Готовый перевод K.M. Neuhold - Rescue Me (Heathens Ink 1) / 1 К.М. Нойхолд - Стань моим спасением (Языческие Татуировки 1) (Языческие Рисунки 1): Chapter 5

Глава 5

Мэдден

Следующие три ночи я спал просто паршиво. Каждый день был похож на предыдущий: я вырубался на плече Тейна в тот самый момент, когда он просыпался утром. Если его это и беспокоило, он ничего не говорил. Но эта ситуация не могла длиться вечно. В какой-то момент он вернётся на работу. Более того, в конце концов я вернусь к себе домой. Мне нужно научиться спать без объятий моего личного супергероя.

Когда я проснулся после дневного сна в четверг, то обнаружил пропущенное сообщение от Адама с вопросом, может ли он заскочить. Тон был непринуждённый, но, зная Адама, я был уверен, что он за меня переживает. Я ответил, что он может приходить в любое время, и скинул адрес.

Двадцать минут спустя стук в дверь возвестил о прибытии Адама. Тейн слегка похлопал меня по здоровой ноге и пошёл впускать гостя.

— Привет, чувак, — поздоровался Адам, присаживаясь рядом со мной на диван. Я поморщился, когда подушка под его весом просела, потревожив мои раны.

— Хочешь тайленол? — Предложил Тейн, заметив гримасу боли. Мой рот приоткрылся от удивления. Наверное, не стоило поражаться тому, что он догадался: я избегаю именно опиатных обезболивающих. А значит, он, без сомнения, догадался и о причине.

— Да, спасибо.

Адам с тревогой посмотрел на меня, когда Тейн скрылся на кухне. Если кто и знал всё о глубинах моей наркозависимости, так это Адам.

***

В восемнадцать лет, через четыре года после того, как родители выставили меня за дверь за то, что я гей, я только и делал, что искал способ заглушить боль. Я забрел в «Языческие рисунки», надеясь продать свои рисунки за быстрые деньги. Другие тату-салоны в округе обычно покупали их баксов за пятьдесят и спешили выставить меня за дверь, пока кто-нибудь не успел выразить отвращение при виде бездомного торчка в вестибюле. Я не пробовал заходить в «Язычников» раньше, потому что видел Адама и считал его очень привлекательным. Он меня пугал. Но мне позарез нужна была доза, а салон был прямо передо мной. Итак, я вошёл внутрь и чуть не испарился на месте под взглядом Адама.

Ему тогда было чуть за двадцать, но держался он с абсолютной уверенностью. Его глубокие синие глаза скользнули по моей тощей, грязной фигуре, оценивая меня.

— Чем могу помочь? — Спросил он, прищурившись.

— Эм... да... у меня есть... рисунки, — пробормотал я, подходя к стойке со своим альбомом. — Чтобы продать, я имею в виду.

Адам скрестил руки на широкой груди и продолжал настороженно на меня смотреть. Но когда я открыл альбом, всё его поведение изменилось.

— Твою мать, ты сам это нарисовал? — Он потянулся к книге, придвинул её ближе и начал внимательно перелистывать страницы.

— Да.

— Ты талантлив. Никогда не думал о том, чтобы научиться татуировке? — Он приподнял густую бровь, и у меня во рту пересохло.

— Ну, да. Но... я имею в виду... кто предложит мне ученичество? — Я издал безрадостный смешок.

— Я предложу, — ответил Адам, пожав плечами. — Тебе, конечно, придётся завязать с наркотиками. Это неприемлемое условие?

— Нет, — ответил я, и сердце запрыгало в груди. Это был мой шанс перевернуть жизнь.

— Ладно, тогда расклад такой: ты переезжаешь в мою свободную спальню, и мы записываем тебя в программу реабилитации. Как только у тебя будет месяц «чистоты», начнёшь учиться здесь. Если у меня появится повод заподозрить, что ты сорвался, ты вылетаешь и из салона, и из моего дома. Понятно?

