ты только думал?! — Взрывается он. — У тебя была пневмония, ради всего святого! Лёгкое спалось. Ты лежал в реанимации. Эта поездка должна была стать отдыхом и восстановлением!

Я приподнимаю маску: — Травка очень расслабляет. Это медицинский факт.

Он нахлобучивает маску обратно, и я готов поклясться, что он щёлкнул резинкой гораздо сильнее, чем нужно. — Гидеон, ты используешь фразу «медицинский факт» так, будто цитируешь Библию. Ни в одном медицинском исследовании не написано: «А после того, как у пациента спалось легкое, ему определённо стоит скрутить жирный косяк и попытаться сожрать пиццу весом с самого себя».

Я поджимаю губы и снова приподнимаю маску. — Кому-то стоит заказать такое исследование. — Я смотрю на его рассерженное лицо и понимаю, что этим «кем-то» буду не я. Я уже собираюсь снова сострить, но замечаю тёмные круги под его глазами. Он, должно быть, устал не меньше моего: он провёл здесь почти всю ночь, растирая мне спину и уговаривая не поддаваться панике.

Меня внезапно затапливает сожаление — чувство настолько чуждое, что мне требуется пара минут, чтобы опознать его. Я заговариваю прежде, чем успеваю передумать. — Прости, — говорю я искренне. — Прости, что тебе пришлось с этим возиться.

— Гидеон, это моя работа. Но она была бы куда проще, если бы мой пациент не был так одержим саморазрушением.

— Но я не пил, — быстро вставляю я, не в силах вынести разочарование в его голосе.

Он качает качает головой. — Молодец, — отвечает он сухо, но когда он снимает маску, его движения нежны, а взгляд смягчается. Я знаю, что прощён. Он снова проверяет мой пульс. — Прости за вчерашнее, — вдруг говорит он, не сводя глаз с моего запястья. Его лицо выглядит встревоженным. Он поднимает взгляд, и его глаза напоминают глубину чистого ручья. — Мой телефон упал в море, и Оливер опоздал на катер.

— И как, вы хорошо провели время? — Я задерживаю дыхание, ожидая ответа.

Он качает качает головой. — Не после того, как я отклонил его предложение снять номер в почасовом отеле. Это подпортило вечер.

— Какой очаровашка, — выдыхаю я. — И как тебе удалось устоять? — Я чувствую, как внутри всё успокаивается при звуках раздражения в его голосе. Я не могу скрыть радости.

— Мне всё равно жаль.

— Неважно, — высокомерно бросаю я. — Я по тебе не скучал.

— Правда? — спрашивает он, и я улыбаюсь. — Ну, может, самую малость.

Он начинает нервно переминаться с ноги на ногу.

— Ты в порядке? Что ты помнишь о прошлой ночи?

Я напрягаю мозги, но не могу вспомнить ничего, кроме жгучего желания больше никогда не курить траву и не думать слишком интенсивно, потому что от этого между бровей начинает пульсировать головная боль. — Всё было плохо? — Робко спрашиваю я. — Видимо, дурь была убойная, потому что я помню только, как смотрел на луну, а потом — как ты вырываешь косяк и выбрасываешь его.

На этом вечер для меня закончился. — Я не вырывал его, — протестует он. — Я просто конфисковал его и выкинул за борт. Я вскидываю бровь, но он медлит, и на его обычно открытом лице отражается какая-то сложная внутренняя борьба.

— Илай? — Зову я, но он качает головой и встает.

— Давай, пора вставать. Прими душ и выходи в гостиную. Мы медленно пройдёмся по палубе, подышишь свежим воздухом, а потом — полезный завтрак.

— Ты говоришь об этом так, будто у тебя в планах безудержное веселье, — мрачно замечаю я. — Но я заранее говорю: это не сработает. — Я прикусываю губу. — А йоги не будет?

Его передёргивает. — Своим кашлем ты распугаешь им все чакры.

