Готовый перевод 3 Lily Morton - Gideon (Finding Home 3) / 3 Лили Мортон - Гидеон (Возвращение Домой 3): Chapter 13

Глава 13

Я никогда в жизни не чувствовал такой связи ни с кем, как с тобой

Илай

Следующие несколько дней мы почти не выходим из коттеджа. Точнее — из постели. Теперь запах сирени всегда будет возвращать меня в эту кровать: потного, вымотанного, но до мозга костей удовлетворенного.

На четвёртый день я с тихим стоном отстраняюсь от Гидеона. — Черт, кажется, у меня член отвалился.

Он фыркает, уткнувшись лицом в матрас; его волосы мокрые от пота. — Он отвалился внутри меня? О, если бы только в этом здании был медицинский работник...

— Не волнуйтесь, сэр, — говорю я официальным тоном. — Мистер Джонс на посту и удовлетворит все ваши потребности.

— Если ты ещё что-то будешь «удовлетворять», я просто умру, — стонет он.

Я снимаю презерватив, завязываю его узлом и пытаюсь забросить в корзину. Мазила — я явно не Леброн Джеймс (Американский баскетболист. - прим. перев.).

Я прижимаюсь к нему, проводя рукой по его гладкой спине, массируя пальцем его вход. Он блаженно вздыхает. Мы лежим в уютной тишине, которую нарушает лишь пение птиц и... урчание моего желудка.

— Это был ты? — Спрашивает Гидеон, приподнимаясь на локтях, его лицо так и сияет от смеха. Я не могу налюбоваться этим аристократическим лицом — таким суровым при нашей первой встрече, но теперь расслабленным и открытым так, как, готов поспорить, оно никогда раньше не бывало, и я широко усмехаюсь.

— Возможно, всё потому, что ты заговорил о еде.

— Секс и еда, — стонет он, перекатываясь на спину и прикрывая глаза ладонью. — Если не одно, то другое. Ты ненасытен.

«Только с тобой», — думаю я, пользуясь тем, что его глаза закрыты, и я могу беспрепятственно его рассматривать. Я скольжу взглядом по его поджарому телу: широкие плечи, плоский живот, узкие бёдра и длинные ноги. Даже его стопы с высоким подъёмом кажутся мне привлекательными. Его член мирно покоится в гнезде чёрных кудрей. Вместо того чтобы произнести эти слова, я толкаю его в бок: — Ну же, дедуля, не впадай в кому. Я умираю с голоду. Ты не можешь так обращаться с парнем из Кардиффа.

Он убирает руку, и хмурое выражение лица не может скрыть подергивание губ. Этот человек обожает дерзость и препирательства больше всех, кого я когда-либо встречал. Для меня вечная загадка, почему так много людей ведут себя с ним столь вежливо. Он же буквально напрашивается на сарказм и подколы.

— Я могу придумать массу способов, как обойтись с этим парнем из Кардиффа, но ни один из них не напечатали бы в туристических буклетах.

Я подмигиваю и сажусь, шлёпая его по бедру. — Давай. Корми меня.

— Ты как чёртов гремлин, только тот, который уже изначально плохо себя ведёт.

— Может, закажем еду на дом? — Бодро предлагаю я, потянувшись к прикроватной тумбочке. — Ты ведь вчерашнее меню положил сюда?

— В другой ящик, — быстро говорит он, протягивая руку, но я уже открыл ящик и замер, уставившись на содержимое. Я достаю пачку бумаг.

— Гид, это же мои…

— Электронные письма, я знаю, — говорит он, пристально глядя на меня, хотя на его резких скулах проступает румянец.

— Ты их сохранил?

— Очевидно, о мастер «кричащей очевидности».

Я качаю головой и, прежде чем он успевает пошевелиться, щипаю его.

— Ой! — Возмущается он. — Это ещё за что?

— За сарказм, — коротко отвечаю я. — Не могу поверить, что ты их распечатал, — мягко добавляю я.

— Да, ну… не придавай этому слишком большого значения, Илай, — ворчит он. — У меня глаза устают смотреть в экран. Вот и всё.

— О, конечно, Пиноккио (Прообраз Буратино, у которого от лжи тоже рос нос. - прим. перев.). — Я запечатлел поцелуй на его губах и выскочил из постели.

— Стой. Ты куда?

— За этим, — говорю я, шагая к сумке для ноутбука, которая несколько дней валялась в стороне, заброшенная и забытая. Я вынимаю идентичную пачку бумаг и победно машу ими.

— Оу, — тихо произносит он. — Это мои?