— Да, — я восторженно закивал. Я не мог поверить, что это происходит со мной. — Я гей, — выпалил я, боясь, что если не скажу этого сейчас, то всё развалится позже.

— Круто. Мой лучший друг Гейдж тоже. Он работает здесь и живет у меня, так что вы подружитесь. Итак, тебе нужно забрать какие-то вещи или подождёшь час, пока я закроюсь, и поедем ко мне?

— Почему ты это делаешь? — Спросил я с опаской. Никто никогда не был так добр ко мне, даже собственные родители.

— Ты талантлив и чем-то напоминаешь мне моего младшего брата.

Я немного расслабился, радуясь, что в его ответе не было намёка на какую-то «оплату» за его доброту.

— И не сомневайся: я вышвырну тебя под зад коленом, если сорвёшься.

— Понял.

Адам протянул руку для рукопожатия.

— Добро пожаловать в «Языческие рисунки».

***

Остальное уже история. Я делал татуировки и жил с Адамом четыре года и с того дня не притрагивался ни к рецептурным обезболивающим, ни к каким-либо другим наркотикам. Бывали времена, когда мне было совсем паршиво, и искушение становилось почти невыносимым. Но Адам и семья, которую я обрёл в салоне, всегда были рядом, чтобы удержать меня у края. В конце концов, меньше всего на свете я хотел бы снова проходить через детокс. Это было дерьмово.

— Не волнуйся, это обычный тайленол, без кодеина, — заверяю я Адама. Хотя даже пока я это произношу, внутри вспыхивает острый приступ тоски. Неужели было бы так плохо принять совсем чуть-чуть?

— Ты справляешься с... со всем этим? — Спрашивает Адам.

— Да, даже не открывал то дерьмо, с которым меня выписали из больницы.

— А как насчёт всего остального?

Тейн возвращается со стаканом воды и двумя таблетками усиленного тайленола. В животе теплеет от этого жеста заботы. Я благодарно улыбаюсь ему, прежде чем заглотить таблетки, и снова поворачиваюсь к Адаму.

— Я в норме. Потихоньку заживаю. Тейн отлично обо мне заботится.

— Хорошо. Когда у тебя начинается физиотерапия?

— Завтра, тогда же должен появиться примерный график возвращения к работе, — обещаю я ему.

— Не переживай об этом. Твоё место тебя ждет, сколько бы времени это ни заняло. Сосредоточься на выздоровлении.

— Спасибо, чувак.

Телефон Адама пиликает уведомлением. Он быстро достаёт его и улыбается, увидев, кто ему пишет.

— Кира? — Спрашиваю я, стараясь не звучать слишком осуждающе. У Адама с Кирой отношения типа «то вместе, то врозь» последние два года, и сказать, что никто в салоне её не выносит — это ничего не сказать. Она красивая, но характер у неё — помойка.

— Э-э, нет, — отвечает Адам, закончив набирать ответ. По выражению его лица я понимаю, что это, скорее всего, какая-то девушка. Мысль о том, что он может проявлять нежность к кому-то, кроме Киры, заставляет меня мысленно танцевать от радости. Я жду подробностей, но раз он молчит, решаю не давить.

Мы устраиваемся поудобнее и погружаемся в уютное молчание, пока по телевизору начинается новая серия «Кошмарных татуировок».

Тейн

— Эй, я могу поговорить с тобой об одном деле? — Спрашивает Мэдден вскоре после ухода Адама.

— Конечно. — Я выключаю звук у телевизора и поворачиваюсь к нему. Он покусывает нижнюю губу, его плечи напряжены, но я молча жду, пока он соберётся с духом, чтобы высказать то, что у него на уме.

— Я полагаю, ты уже догадался, но после всего, что ты для меня сделал, я задолжал тебе честность. — Он делает глубокий вдох и не отводит взгляда. — Я — выздоравливающий наркоман. Я жил на улице с четырнадцати до восемнадцати лет, и в то время принимал практически любые наркотики, которые мог достать. Моим фаворитом был окси, когда удавалось его раздобыть.

