Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 9

Глава 9

Мы оба знаем, что на самом деле ты мне вообще не нужен — если только не считать вечного нытья, в котором ты незаменим

Илай

Я вытягиваю шею из окна машины, когда мы приближаемся к Антибу. Наш водитель заезжает на парковку пристани, где пришвартованы, кажется, сотни лодок, некоторые из которых — огромные яхты.

— Ого, сколько лодок, — говорю я.

Гидеон смотрит в окно через моё плечо. — Думаю, это одна из самых больших марин в Европе. Здесь часто стоят суперъяхты. — Он фыркнул с напускным высокомерием, и я усмехнулся.

— Не тянет купить такую? С твоим гардеробом тебе даже большая не понадобится.

Он рассмеялся и покачал головой, когда мы вышли из машины. — Я как-то отдыхал на такой. Никогда не видел таких тесных кают. И ты заперт в ней на всю поездку. Если бы я платил такие деньги, я бы лучше купил отель и спал каждую ночь в новом номере.

— Кажется, это проблемы богатых людей, — бормочу я, начиная прогуливаться по дорожке вдоль воды. Он идёт рядом. — Вся моя квартира поместилась бы на палубе вон той яхты.

— Зато в твоей квартире ты не заперт посреди моря с кучкой придурков.

— Не уверен. Как-то раз выпал снег, и мы застряли там на неделю. К третьему дню это было похоже на «Повелителя мух».

Он засмеялся. — Фрэнки сказал, что ты живешь с соседями.

Я бросил на него короткий взгляд. — Он прочитал об этом в отчёте частного детектива, которого на меня натравил?

Гидеон покраснел и смутился. — Боюсь, Фрэнки бывает излишне ревностным. Но я за эти годы дал ему массу поводов никогда не нанимать того, кто может разболтать лишнего прессе. — Он остановился и схватил меня за руку. — Я знаю, что ты не такой.

— Откуда тебе знать?

На секунду воцарилась тишина, прерываемая лишь мелодичным звоном такелажа лодок и одинокими криками чаек. Затем Гидеон пожал плечами. — Мне кажется, за эту поездку мы очень хорошо узнали друг друга.

— Знаю, — тихо ответил я, потому что это была правда.

Невозможно избежать узнавания человека, когда находишься с ним в тесном контакте, но у меня никогда в жизни не было таких долгих и интимных разговоров ни с кем, включая прежних любовников.

Каждую ночь мы сидели на палубе под светом гирлянд, ветер трепал наши волосы, и мы говорили часами: от политики и религии до сериалов и музыки. Я дорожил этим временем, потому что он вовлекал меня в беседу и заставлял смеяться больше, чем кто-либо другой. У него такой быстрый ум и сухой юмор... Кажется, я мог бы вечно сидеть рядом и слушать этот его чудесный голос.

Какое-то время мы шли молча, подставляя лица утреннему солнцу и обмениваясь случайными наблюдениями о лодках. Точнее, если говорить о нем, — случайными саркастическими наблюдениями.

— Здесь много гуляют, — заметил я наконец.

— Это город для прогулок. Многие улицы пешеходные, здесь есть на что посмотреть — например, маршруты художников. Можно взять велосипеды, подняться над городом и увидеть старые виллы. Они великолепны.

— Но мы этого делать не будем, — строго сказал я, глядя на него. — Для тебя сейчас это слишком большая нагрузка.

— О, как ужасно, что мы не потащимся в гору по такой жаре. Какая трагедия. И что же нам делать? — Едко отозвался он. Затем толкнул меня локтем. — Придумал. Давай сядем в баре и будем пить абсент.

— А давай не будем, — ответил я, ухмыляясь его притворно-страдальческому вздоху. Со мной это не работает, и он это знает. — Мы устроим спокойную прогулку. С частыми перерывами.

— Ладно, ты босс.

— Именно, — ответил я с восторгом.

Мы улыбались друг другу чуть дольше положенного, тишина затягивалась. Я тяжело сглотнул, он повторил мой жест, подняв руку и потянув за воротник рубашки. — Пойдём в старый центр, — наконец сказал он охрипшим голосом, и я послушно последовал за ним.