— Они самые. — Я подхожу к краю кровати. — И я не буду оправдываться плохим зрением. Главным образом потому, что мои глаза молоды и полны жизни. Ай! — Я отскакиваю от него, а затем забираюсь на лежащего Гидеона и наклоняюсь, чтобы поцеловать. — А на самом деле — потому что я хотел, чтобы они были рядом, потому что я так сильно скучал по тебе, пока мы были в разлуке.

— Правда? — Спрашивает он почти застенчиво; он бы пришёл в ужас, узнав, что в этот момент выглядит просто очаровательно.

Я вскидываю бровь. — Ну?

Он вздыхает. — Ладно. Может, я и скучал по тебе… немножко. — Он качает головой. — Кого я обманываю? Я скучал так сильно, будто мне руку отсекли. — Он притягивает меня к себе и накрывает мои губы мягким поцелуем.

В конце концов я отстраняюсь, чувствуя, как дыхание учащается, а по телу бежит дрожь. — Это было потрясно, — шепчу я. Он улыбается мне, выглядя немного уязвимым, поэтому я склоняю голову набок. — Итак: переспать, жениться или убить — Чарли Ханнэм, Люк Эванс и Дэниел Крейг?

— Прошу прощения?

— Если бы пришлось выбирать, на что бы ты решился с каждым из них?

— Нет, — говорит он, ущипнув меня так, что я со смехом скатываюсь с него. Он встаёт. — Я отказываюсь отвечать, потому что, хоть это и звучит безобидно, я знаю: ты найдёшь способ превратить это в анализ моих самых сокровенных чувств.

— Зануда, — надуваюсь я.

— Ага, и голодный зануда. Пошли. Примем душ и оденемся.

— Для доставки еды? Разве мы не можем побыть голыми, как обычно?

Гидеон замирает, в его умных глазах мелькают мысли. — Нет. Давай прогуляемся до главного дома. Повар в чайной готовит чудесно. Я заходил туда, пока тебя не было. К тому же у них потрясающие домашние торты. — У меня в животе урчит, и он ухмыляется. — А вот и твоя любовь к сладкому. Пошли. Пора подкрепиться.

— Вместе? На людях? — У меня перехватывает дыхание, но я стараюсь сохранить спокойное лицо. — Ты уверен? — Я колеблюсь. — Не уверен, что смогу быть рядом и не выдать своих чувств.

Он застывает. — Что ты чувствуешь? — Спрашивает он, и воздух между нами словно густеет. Я вдыхаю и открываю рот, но он быстро поднимает руку. — Нет. Не так, Илай. Не в рамках этих чёртовых «переговоров», где мы должны устанавливать границы, как сильно нам можно касаться друг друга, чтобы всё не полетело к чертям.

Я смотрю на него. — Хорошо, — медленно произношу я.

— Но просто знай, — говорит он быстро, слова почти наплывают друг на друга, — что я, вероятно, хочу сказать тебе это в ответ. На самом деле, я чертовски хочу это сделать. И когда наступит подходящее время, ты сделаешь меня очень счастливым.

Я тяжело сглатываю; важность момента наполнена сладостью, которая колет в сердце и в горле. Пытаясь спасти его — потому что он выглядит так, будто готов пуститься наутек, — я округляю глаза. — Я и не знал, что ты так сильно любишь молоко.

— Что? — Резко переспрашивает он.

— Молоко. Ты спросил, что я чувствую. Вот оно.

Он смотрит на меня, и медленная, нежная улыбка расплывается по его тонкому лицу, делая его невероятно красивым. Он хрипло произносит: — Что ж, это правда. Я люблю молоко. Больше всего на свете. — Мы смотрим друг на друга, я с трудом сглатываю, а затем вскрикиваю, когда он шлёпает меня по заднице. — В душ. Живо.

— Какой властный, — удивляюсь я. — Пресса в курсе?

— Ни в коем случае. Я славлюсь мягкостью манер и неизменно благодушным настроем перед лицом препятствий.

Я смеюсь и иду за ним в душ, позволяя ему возиться со мной и мыть мне голову, наслаждаясь ощущением этого поджарого мокрого тела рядом и запахом пряного ванильного геля на моей коже.

Час спустя, одетый в джинсовую рубашку, шорты цвета хаки и потрёпанные тёмно-синие «конверсы», я жду, пока Гидеон запрёт дверь коттеджа. Я вздрагиваю, когда он берет меня за руку. — Что ты делаешь?

— Держу тебя за руку, — мягко, но твёрдо отвечает он, ведя меня по тропинке.

— Нельзя. Нас могут увидеть.

— Пока ещё нет. — Он останавливается и рывком разворачивает меня к себе. — Я отпущу руку, когда появятся люди, но я не хочу, чтобы ты думал, будто это ничего не значит. Это значит всё. И мне нужно уложить это в своей голове.