Его слова доходят до сознания, и я чувствую, как мой взгляд непроизвольно дёргается в сторону его спальни, где, как я знаю, лежит целая бутылочка оксикодона от врача. Мэдден замечает это и напрягается, а я тут же чувствую себя полным мудаком. Он признаётся мне в чем-то настолько важном, а первое, что я делаю — подозреваю, что он глотает таблетки, пока я не вижу.

— Я не принимал их. На самом деле, тебе стоит забрать их у меня и спустить в унитаз.

— Но разве они не нужны тебе от боли? Что если я заберу их и буду давать тебе по одной, когда станет совсем невмоготу? — Предлагаю я.

— Я боюсь рисковать.

Я понимающе киваю, но решаю придержать таблетки у себя на всякий случай. Мне ненавистна мысль о том, что Мэддену будет больно, а у меня ничего не окажется под рукой. Я снова смотрю на него, пытаясь представить его испуганным, тощим пацаном, которому не на кого опереться. Каждая клетка моего тела восстаёт против этой картины. Мне хочется вернуться в прошлое и найти способ защитить его от всего мира.

— Ты был бездомным, будучи подростком?

— Да, я же говорил, что родители не оценили мой каминг-аут, — Мэдден грустно и кривовато улыбается. — Когда мне было четырнадцать, они застукали меня за поцелуем с моим другом Марком. Это был мой первый поцелуй, кстати. Они впали в ярость — были безумно религиозными — и сказали, что у меня есть выбор: либо конверсионная терапия, либо я убираюсь из дома и никогда не возвращаюсь. Даже в том возрасте я примерно представлял, что творится на этой «терапии», и решил попытать счастья на улице.

— Это полное дерьмо. Мне так жаль, Мэдден. — Я обнимаю его, стараясь вложить в это объятие всю поддержку, чтобы хоть немного заглушить тот ужас, через который он прошёл.

— Не буду врать, это было паршиво. Но жизнь повернулась не так уж плохо. У меня есть работа, друзья, и я живу с сексуальным морпехом. — Он кокетливо подмигивает мне.

— Как ты выбрался с улицы? — Спрашиваю я.

— Адам. Я зашел в «Языческие татуировки», чтобы продать ему свои рисунки и купить на эти деньги наркоту. Он предложил мне спасательный круг. Я ухватился за него и больше не оглядывался.

Теперь я понимаю, почему он так расстроился из-за новостей о руке. Жизнь снова подставила ему подножку. Но из того, что я узнал о Мэддене, ясно одно: если есть хоть малейший шанс вернуть руке подвижность, он его не упустит.

***

Позже той же ночью я решаю набраться смелости и позвонить маме. Услышав о том, как поступили родители Мэддена, я почувствовал, что и так слишком долго скрывал правду от своих. Я знаю, что они примут это нормально. Разве что немного расстроятся из-за того, что я так долго молчал.

— Ну наконец-то, — отвечает мама после первого же гудка.

— Прости, навалилось много всего.

— Я знаю. Мы видели тебя в новостях. Ты был в том гей-клубе во время стрельбы. И твой... друг... был ранен. Он в порядке?

Я делаю глубокий вдох, подбирая слова.

— С ним всё будет хорошо. Он живёт у меня, пока восстанавливается. Нога будет заживать долго, так что я ему помогаю.

— Я рада, что он жив, — говорит она, и между нами повисает тишина. Я знаю, чего она ждет, и знаю, что должен это сказать.

— Мам, я гей.

— Почему ты не сказал раньше? — Её голос дрожит, будто она сдерживает слёзы.

— Прости. Это было глупо, но мне приходилось скрывать это на работе и вообще... я просто привык помалкивать. Прости меня.

— Я боялась, что ты думаешь, будто я не одобрю, — признаётся она, шмыгая носом.