Старый город — это лабиринт узких мощёных улочек с симпатичными магазинчиками и кафе. Их яркие тенты отбрасывали тенистые прямоугольники на горячий тротуар. — Как же здесь красиво, — восхитился я. — У меня чувство, что я уже видел это раньше.

— Может, на картинах. Здесь годами жили толпы художников. Пикассо какое-то время жил в замке Гримальди со своей любовницей и музой Франсуазой Жило. Кажется, они были здесь счастливы. Он много писал и оставил картины владельцу. Теперь там музей. — Он замолчал. — Мне нравится думать об этом. Двое влюблённых приезжают в сонный приморский городок и живут в этом золотом пузыре творчества.

Он слегка покраснел, и я уставился на него. Становилось всё очевиднее, что Гидеон Рамзи — обладатель острого языка и пресыщенного взгляда на мир — на самом деле тайный романтик.

Эта мысль меня очаровала, но я промолчал, счастливо шагая рядом с ним, пока он уверенно пробирался сквозь узкие улочки. Город был ещё тихим, но улицы уже оживали: владельцы лавок открывали двери, перекликаясь на певучем французском, а разноцветные флажки трепетали на морском бризе.

— Ты ведь бывал здесь раньше, да? — Спросил я, когда он свернул в один переулок, потом в другой.

Он кивнул. — Много раз. Здесь каждый год проходит гала-вечер Канвис.

— Ого, как пафосно, — заметил я, и он усмехнулся.

— И чертовски скучно. Последние несколько раз я сбегал с вечеринки сразу после того, как вносил пожертвование, и просто бродил по городу. Здесь потрясающая история.

— Ты сбегал с бала Канвис? — Переспрашиваю я с улыбкой. Это звучит забавно, ведь речь о масштабном ежегодном благотворительном событии, где полно знаменитостей. Некоторые из моих бывших пациентов зубы бы отдали, чтобы туда попасть.

Он смутился. — Не вижу смысла тратить столько денег на еду, выпивку и тряпки. Лучше отдать всё это на благое дело. Просто попросите у меня денег, и я с радостью их дам, лишь бы не надевать смокинг и не разговаривать с людьми, которых я знать не хочу.

— Ты только что низвел «событие года» до уровня детского утренника.

— Детям хотя бы дают желе и мороженое, — буркнул он.

Мы прошли через шумный рынок, где воздух был пропитан ароматом свежих сыров и мяса. Гидеон купил нам бумажный пакет с персиками. Я вгрызся в свой, чувствуя, как сладкий сок течёт по горлу. Я наблюдал, как он расплачивается с продавцом, перекидываясь фразами на быстром французском, над которыми торговец рассмеялся.

— Ты здесь на своём месте, — сказал я, доедая персик и облизывая пальцы. В тёмно-синих шортах, кедах Vans и тёмно-синей рубашке с коротким рукавом, расстёгнутой у горла так, что была видна загорелая грудь, он выглядел статно и элегантно. Черты лица скрывали солнечные очки и соломенная панама. Я замечал, как на него засматриваются, но дело было не в его славе — его не узнавали. Просто он сам по себе выделялся, даже когда не старался.

— Да? — Он выглядел озадаченным. — Не думаю, что я хоть где-то чувствовал себя на своём месте. — Он тут же почувствовал себя неловко, как всегда, когда признавал что-то личное. .

Я сжалился над ним и затащил в пекарню. — Я всё ещё умираю с голоду. Возьмём что-нибудь?

— Когда ты не голоден? — Пробормотал он. — Ты как бездонная яма.

Это было правдой, но у меня был и скрытый мотив. Он всё ещё слишком худой и почти не думает о еде, воспринимая её только как топливо. Но я заметил: если я говорю, что голоден, он слишком хорошо воспитан, чтобы оставить меня есть в одиночестве

— Мне мало персиков, — сказал я жалобным голосом, и он тут же сдался, полез в карманы.

— Ладно. Дай посмотрю мелочь.