— Всё в порядке, — шепчу я, притягивая его к себе свободной рукой и вдыхая его тепло. — В твоем темпе, помнишь?

— Мой темп не должен быть за твой счет, — отвечает он, отстраняясь и продолжая путь, ведя меня за собой.

— Что ты имеешь в виду?

— Что это не затянется надолго. Обещаю. Мне просто нужно продумать путь вперёд, прежде чем делать резкие шаги.

Он держит меня за руку всю дорогу, отпуская её только тогда, когда мы сворачиваем на главную подъездную аллею. Но даже тогда он идёт вплотную, позволяя своей руке задевать мою. Это странно и мило. Будто он за мной ухаживает.

Я замираю, глядя на огромный дом впереди: он кажется золотым в лучах заходящего солнца, словно нарисованный светом. Тысячи огней мерцают в окнах. — Как красиво, — выдыхаю я.

Он поднимает голову. — Сейчас — да. Когда мы были детьми, поместье было в упадке. Сайлас и Оз проделали отличную работу.

— Ты дружил с ним так же, как с Найлом?

Он смеётся: — Это самый тактичный вопрос, который я когда-либо слышал.

Я слегка толкаю его: — Тогда просто ответь на тактичный вопрос.

— Нет, — легко говорит он. — Сайлас был просто другом. Трахался я только с Найлом. — Он задумчиво смотрит на гравийную дорожку. — Если честно, я всегда чувствовал себя немного лишним. Сайлас и Найл жили в одной комнате, у них всегда была эта тесная связь. А я был в стороне. — Он пожимает плечами. — Я всю жизнь чувствовал себя в изоляции. Всегда. — Он хмурится. — Может, если подумать, поэтому я и спал с Найлом. Хотел иметь что-то своё, чего они не делили. Хм. — Он смеётся. — Черт, а это глубоко.

— Ты чувствуешь себя изолированным от меня? — Спрашиваю я вполголоса. Он перестаёт идти и поворачивается ко мне лицом. Его глаза скрыты, так как солнце ярко сияет у него за спиной.

— Никогда, — говорит он, и его глубокий голос полон такой убеждённости, что я мгновенно успокаиваюсь. — Я никогда в жизни не чувствовал такой связи с кем-либо, как с тобой.

Я иду за ним в чайную, стараясь незаметно пялиться на его обтянутую шортами задницу. Он выглядит как всегда спокойным и невозмутимым в тёмно-синих шортах, синей рубашке в клетку и белых кедах Vans. Его характерное лицо кажется чуть менее узнаваемым из-за новой бородки, которую он отрастил, и очков рэй-бэн, скрывающих эти умные глаза.

Чайная, судя по всему, располагается в переоборудованных конюшнях, и его друзья проделали отличную работу по их реставрации. Потолок высокий, балки отпескоструены, а у самого места непринуждённый деревенский вид. Огромные старые сосновые столы разбросаны по залу, и к ним приставлены разномастные стулья.

Большой зал полон людей и шума, что кажется небольшим шоком после последних нескольких дней, когда в той маленькой спальне были только мы с Гидом, а воздух наполняли лишь наш смех и стоны, пока ветерок обдувал наши тела и шевелил занавески.

Официантки снуют между столами, в зале стоит звон посуды и гул громкой болтовни. Мы ждём у входа, когда нас посадят, и я прислоняюсь к стойке официанта, задумчиво разглядывая Гидеона, пока тот осматривает помещение.

Я знаю, что сам согласился держать всё в секрете, но я и не подозревал, как чертовски трудно будет стоять рядом с ним и не касаться его. Особенно после последних нескольких дней, когда мы соединялись моим членом чаще, чем я ел горячую пищу. Но дело не в этом. Я не хочу его лапать. Я просто хочу держать его за руку, касаться его и чтобы он смотрел на меня так, как смотрит наедине, когда нет никаких тайн. Но я не могу, и хотя от этого мне грустно, я всё равно намерен это переждать, потому что он значит для меня больше, чем кто-либо из тех, кого я встречал. Возможно, в конце концов я уйду, если он насильно запрёт меня в тесной тайной коробочке, но не сейчас. Пока что я счастлив быть с ним.

Я чувствую прикосновение к своей руке и опускаю взгляд — его палец переплёлся с моим. Это едва заметный жест, скрытый нашей одеждой, и он вовсе не смотрит на меня, но это почему-то кажется более интимным, чем всё, что мы делали до сих пор.