— Нет, мам. Я знал, что ты будешь любить меня несмотря ни на что, — обещаю я.

Снова всхлип.

— У меня чувство, что я пропустила огромную часть твоей жизни. Были парни, с которыми я так и не познакомилась? Есть еще что-то, чего я не знаю?

— Никого серьезного. И клянусь, больше никаких секретов.

Затем из трубки доносится настоящее рыдание, и я валюсь на кровать, потирая лицо свободной рукой.

— Все те разы, когда я спрашивала, нет ли у тебя девушки... ты мог мне сказать. Я даже не знаю своего сына. Я ужасная мать. Я должна была заметить знаки. Должна была знать.

— Мам, послушай меня, — говорю я мягким тоном. — Ты замечательная мама. То, что я не говорил, не имеет к тебе никакого отношения. Это всё я. Мне казалось, что момент неподходящий. И теперь я понимаю, какая это паршивая отговорка, ведь у меня была не одна, а две профессии, где я рискую жизнью каждый день. Мне страшно от мысли, что я мог погибнуть, а вы бы так и не узнали правды. Теперь уже мне приходится сдерживать ком в горле. Не верится, каким эгоистом я был, скрывая это. И ради чего? Я ведь знал, что мои родители не такие, как у Мэддена, или стольких других. Знал, что они примут меня.

— Обещай, что отныне будешь честен со мной?

— Обещаю, — соглашаюсь я без колебаний. То, что она теперь знает — это словно гора с плеч. — Хочешь позвать папу, чтобы я и ему сказал?

— Ты на громкой связи, он всё слышал.

— Оу. Прости, пап. Мне стоило сказать раньше.

— Я понимаю, сын. Главное, чтобы ты знал: мы всегда тебя поддержим, — говорит отец.

— Я знаю, пап.

— Так, а с этим мужчиной у вас всё серьезно? Мы с отцом можем с ним познакомиться?

— Мы не встречаемся. Я впервые встретил его в клубе в ту ночь.

— Он тебе нравится? — Допытывается она. Типичная мама. Стоило ей узнать, что мне нравятся мужчины, как она тут же переключилась на режим поиска «того самого единственного».

— Нравится, он отличный парень. Но он сейчас восстанавливается, сейчас не время. Может быть, со временем...

— Ты у нас завидный жених, он будет дураком, если не заинтересуется, — заявляет мама.

— Спасибо, мам.

Мы болтаем еще минут двадцать, и я отпускаю их, пообещав звонить чаще и держать в курсе того, как идёт выздоровление Мэддена.

Я скидываю футболку и джинсы и ложусь в кровать. О чём я только думал, когда покупал кровать размера кинг-сайз? Она слишком большая для одного. Я позволяю себе пофантазировать о Мэддене в моей постели. Сердце ноет от мысли, как идеально было бы чувствовать его рядом, обнимать его со спины и болтать обо всём на свете, пока мы оба не уснём.

Мне невыносима мысль о том, что Мэдден сидит всю ночь один, мучимый кошмарами. Но он ничего не просил, а я не хочу переступать черту или давить на него. Может, я смогу придумать способ убедить его спать вместе? Чисто платонически, разумеется. Кажется, он спит лучше, когда я рядом. Я хочу прогнать все его кошмары. Хочу спасти его от всего, что может причинить боль.

Без моего разрешения мысли начинают блуждать от платонических к... не совсем платоническим. Кожа горит, когда воображение рисует тело Мэддена. То, каким оно было бы под моими пальцами, какой вкус был бы у его кожи. Я чувствую себя ужасным человеком за то, что потакаю этим желаниям, но это выше моих сил — я чувствую, как возбуждаюсь, и рука неосознанно тянется вниз.

Я прерывисто вздыхаю и выгибаюсь, когда мой большой палец размазывает предэякулят, сочащийся из головки. В голове продолжают крутиться образы: вспышки того, как твёрдый член Мэддена прижимается к моим губам, языку, давит на корень языка.