Я схватил его за руку, и мы оба замерли, когда между нами пробежал разряд. Я вдохнул — надеюсь, незаметно. — Нет, я угощаю.

Он помедлил, прежде чем изящно согласиться, и я заказал нам два миндальных круассана с собой и два кофе с молоком.

— Я не пью с сахаром, — сказал Гидеон, сморщив нос.

— Будешь пить, пока не откормишься хоть немного.

— Прелестно. Тогда меня завалят предложениями о работе.

— Ты переживаешь из-за веса? — Спросил я в изумлении.

Он тут же мотнул головой: — Нет, это последнее, что меня волнует. Обычно я прохожу интенсивный курс в зале в течение месяца перед фильмом, но в остальном могу есть что угодно и не поправляться.

Мы вышли из пекарни и побрели мимо красочных витрин. Цветы были повсюду: они сияли в терракотовых горшках и свисали со стен, наполняя воздух тяжёлым ароматом лепестков и моря. Он делился своими наблюдениями, и мне было безумно интересно следить за ходом его мыслей, ловить взгляд этих умных глаз. Для человека с репутацией дебошира и гуляки, он замечал самые крошечные, самые очаровательные детали.

Я не знал, как с этим справиться. Меня тянуло к нему так сильно, что сводило живот, но дело было не только в этом. Я просто хотел быть рядом. Обычные разговоры и вот такие прогулки делали меня счастливее, чем когда-либо в жизни. Я никогда не чувствовал ничего подобного ни к одному мужчине, и это так чертовски типично — влюбиться именно в того, кто мне недоступен.

Наконец мы вышли к пляжу и, словно по взаимному согласию, устроились на скамейке, чтобы доесть круассаны. Он закончил первым, бросив последний кусочек теста птице, которая сидела рядом, склонив голову набок и с любопытством нас разглядывая. Я посмотрел на длинные, тонкие пальцы Гидеона, представил их на своём члене и тут же, чтобы отвлечься, заговорил.

— Можно тебя кое о чём спросить?

Он улыбнулся, глядя на меня: — Уверен, ты всё равно спросишь.

— Каким было твоё детство? — Он замер, и я тут же осёкся. — Ты сказал, что нигде не чувствовал себя на своём месте. Дома было так же? — Я спохватился: — О боже, прости. Это было ужасно грубо с моей стороны.

Я просто хотел знать о нем всё, а время неумолимо утекало сквозь пальцы.

— Нет, всё в порядке, — быстро ответил он. — Я не против рассказывать тебе что-то. — Он помолчал, глядя на море, и я последовал его примеру, надеясь, что так ему будет легче расслабиться — неприятно ведь говорить, когда кто-то буквально делает рентген твоего лица.

— Не уверен, что мой дом был таким же, как у всех остальных, — наконец медленно произнёс он. — В семь лет меня отправили в школу-интернат.

— Это очень рано, — пробормотал я. Гидеон пожал плечами.

— Не совсем. Не для круга общения моих родителей. Обычное дело. — Он замолчал. — Я не хотел уезжать. Я бы с радостью остался дома. Хотел быть с матерью, но она была слишком занята благотворительностью, так что не сложилось.

— Стало ли лучше, когда в школу пошел Майло?

Он смотрел прямо перед собой, не шевелясь. — Майло не ходил в интернат. Мать хотела, чтобы он был дома, а отец делает всё, что она скажет.

Воцарилась тишина, пока я переваривал услышанное. — И она не позволила тебе тоже вернуться? Его длинные пальцы крепче сжали стаканчик с кофе.

— Нет, — наконец выдохнул он, и в его голосе слышалась бесконечная усталость. — Не позволила. К тому времени я был уже старше, так что остался там, где был.

— Мне жаль. — В животе будто зашевелились змеи; мне стало физически тошно от мысли о том, насколько отверженным он, должно быть, себя чувствовал.

Невероятно, но он рассмеялся. — Иногда это было даже забавно. У меня были друзья, которые жили в интернате, потому что их родители были за границей. Мои же жили всего в десяти милях от школы. Я привык врать, что моя мать — альпинистка, а отец — горный гид. В десять лет я сочинял невероятно сложные истории об их отважных приключениях, но легенда немного подпортилась, когда родители всё-таки приехали на соревнования по плаванию. У матери случилась паническая атака из-за высоты трибун, а отец закатил истерику, когда капнул томатным соусом на пиджак.