В следующую секунду я вздрагиваю: к нам подходит невысокий темноволосый мужчина с резкими чертами лица. На нём узкие джинсы и тёмно-синяя футболка с логотипом Чи ан Мор, на руках поблёскивают чёрные татуировки.

— Ну, если это не наш местный обладатель «Оскара», — говорит он.

— Я никогда не выигрывал «Оскар», — отвечает Гидеон, и в его глазах вспыхивает весёлый огонёк.

— Разве? Ах нет, тебя же обошёл Кристиан Бейл. Глупый я. Какая же я рассеянная голова.

— Да, именно это слово я и искал, чтобы тебя описать, — протягивает Гидеон.

Невысокий мужчина смеётся и говорит что-то ещё, отчего Гидеон фыркает. Я слышу в его голосе ирландские нотки и понимаю, что это Оз, муж его друга. Он совсем не такой, каким я его себе представлял. Он ухмыляется мне, и я не могу не улыбнуться в ответ. Его лицо суровое и красивое, но больше всего в глаза бросаются затаившееся в нём веселье и доброта. Совсем не то, чего я ожидал, и я этому рад.

Он протягивает руку, чтобы поздравить меня. — Оз Эшворт, — говорит он. — Я замужем за Сайласом, другом Гидеона.

— У тебя тоже есть титул? — Спрашиваю я, и Гидеон смеётся.

— Их много, но ни один не значится в списках знати.

Оз смеётся, но в ту же секунду происходит несколько событий одновременно. Женщина вскрикивает. Слышится вздох, глухой удар и звон разбитой посуды. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как пожилой мужчина валится со стула, словно кукла.

Я срываюсь с места прежде, чем мозг успевает осознать происходящее, шагаю к нему и опускаюсь на колени рядом с мужчиной.

— Дорогой! — Кричит пожилая женщина, обегая стол и бросаясь к нему.

Я склоняюсь над ним, пристально осматривая. — Что случилось? — Спрашиваю я, и она, должно быть, слышит в моём голосе спокойствие и властность, потому что сдерживает подступившие слёзы.

— Он сказал, что у него болит в груди и рука. Потом он как-то странно изменился в лице и упал.

— Он страдает стенокардией? — Спрашиваю я.

— Нет, — говорит она, и в её голосе слышен ужас.

— Всё хорошо, — говорю я. — Я медбрат. Мне нужно ему помочь.

Она глубоко вдыхает, стараясь взять себя в руки. — Нет, стенокардии у него нет.

— Хорошо, миссис…?

— Эндрюс.

— Хорошо, миссис Эндрюс. Как зовут вашего мужа?

— Джек.

— Джек, вы меня слышите? — Обращаюсь я к мужчине, который глухо стонет и хватается за грудь. Его веки дрожат. — Я знаю, вам больно, — говорю я чётко, переворачивая его на спину. — Болит только в груди?

— Челюсть, — бормочет он, прежде чем снова застонать.

Оз и Гидеон подбегают ко мне. — У вас есть дефибриллятор? — Спрашиваю я у Оза, расстёгивая рубашку на мужчине. Его грудь покрыта холодным липким потом.

— На кухне.

— Принеси его мне. — Он немедленно убегает. — Гидеон, звони в скорую. Скажи, что подозрение на инфаркт.

— Понял, — говорит он, подчиняясь мгновенно. Он достаёт телефон и ободряюще хлопает меня рукой по плечу.

Женщина начинает плакать, но, к моему облегчению, её подруга подходит и отводит её назад.

— Так, Джек, — спокойно говорю я, когда Оз падает рядом со мной с зелёным чемоданчиком дефибриллятора. — Я думаю, у вас может быть инфаркт. Я знаю, что больно, но постарайтесь дышать. Я сейчас прикреплю к вам электроды, не волнуйтесь. Просто сосредоточьтесь на дыхании.

Он жалобно стонет, и я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть пот. Не заметив ничего подходящего, я хватаю скатерть и резко дёргаю её на себя. С другой стороны стола на пол летит посуда, но тканью удаётся протереть его грудь, чтобы я мог прикрепить электроды. Я быстро накладываю их привычным движением, продолжая говорить успокаивающим тоном, одновременно беру его за запястье и считаю пульс. Пульс нитевидный и неровный, и как раз когда я тянусь, чтобы включить дефибриллятор и подсоединить провода, его глаза закатываются, и он перестаёт дышать.

— Чёрт, — бормочу я, склоняясь над ним.

— Что произошло? — Шепчет Оз.

— Он перестал дышать. — Я наваливаюсь на него и начинаю непрямой массаж сердца. — Считай, пожалуйста. — Он послушно начинает отсчёт.

Гидеон проскальзывает обратно к нам. — Скорая едет. Расчётное время — пять минут.