— Старики очень злопамятны, — рассуждаю я. Он улыбается, но как-то натянуто. Я хмурюсь ему в спину, когда он выходит. Я лежу секунду, любуясь морем, искрящимся в утреннем солнце, но остатки головной боли и неприятный привкус во рту выгоняют меня из постели в ванную. Я чищу зубы и включаю душ.

Я всегда думал, что в круизных лайнерах тесные ванные, но здесь полноценная душевая кабина и даже гидромассажная ванна. Я встаю под струи воды с довольным шипением. Горячая вода окутывает меня паром, облегчая дыхание. Пар, кажется, выметает паутину из моей головы, и именно поэтому я внезапно замираю от шока, когда начинаю намыливаться. Какого хрена?!

Я секунду смотрю в пустоту, а затем, даже не выключив воду и не смыв мыло, хватаю полотенце и обматываю его вокруг талии. Я марширую через люкс, но Илая нет ни в гостиной, ни на террасе. Дверь в его спальню распахнута, и я бросаюсь туда.

Когда я влетаю в комнату, он вскидывает голову. Он сидит в кресле у окна, погружённый в свои думы. При моем появлении он вскакивает.

— Гидеон? — Быстро спрашивает он. — Что такое? Что случилось?

— Ты меня поцеловал, — выпаливаю я. Голос звучит чересчур громко в тишине комнаты. — То есть, мы поцеловались.

— О господи, — стонет он, закрывая глаза ладонями. Когда он убирает руки, его взгляд полон раскаяния. — Мне так жаль, мистер Рамзи. — Я свирепо смотрю на него, и он спотыкается: — То есть, Гидеон. Прости. Можешь считать, что я уволен, я подам заявление немедленно.

— Да на кой хрен мне твоё увольнение? — Резко бросаю я. — С чего ты взял, что я этого хочу?

— Потому что я твой медбрат. Я нарушил столько правил, что мне не хватает всего одного абзаца до пособия «Как с треском вылететь с работы».

Я нетерпеливо качаю головой. — Илай, я тридцатидевятилетний мужчина, который почти оправился от пневмонии, не считая инцидентов с травкой. Я в здравом уме, умею ходить, говорить и глотать таблетки. Я не Элизабет Барретт Браунинг (Болезненная поэтесса-затворница. - прим. перев.), и ты мной не воспользовался. — Я сглатываю. — И, кажется, я разболтал тебе пару секретов.

— Они останутся секретами, — мгновенно отвечает он, и его честное лицо выражает неподдельную страсть. — Они навсегда умрут со мной. Словно помимо его воли, он делает шаг ближе. Моё сердце прибавляет скорость, грохоча о ребра. — Значит, ты помнишь?

— Помню, — хрипло отвечаю я. Я нерешительно протягиваю руки и касаюсь его бёдер. Это лёгкое касание, кончики пальцев едва скользят по ткани, но он вздрагивает. Наши взгляды встречаются в гулкой тишине. В следующую секунду мы бросаемся друг к другу.

Наши рты встречаются, зубы сталкиваются, и мы начинаем неистово целоваться, будто всё то притяжение, что копилось днями, взорвалось, как комета. Я ласкаю его язык своим и глухо стону, когда он начинает лениво посасывать мой язык, посылая импульсы желания, которые отдаются в такт пульсации в моём члене. Я стону, когда он внезапно прижимает меня к стене, наваливаясь всем телом.

Я чувствую прохладу — полотенце поддалось закону гравитации. Я хватаю его за бёдра и притягиваю ближе. Его член твёрдый и восхитительно трётся о мой. Он снова ловит мой рот, а его рука спускается между нами. Я вскрикиваю, когда его крепкая ладонь обхватывает мой член. Он двигает рукой вверх-вниз, смазывая головку, и я отрываю губы, бешено дыша. Он низко стонет и тянется за новым поцелуем, но тут же вздрагивает — входная дверь в люкс с грохотом распахивается.

Мужской голос выкрикивает: — Гидеон, ты где?!

Я в отчаянии закрываю глаза, когда его рука отпускает меня. — Это ебучий Фрэнки, — шепчу я. — Блять!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594041

Переводчики: Aida_Winter