Я кусаю кулак, чтобы заглушить вскрик, пока другая рука совершает грубые, рваные толчки. Яйца ноют, плотно подтягиваясь к телу. Боже, этого мало. В памяти всплывают слова Мэддена в ночь нашего знакомства: «Если ты ищешь парня, которого можно нагнуть — это не ко мне. Но я с удовольствием переверну тебя».

На этот раз я прикусываю язык, сдерживая стон. Чёт, я этого хочу. Обычно я пассив, но не то чтобы я был от этого в восторге. Но, видит бог, я хочу, чтобы Мэдден трахнул меня. Хочу чувствовать, как он заполняет меня и доминирует, пока я не забуду те времена, когда его не было внутри.

Я засовываю средний палец в рот, чтобы смочить его, продолжая вбиваться в мой кулак. Затем раздвигаю ноги и сгибаю их в коленях. Я сто лет не фингерил себя, поэтому, когда влажный палец касается входа, я невольно сжимаюсь. Совсем забыл, насколько это чувствительная зона. Я заставляю себя замедлиться, медленнее дроча член и дразня анус круговыми движениями, пока не начинаю дрожать и задыхаться.

— О боже, о да, блять, — скулю я. Всё тело напрягается и вспыхивает удовольствием. Пальцы ног поджимаются, я выгибаюсь над кроватью в мощнейшем оргазме. Горячие струи семени заливают пресс, грудь и даже долетают до шеи.

Опустошенный и липкий, я могу думать только об одном: если я получил такой сногсшибательный оргазм лишь от мыслей о Мэддене, каково же будет позволить ему трахнуть меня на самом деле?

***

Мэдден

— Можно тебя спросить? — Интересуюсь я за завтраком на следующее утро. После очередной бессонной ночи единственное, что может дать моему разуму хоть какой-то покой — это ответы.

— Конечно.

— Я не смотрел новости и ничего не гуглил. Слишком боялся пережить это снова. Что случилось? Его поймали? Почему он это сделал? Сколько людей погибло? — Я выпаливаю вопросы один за другим.

Тейн хмурится. Он ставит кружку и поворачивается ко мне.

— Десять человек погибли, пятнадцать ранены. Тот парень застрелился до того, как полиция до него добралась, так что точных мотивов мы не знаем. В новостях говорят, что его родители были очень религиозны, а друзья утверждают, что он ни с кем не встречался. Предполагают, что он был латентным геем, ненавидящим себя.

У меня всё переворачивается внутри. Как легко эта судьба могла стать моей. Если бы я позволил родителям манипулировать мной и загнать в «шкаф», кем бы я стал? Прошел ли этот человек через конверсионную терапию? Подвергался ли он электрошоку или жестоким «сеансам», пока его психика не выдержала и он не сорвался? Жалость и ненависть смешиваются в моём животе, вызывая тошноту.

— Ты в порядке? — Тейн обеспокоенно вглядывается в меня.

— Вроде того, — лгу я. — На самом деле нет, — признаюсь через секунду.

— Не обижайся, но, может, тебе стоит подумать о психологе? После такой травмы полезно выговориться специалисту.

— Я в норме, — отрезаю я. Если я пережил отречение родителей, четыре года на улице, завязал с наркотой и выжил в перестрелке, то с парой кошмаров я уж как-нибудь справлюсь.

Я чувствую на себе взгляд Тейна, но он больше ничего не говорит и не давит, за что я ему благодарен.

Рука дергается в поисках карандаша. Когда эмоции так зашкаливают, я обычно спасаюсь рисованием. Но я не могу. Тот ублюдок отнял у меня моё искусство, возможно, навсегда.

И тут под кожей снова начинает ползать знакомый зуд. Спустил Тейн мой окси в унитаз или он всё еще лежит у него в спальне?

Я бы, блять, убил сейчас за капельку этого «счастья».

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/88475/594365

Переводчики: Aida_Winter