Я не мог заставить себя улыбнуться. Он выглядел растерянным секунду, а потом пожал плечами с тонкой усмешкой: — Не нужно меня жалеть. Всё так, как есть. Когда Майло было пять, с ним случился несчастный случай, после которого он стал заикаться. Это поглотило остатки внимания моей матери. На меня ничего не осталось, и, честно говоря, она оказала мне услугу.

— Какую? — Прошептал я.

Он усмехнулся: — Для начала, это было очень освобождающе — не нужно было переживать из-за родительских собраний. Я мог вести себя так плохо, как хотел: школа терпела это из-за взносов, а родителям было плевать. — Он поморщился. — Я был тем ещё монстром.

— Нет, — легко ответил я. — Не могу в это поверить.

Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была искренней: — У меня были друзья, так что я был в порядке.

— Значит, Найл и Сайлас — это и есть твоя семья? — Спросил я, вспомнив имена мальчиков из его рассказов.

Он пожал плечами: — Пожалуй, так, — неуверенно ответил он.

— Тебе нравилось в школе?

— Не особо. — Он вздохнул. — Видишь ли, я и там не чувствовал себя дома. Я вроде кочевника. Нигде не свой.

— Мне кажется, кочевники везде как дома, — мягко сказал я. Он снова пожал плечами.

— Тогда я неправильный кочевник. Очевидно, я задаю новые тренды. Что тут скажешь? — Вдруг он оживился: — Всё изменилось, когда появился Фрэнки. — Он бросил на меня взгляд. — Знаю, ты о нём невысокого мнения. — Я фыркнул, и он улыбнулся. — Знаю, у тебя вообще нет о нём ни одного хорошего мнения, но он был добр ко мне. Он нашёл меня в школе, и всё, что я из себя представляю — его заслуга.

— Я думаю, всё, что ты из себя представляешь — это твоя заслуга, — твёрдо сказал я. — Твой талант. Твоя личность. Ты сам.

— Не говори так, — протянул он. — А то мне некого будет винить в своих бедах.

Я посмотрел на него с сомнением, а потом мы оба, вопреки всему, разразились хохотом, прислонившись друг к другу. Мы сидели плечом к плечу, и его рука на короткое, бесценное мгновение коснулась моей. Затем он отстранился и посмотрел вдоль набережной.

— Давай снимем номер в отеле, — сказал он.

Я вздрогнул: — Что?!

Он одарил меня своей полуулыбкой с лёгким порочным оттенком. Из всех его улыбок эту я любил больше всего — она была словно приглашением заглянуть на его скрытую сторону. — Прости, если разочарую, но не ради каких-то грязных дел, — сказал он. — Пляж при отеле «Бель Рив» в Жуан-ле-Пен — лучший в округе, но туда пускают только постояльцев. Я хочу поспать на солнце, пока ты, вероятно, захочешь заняться чем-то пугающе энергичным.

— Ого, как пафосно, — изумился я. — А там можно арендовать по часам? А то я просто не могу останавливаться в местах попроще.

— Я постараюсь опуститься до твоих стандартов. Хотя, скорее всего, я просто упаду.

— Какой ты саркастичный, — весело ответил я, толкнув его локтем.

Гидеон

«Бель Рив» прекрасен как всегда. Это мой любимый отель в этих краях из-за интерьеров в стиле ар-деко и связи с Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом, который жил здесь с женой и дочерью, когда это ещё был частный дом. Обычно я прямиком направляюсь наверх, в пиано-бар «Фицджеральд», где подают чертовски вкусные коктейли. Наверное, поэтому я никогда не помню, как на самом деле выглядят номера.