— Чёрт. — Я держу ритм компрессий, чувствуя, как под мышками выступает пот. — Смени меня, — приказываю я Гидеону. — А я начну искусственное дыхание.

Он опускается рядом со мной и, как подобает хорошо обученному актёру, немедленно начинает движения, которые идеально выверены по времени.

— Так, отойди и не трогай его, — говорю я Гидеону, отстраняя его, чтобы аппарат мог проанализировать состояние пациента. Когда машина объявляет, что рекомендован разряд, я нажимаю красную кнопку, и несколько человек громко ахают, когда его тело содрогается на полу. Дефибриллятор сообщает, что можно возобновить массаж, поэтому я снова приступаю к процессу, прерываясь, чтобы дать мужчине разряд.

Затем снова массаж сердца и дыхание «рот в рот» перед очередным разрядом, но на этот раз, к моему облегчению, он стонет, и его веки вздрагивают. — С возвращением, Джек, — говорю я, улыбаясь, чувствуя, как горят мышцы на руках. — Всё хорошо. Вы в безопасности.

В следующую секунду грохот шагов возвещает о прибытии парамедиков, и я отстраняюсь. Они окружают больного, а Оз оттесняет зевак, пока я кратко излагаю парамедикам свою квалификацию и описываю проведённые манипуляции, в то время как мужчине дают кислород.

Через несколько минут его пристёгивают к носилкам и увозят. Ко мне подходит его жена, что-то восклицая и бормоча слова благодарности; я улыбаюсь и принимаю их, а затем они поспешно уходят вслед за парамедиками, и воцаряется тишина, нарушаемая лишь перешёптыванием расходящейся толпы.

Я пытаюсь подняться, но мышцы сводит судорогой, и они дрожат после того, как я простоял на коленях на жёстком полу. Я пошатываюсь, но тут же оказывается рядом Гидеон — он хватает меня за руки и тянет вверх так, что я опираюсь на него. Я замираю на секунду, прежде чем осознать, что он обнимает меня на виду у всей чайной. Я порываюсь отстраниться, но он резко говорит: «Нет», и я затихаю, втайне радуясь его прикосновениям.

— Охренеть, — говорит Оз, возвращаясь к нам; его глаза блестят. — Это было чертовски страшно. Как думаешь, он выкарабкается?

— У него отличные шансы, — отвечаю я, чувствуя, как по мне катится пот, и внезапно мечтая о ледяном душе. — Мы поддерживали его дыхание в критический момент, когда кислород сам по себе уже не разносился по телу.

— Ты был такой поражающий, — говорит он. — Спасибо тебе огромное.

— Пустяки, — бросаю я, но Гидеон что-то бормочет и, к моему изумлению, целует меня в висок.

— Это не пустяки, это всё, — тихо говорит он. — Молодец. — Я слышу в его голосе похвалу и гордость, и это одновременно согревает меня и поражает.

— Спасибо, но, честно говоря, любой мог бы это сделать.

— Ни я, ни Оз, и я не заметил, чтобы кто-то ещё рвался помочь. Ты не прав, — негромко произносит он. — Ты не такой, как твои мать и отец. Ты гораздо лучше. — Убеждённость в его голосе заставляет меня замереть; я пристально смотрю на него. Он улыбается. — Пусть ты не проводишь сложнейших операций, но, в конце концов, без тебя этот человек бы умер. Может, это и не идёт в сравнение с достижениями твоих родителей в цифрах, но это чертовски важно для его жены и семьи. Его нельзя заменить, и тебя — тоже. Я так тобой горжусь.

— Спасибо, — шепчу я. Кажется, будто он пробрался мне в самую душу и залечил старый синяк, который ныл там всегда и который каждый разговор с родителями делал только болезненнее. Вряд ли эта боль когда-нибудь совсем исчезнет, но его слова сняли жжение.

— А что это был за хруст? — Спрашивает Оз, прислонившись к столу; его глаза блестят любопытством, как у воробья.

— Пара рёбер (При массаже сердца практически невозможно избежать сломанных рёбер. - прим. перев.), — буднично отвечаю я.

— Ты сломал ему рёбра? — Недоверчиво переспрашивает Гидеон.

Я жму плечами. — Лучше рёбра, чем смерть.

— Уверен, в жизни должны быть и другие варианты, кроме этих двух, — замечает он. — С тобой, должно быть, ужасно ходить на дни рождения. Я уж точно никогда не позволю тебе «качать» меня на праздник.

В итоге мы возвращаемся в коттедж без еды, и едва мы переступаем порог, Гид подталкивает меня к лестнице: — Иди в душ.

— Это такой не самый тактичный способ сказать, что от меня воняет?

— Когда это я вообще был тактичным?

Я смеюсь. — Справедливо. — Он пожимает плечами, выглядя как-то неловко, и моё внимание обостряется. — Что происходит?

— Я хочу, чтобы ты принял душ, пока я что-нибудь приготовлю.

— Ты приготовишь?

— Я брал здесь уроки кулинарии.

— Я читал об этом в твоих письмах, Гид. Но я не видел ни малейшего признака этого кулинарного мастерства. Если только мы не считаем тосты или круассаны, а я почти уверен, что их нет в меню «Ле Гаврош» (Лондонский ресторан высокой французской кухни. - прим. перев.).

— Ну, теперь я готовлю, умник. Иди в душ и ничего не надевай, когда выйдешь.

Я смотрю на него и потираю руки. — Вечер уже обещает быть что надо. Мне нравится твой ход мыслей. — Гидеон улыбается, но улыбка гаснет, и он выглядит почти робким. — Что такое? — мягко спрашиваю я. — Ты можешь сказать мне что угодно.

— Я знаю, — говорит он с лёгкой обидой в голосе, мол, «непостижимо, что мне приходится на это указывать». Это согревает мне сердце, как и его следующие слова. — Я просто хочу позаботиться о тебе, — шепчет он.

Я подхожу вплотную, обнимаю его и крепко прижимаю к себе. — Ты и так заботишься.

— Не так, как я хочу, — упрямо говорит он. — Ты так хорошо заботишься обо мне, Илай. Я хочу того же для тебя.

— Ну хорошо, — шепчу я. Отстраняюсь и улыбаюсь ему. — Я в душ. — Он целует меня; его губы мягко касаются моих.

Я не тороплюсь в душе, наслаждаясь прохладной водой. Я краду его гель для душа, радуясь, что от меня пахнет пряной ванилью. Маленькая частичка его. Я закрываю глаза и качаю головой. Чёрт возьми, что со мной происходит?

Выйдя, я забредаю в спальню, вытирая волосы полотенцем, и замираю: Гидеон ждёт у кровати, на нём только чёрные спортивные шорты. — Что тут у нас? — Я вдыхаю аромат еды, доносящийся от стола у окна. — Пахнет обалденно. Что это?

— Всего понемногу из того, что осталось в холодильнике, — мрачно говорит он. — Оказывается, чтобы готовить, на самом деле нужны ингредиенты.

Я смеюсь. — Кто бы мог подумать. — Я обнимаю его и подхожу к тарелке. — Я бы в любом случае предпочёл именно это, — говорю я, разглядывая еду. — Хумус, питта, фаршированные перцы. Всё моё самое любимое.

— Я это понял, когда у тебя случился практически оргазм в отделе деликатесов. Нам действительно нужно будет заказать продукты на этой неделе.

Я хлопаю его по заднице. — Не сексом единым жив человек. — Я делаю паузу. — Хотя на этой неделе мы чертовски старались доказать обратное, Гид. — Он смеётся, а я ухмыляюсь ему в ответ. — Я не против еды на вынос, но это не очень полезно. Я бы хотел иногда есть нормальную домашнюю еду, и тебе бы это тоже пошло на пользу. — Я отрываю кусочек питты, от которой идёт мягкий пар, и макаю в золотисто-коричневый хумус. Я заглатываю его, только сейчас понимая, насколько я голоден.

— Вкусно? — Спрашивает он, расстилая полотенце на кровати.

— Очень, — стону я. Секунду наблюдаю за ним, продолжая есть. — Ты планируешь меня убить?

Он моргает. — Не в данную минуту. А что?

— Полотенце.

— А, нет, это для массажа. — Он делает паузу. — Но я положу его рядом с пилой, на всякий случай, если они понадобятся позже.

— Отличная мысль. — Я смеюсь и съедаю ещё кусочек питты, наблюдая, как он возится в спальне. Я отправляю в рот фаршированный перец.

— Ты закончил? — Спрашивает он, стоя у кровати с бутылочкой из коричневого стекла в руке. — Наверное, лучше сейчас много не есть. Поешь потом.

— После чего? Звучит интригующе и многообещающе порочно.

Он посмеивается, и морщинки в уголках его глаз удлиняются — это всегда вызывает у меня желание поцеловать его. Что я и делаю. Я подхожу к нему, обхватываю за бедро и целую долго и глубоко. Когда я отстраняюсь, мы оба тяжело дышим.

Он делает шаг назад. — Ложись на живот и убери полотенце.

Я вскидываю бровь. — Гид, всё так внезапно. Я не из таких парней.