Однако находиться здесь с Илаем — совсем другое дело. Мы сидим снаружи на террасе; кажется, я никогда раньше здесь не сидел, обычно я бывал слишком разбит похмельем, чтобы есть на солнце. Мы едим восхитительного сибаса, болтаем и смеёмся. Я ловлю себя на том, что подмечаю мелкие детали, чтобы показать их ему. То, как бугенвиллия, ползущая по стенам, заставляет жёлтые камни отеля светиться. И как огромные горшки с лавандой наполняют воздух густым, истинно французским ароматом.

Пообедав, мы спускаемся к пляжу, где проводим вторую половину дня, валяясь на удобных шезлонгах и заказывая холодные напитки — к сожалению, безалкогольные из-за моего надсмотрщика-медбрата.

Позже я лежу под лучами предзакатного солнца, пока Илай пробует свои силы в водных лыжах. Я украдкой наблюдаю за ним, любуясь длинными линиями его тела и тем, как его шорты с красно-синим узором сидят на узких бёдрах.

Я не единственный, кто обратил на него внимание. Со своим золотисто-коричневым загаром, копной вьющихся светлых волос, выгоревших на солнце почти до белизны, и ленивой, ослепительной улыбкой — он прекрасен. Но только мне приходится скрывать своё влечение, потому что это излюбленное место знаменитостей, и папарацци всегда где-то рядом. Эта мысль оставляет горький привкус во рту.

Наконец он возвращается и падает на соседний шезлонг. Его тело прижимается к моему на короткое, драгоценное мгновение, и я чувствую прохладу его кожи, пока капли воды градом осыпаются на меня и шипят на горячей коже. Он счастливо откидывается назад, и следующие несколько часов проходят так, как всегда с ним: в уютной расслабленности, перемежающейся смехом, болтовнёй и комфортным молчанием. Я никогда не встречал никого подобного. Его ум такой быстрый и гибкий, а чувство юмора — тёплое. С ним каждое мгновение кажется простым и правильным.

Однако день неумолимо клонится к вечеру с пугающей конечностью, превращая оставшееся нам время в часы вместо дней. Я чувствую отчаянное желание схватить его и потребовать, чтобы мы уехали куда-нибудь ещё — куда угодно, лишь бы быть вместе, потому что я не хочу оставаться без него. Но я молчу, и мы лежим в оглушительной тишине.

Наконец я сажусь на шезлонге, глядя на заходящее солнце. Пропитанный солью бриз отбрасывает мои волосы назад. Это то время вечера, когда кажется, что всё вокруг покрыто позолотой. Пляж почти пуст — гости ушли в отель переодеваться к ужину. Служащие пляжа снуют туда-сюда, убирая мусор и готовясь к завтрашнему дню. — Нам скоро нужно будет идти к автомобилю, иначе мы опоздаем на катер, — говорю я с неохотой.

Илай подсел ко мне на шезлонг. На секунду я почувствовал исходящий от него жар, но он тут же отодвинулся, соблюдая осторожную и приличную дистанцию. Я вдохнул почти в отчаянии и чуть расслабился, почувствовав знакомый аромат кокоса.

Повисла долгая тишина. Я вздохнул и пошевелился: — Это ведь не односторонне, так? — Он посмотрел на меня, а я указал жестом на пространство между нами. — Всё это. Это притяжение. Я ведь не единственный, кто его чувствует?

Он выглядел так, будто в нем боролись два человека. Я уже готов был забрать свои слова назад, чтобы не ставить его в неловкое положение, но в этот момент выражение его лица стало решительным. — Ты не единственный. Я слегка ссутулился от облегчения, но он продолжил, заговорив очень быстро: — Но пока я твой медбрат, ничего быть не может. Это идёт вразрез со всеми моими принципами. Это было бы в корне неправильно, и я бы терзался мыслью, что воспользовался твоим положением.

— Звучит так, будто я героиня из «Полдарка» (Сериал и романы о жизни в Корнуолле XVIII века. Героини там часто томно стоят на скалах, смотрят на море и ждут возвращения своих возлюбленных на кораблях. - прим. перев.).

Он улыбнулся, но улыбка быстро угасла. — Я долго за тобой ухаживал, и мы сблизились. Для пациентов очень часто характерно путать чувство благодарности с чем-то другим.