— Ты определённо именно из таких парней, — ласково говорит он и толкает меня на кровать. — Я сделаю тебе массаж, — произносит он, откручивая крышку бутылочки, от которой исходит резкий лимонный аромат.

— Массаж? А ты раньше это делал? — спрашиваю я с сомнением.

Он качает головой и улыбается. — Может, я и не делал массаж кому-то ради удовольствия, но я знаю, как это делать. Мне пришлось пройти курс для фильма, в котором я снимался несколько лет назад.

— Что за фильм?

— Что-то, что, надеюсь, кануло в лету и никогда больше не всплывёт, — пылко говорит он.

Во мне вспыхивает интерес. — Порно? — Спрашиваю я, но он качает головой.

— Ну конечно нет нахрен. Порно! С чего бы это я — человек, годами скрывавший свою ориентацию и бывший эгоистичным любовником, — стал кандидатом в порноактёры?

— Со мной ты уж точно не бываешь эгоистичным любовником, — хрипло говорю я.

— Ну, это останется только между нами, — отвечает он, пока я устраиваюсь на животе.

— Ещё бы, — бросаю я, и в моём голосе отчётливо слышна пылкость. На секунду воцаряется ошеломлённая тишина, а затем его ладони ложатся мне на плечи. Он начинает уверенно растирать их, разминая своими длинными тонкими пальцами узлы, о существовании которых я и не подозревал. Я вздрагиваю.

— Чёрт, это так хорошо, — бормочу я, зарываясь лицом в скрещенные руки и буквально тая под его ладонями. — Больно и приятно одновременно.

— Это потому, что ты носишь весь свой стресс и усталость в плечах. Я и раньше замечал, как они у тебя зажаты.

— Хочу, чтобы ты делал это вечно, — блаженно произношу я, и тут же замираю. Чёрт, что я сейчас ляпнул? Я сжимаюсь, ожидая, что он сейчас пулей скатится по лестнице, проломив в двери дыру размером с Гидеона.

Но вместо этого, к моему изумлению, он смеётся — легко и весело. — Думаю, я мог бы заставить тебя сказать или сделать что угодно, пока я этим занимаюсь.

— Думаю, да.

— Даже то, что я был хорош в римейке «Оливера»?

Я фыркаю. — Не такой уж ты крутой массажист, Гид. Ничто не заставит меня это признать.

Он щипает меня, и я стону, когда его пальцы перемещаются к пояснице, впиваясь и толкая вверх. — Ты мог бы заставить меня сказать что угодно, — наконец тихо произношу я.

Он делает паузу, его руки замирают на моей спине. — Я не хочу тебя заставлять, — наконец произносит он низким голосом. — Я хочу, чтобы ты всегда делал то, что делает тебя счастливым.

— Вот почему я здесь, — говорю я и улыбаюсь, когда он наклоняется, и я чувствую мягкий поцелуй на своём плече. — О боже, — стону я, когда он снова принимается за массаж. — Это ебически хорошо.

— Твои мышцы очень зажаты. Наверное, из-за того, что было днём. — Он медлит. — Должно быть, нужна недюжинная грубая сила, чтобы сломать какому-то бедолаге рёбра.

Я фыркаю, чувствуя, как тело вжимается в матрас. — Меня пугает этот восторг в твоём голосе. Может, мне стоит выйти сегодня в Сент-Остелл (Реальный город в Корнуолле. - прим. перев.) и ломать рёбра направо и налево? — Он хмыкает. — Если честно, любой мог бы сделать то, что сделал я сегодня. Любого человека с элементарными знаниями первой помощи можно было бы провести через эту процедуру.

— Но не так хорошо, как ты, — упрямо говорит он. — Ты не колебался. Просто сразу включился. Да мне и плевать на всех остальных. Это тобой я очень гордился. Никем другим.

— Спасибо. — Я перехватываю его руку, когда он касается моего плеча, и целую пальцы. — Ты так хорошо заботишься обо мне, — шепчу я. — Спасибо.

— О тебе нужно заботиться, — грубовато отвечает он. — Всегда.

Я пытаюсь придумать ответ, который бы его не напугал, но ничего не нахожу и просто утыкаюсь лицом в матрас. Словно соглашаясь со мной, он усиливает нажим, разминая узлы.

Через некоторое время массаж замедляется: зажимы ушли, и его движения становятся ленивыми, будто он наслаждается ощущением моей кожи. Я чувствую, как мой член трётся о грубое полотенце — тело уловило смену настроения.

— Гид, — стону я, когда его пальцы спускаются к ягодицам. Он сжимает их, его пальцы тёплые от масла. — Ох, чёрт, — выдыхаю я, когда он раздвигает ягодицы, и я чувствую первое прикосновение его языка. — Гид!