— Для начала мне нужно было бы хоть раз в жизни почувствовать эту самую благодарность. — Я пожал плечами. — Я не силён в этом чувстве. От него у меня кожа чешется.

Он укоризненно покачал головой, но уголок его рта дёрнулся, и я принял это за крошечное поощрение. Я начал понимать, что готов принять от него что угодно.

— Мне тридцать девять лет, — медленно проговорил я. — Я не прикован к постели, и мы оба знаем, что на самом деле ты мне вообще не нужен — если только не считать вечного нытья, в котором ты незаменим. — Он фыркнул, и я скрыл улыбку. — Я ворчлив, упрям как осёл и не терплю никакого авторитета над собой. Не самый подходящий кандидат для романтических грёз.

Он кивнул, но вид у него был потерянный. — Мне просто нужно защитить тебя, — сказал он почти сурово, и в моём животе разлилось тепло от искренности его слов. Не думаю, что кто-то когда-либо говорил мне такое, не говоря уже о том, чтобы действительно этого хотеть. Мне шептали на ухо страстные слова желания, признавались в безрассудной влюблённости, но никогда я не слышал ничего подобного этим простым словам, которые трогали до глубины души именно своей прямотой.

Я смотрел на его честное, открытое лицо, на веснушки на носу, которых стало больше после дня на солнце, на беспорядок его волнистых волос, и почувствовал, как в груди что-то потянуло. Что-то, чего я никогда не чувствовал раньше. Желание сделать его жизнь лучше и проще, потому что я не хотел, чтобы он страдал от внутренних конфликтов или грустил.

— Если мы не собираемся быть кем-то другим, почему бы нам не быть друзьями? — Медленно предложил я. — Наверняка где-то в правилах есть приписка, запрещающая и это, но разве это не будет... нормально? — Мне была противна слабая нотка мольбы в собственном голосе, но я ничего не мог с собой поделать.

Он долго смотрел на меня. — Друзьями я могу быть, — наконец произнес он. — Пока я у тебя на службе, я буду твоим другом.

— А когда перестанешь? — Спросил я, затаив дыхание.

Он прикусил губу. — Тогда посмотрим, как пойдёт, но дружба — это хорошее начало.

Я снова откинулся на шезлонг. — Не уверен, что любой из этих вариантов принесет тебе пользу, Илай, — тихо сказал я. — Боюсь, я не самый лучший вариант. У меня мало друзей, а с теми, что были, я обходился на редкость паршиво.

— Не могу сказать, что видел этому много доказательств.

— Погугли меня. А ещё лучше — почитай таблоиды. Они расскажут тебе всё, что нужно, у них на мой счет нездоровая одержимость. — Он рассмеялся, а я вздохнул. — Может, с тобой всё будет иначе. Могу сказать только одно: я постараюсь, потому что я хочу быть твоим другом.

Это была лишь часть правды, потому что я хотел гораздо большего. К сожалению, я не мог дать этому название. Знал только, что меня неудержимо тянет к нему. Тяга была настолько сильной, что я ощущал её почти физически, словно невидимые шёлковые нити привязали меня к нему, пока мы сидели неподвижно и смотрели, как солнце огненным шаром тонет в море на горизонте.

***

На следующий день я стоял на палубе, облокотившись о перила и глядя, как вдали проступает серая громада Саутгемптона. Сзади послышались шаги, но я бы узнал Илая, даже если бы он шёл абсолютно бесшумно. Ему стоит просто войти в комнату, и мои чувства тут же настраиваются на его волну.

Я продолжал смотреть на море, а он встал рядом. Я бросил на него быстрый взгляд. На этот раз он выглядел непривычно щеголевато: чёрная рубашка с коротким рукавом, бежевые шорты и чёрные кеды Vans. Даже волосы были приручены, и почему-то это казалось неправильным. Я привык к слегка неряшливому Илаю, расслабленному и босоногому, и у меня возникло внезапное желание взлохматить его причёску. Я сдержался, потому что вид у него был решительный и немного грустный. Я заставил себя снова смотреть вдаль.

— Куда ты отправишься, когда мы сойдём на берег? — тихо спросил я.

Он переступил с ноги на ногу. — У меня есть пара заказов, из-за которых я проведу четыре месяца в Дубае. Первый начинается через два дня. Поеду домой, закину вещи в стирку и снова соберу чемодан.

— В Дубай?! — вырвалось у меня. Я не выдержал и повернулся к нему. Он смотрел на меня, приподняв брови. — Это же так далеко, — закончил я потрясающе нелепо.

Он улыбнулся почти печально, и эта улыбка совсем не шла его открытому веснушчатому лицу. Она казалась маской. — Так и должно быть, — мрачно ответил он.

Слишком далеко, чтобы мы могли встретиться, — подумал я и задался вопросом, не в этом ли и была причина. — Четыре месяца? — Мягко сказал я.

Он пожал плечами. — Тебе нужно время, чтобы подумать. Пространство, чтобы понять, что между нами происходит.

— Мне не нужно пространство! — Начал я требовательно, но осёкся. Будь я прежним, я бы кричал, требовал и вёл себя так безобразно, что в итоге добился бы своего. Но сейчас слова просто умирали, уносимые ветром, и я проглотил остальное, потому что это расстроило бы его. А я, по какой-то причине, больше не мог этого допустить.

Я кивнул. — Я сделаю, как ты хочешь, — тихо сказал я. Помедлил, а затем слова полились из меня почти умоляющим тоном: — Ты будешь мне писать?

Я покраснел, потому что никогда, никогда никого ни о чём не умолял. Не с того жуткого утра в семь лет, когда я плакал, цеплялся за мать и умолял оставить меня дома. Она отцепила мои руки, а отец позвал воспитателя. Пока тот держал меня и что-то бодро вещал, я смотрел, как они уезжают по извилистой дорожке всё дальше и дальше. Тогда я поклялся, что больше никого ни о чём личном не попрошу. Очевидно, с этим человеком клятва не работала. Я приготовился к отказу, но его не последовало. Почему я вообще думал об отказе? Он никогда не делал того, чего я ожидал.

Вместо этого он улыбнулся. — Это было бы здорово. — Он повернулся ко мне лицом. — Я дам тебе свою электронную почту. — Я кивнул, и его лицо помрачнело. — Но только раз в неделю, Гидеон. Остальное время тебе нужно побыть одному, чтобы я на тебя не влиял.

— Не знаю, с чего ты взял, что ты кто-то вроде Деррена Брауна (Иллюзионист. - прим. перев.), — высокомерно бросил я, и был вознаграждён его улыбкой: тень в его глазах исчезла.

. — Я буду скучать по... — Начал он порывисто, но тут же оборвал себя. — Мне было очень приятно находиться с тобой, — закончил он подчёркнуто официально. — Это был опыт, который я не забуду.

— Как аппендицит?

Он усмехнулся: — Далеко не так больно. — И замолчал. — Ну, почти.

Я толкнул его, и он рассмеялся, но я быстро убрал руку. Пусть говорит что хочет. Я впервые в жизни чётко понимал, чего хочу. Облака замешательства и ярости, которые годами были моими постоянными спутниками, рассеялись, оставив после себя странную, тревожную ясность. Я должен позволить ему уйти, позволить нам расстаться, потому что ему это нужно. Я знал: сделай я шаг к нему, и его самоконтроль рухнет, я получу то, чего хочу, но он будет винить себя. Часть его солнечного света померкнет, и я не мог этого допустить.

— Четыре месяца? — Сказал я, протягивая руку.

Он прикусил губу, но пожал её. Электрический разряд в ладони был уже привычным. — И если ты передумаешь, ты скажешь мне сразу, — быстро проговорил он. — Без обид. Я всё пойму.

— И ты тоже, — ответил я.

Он беспомощно улыбнулся: — Договорились.

Наши руки разъединились, и мы повернулись к берегу, который был уже совсем близко. Но мою ладонь всё ещё покалывало, будто он продолжал её держать. Интересно, хватит ли мне этого ощущения, чтобы продержаться следующие несколько месяцев?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594043

Переводчики: Aida_Winter