— Позволь мне, — тихо говорит он. — Я никогда раньше ни для кого этого не делал.

— Ты не обязан, — шепчу я.

— Я знаю, — отвечает он, и в его голосе слышится крайнее недоумение от самой мысли, что кто-то может заставить великого Гидеона Рамзи делать то, чего он не хочет. Невероятно, но я улыбаюсь, но улыбка гаснет, когда он лижет дорожку от яичек до моего входа. — Я сам этого хочу, — шепчет он.

Дальше я могу только стонать и тереться о полотенце, пока он проходится кошачьими ласками по чувствительным краям, а затем приникает губами. Чёрт! Я рычу и сильнее вжимаюсь в матрас. — Это так хорошо, — шиплю я. — Продолжай.

Он стонет и ускоряет темп, забираясь на кровать позади меня и раздвигая мои ягодицы своими большими ладонями. Он сосёт и целует меня, проникая кончиком языка внутрь, когда я немного расслабляюсь. В тихой комнате громко звучат его чавкающие звуки и стоны. Капли предсемени увлажняют полотенце. — О боже, мне нужно… — я осекаюсь. — Я не могу соображать, — наконец признаюсь я.

— Тебе и не нужно. — Он переворачивает меня на спину и, прежде чем я успеваю что-то сказать, берёт головку моего члена в рот.

— Ох, чёрт! — Вскрикиваю я и выгибаюсь. — Прости, прости, — лихорадочно шепчу я, когда он давится. — Мне так жаль.

Гидеон поднимает голову, его щёки раскраснелись, взгляд тёмный и сосредоточенный. — Не извиняйся, — низким голосом говорит он. — Мне это нравится. — Он слизывает дорожку вдоль ствола, а затем сосёт у основания, пока его рука надрачивает меня; влага от его рта и масло на ладони облегчают движения. — Я не очень силён в этом, — бормочет он, выглядя немного смущённым. — Обычно это делали мне. Я не часто отвечал взаимностью.

Я поглаживаю его по волосам, чувствуя, как тёмные пряди скользят между пальцами, словно грубый шёлк. — У тебя отлично получается, — яростно шепчу я. — Делай всё, что хочешь, обещаю, мне всё понравится.

Он кивает, его лицо предельно сосредоточено на мне. Я лениво потягиваюсь под ним, чувствуя его взгляд на своём теле — горячий, как тёплый мёд. Затем мысли исчезают: в этот раз он заглатывает меня глубже и сильно сосёт. — Ох, чёрт, вот так, — шиплю я. Больше никаких слов: он буквально высасывает мой мозг через мой член, работая тёплым кулаком и языком.

Мне было бы неловко за то, как быстро я дошёл до предела, но у меня не осталось сил на мысли. — Гид, — стону я. — Кончаю.

Я задумывал это как предупреждение, но он, кажется, воспринял это как поощрение. Сознание окончательно гаснет, когда я изливаюсь ему в рот, чувствуя, как жадно работает его горло, проглатывая всё до капли.

Когда я закончил, он отстраняется. — О боже, — слабо говорю я, пытаясь поднять руку, но она бессильно падает обратно на кровать. — Я отплачу тебе тем же, как только ко мне вернётся координация движений.

— Какое очаровательное предложение, — сухо замечает он. — Илай, ты просто мастер изысканных речей.

Я смеюсь. — Нет, серьёзно, — бормочу я. — Дай мне свой член.

— Нет нужды, — говорит он, натягивая на меня одеяло.

Я заставляю себя открыть глаза. — Что?

Я потрясён, когда он наклоняется и целует меня в лоб. — Это было для тебя, а не для меня. Я не хочу кончать сейчас. Я пойду приготовлю тебе тарелку еды и принесу в постель, чтобы мы могли устроить куч. — Он произносит это слово безупречно. — В данный момент я хочу позаботиться о тебе.

— У тебя это так хорошо получается, — говорю я, хватая его за руку и целуя пальцы. — Спасибо.

— Нет, тебе спасибо, — торжественно отвечает он, и я совершенно уверен, что он благодарит меня вовсе не за то, что я кончил ему в горло. В этих словах слишком много чувства.

Я знаю, что больше он ничего не скажет, поэтому умоляюще тянусь к нему, и мы нежно целуемся. Эмоции подчёркивают каждое движение, пока день угасает в золотистый вечер. Мы лежим на кровати, позолоченные солнечным светом, тесно прижавшись друг к другу и тихо разговаривая.

«Вот что на самом деле означает куч», — думаю я, глядя на его счастливое лицо и чувствуя его руки на себе.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88466/594047

Переводчики: Aida_Winter