Andersen1313: переводы
A Promised Land / Земля обетованная
→Later, after I had a few summits under my belt, I would adopt the survival tactics of more experienced attendees—making sure I always carried paperwork to do or something to read, or discreetly pulling other leaders aside to do a bit of secondary business while others commanded the mic. But for that first G20 summit in London, I stayed in my seat and listened intently to every speaker. Like the new kid at school, I was aware that others in the room were taking the measure of me, and I figured a bit of rookie humility might go a long way toward rallying people around the economic measures I was there to propose.
0 Позже, когда я побывал на нескольких саммитах, я стал использовать тактику выживания более опытных участников — всегда имел при себе документы для работы или что-то для чтения, либо незаметно отводил других лидеров в сторону, чтобы обсудить второстепенные вопросы, пока кто-то другой занимал время за микрофоном. Но на этом первом саммите G20 в Лондоне я оставался на месте и внимательно слушал каждого выступающего. Как новенький в школе, я осознавал, что остальные в зале оценивают меня, и решил, что немного скромности новичка может помочь объединить людей вокруг экономических мер, которые я собирался предложить.
→IT TURNS OUT THAT THERE’S a standard design to every international summit. Leaders pull up one by one in their limos to the entrance of a large convention center and then walk past a phalanx of photographers—a bit like a Hollywood red carpet without the fancy gowns and beautiful people. A protocol officer meets you at the door and leads you into a hall where the host leader is waiting: a smile and a handshake for the cameras, whispered small talk. Then on to the leader’s lounge for more handshakes and small talk, until all the presidents, prime ministers, chancellors, and kings head into an impressively large conference room with a massive circular table. At your seat, you find a small nameplate, your national flag, a microphone with operating instructions, a commemorative writing pad and pen of varying quality, a headset for the simultaneous translation, a glass and bottles of water or juice, and maybe a plate of snacks or bowl of mints. Your delegation is seated behind you to take notes and pass along messages.
0 Оказывается, что на каждом международном саммите есть стандартный порядок. Лидеры по очереди подъезжают к входу большого конференц-центра на своих лимузинах, а затем проходят мимо ряда фотографов — что-то вроде красной ковровой дорожки в Голливуде, только без нарядных платьев и красивых людей. У дверей вас встречает офицер протокола и проводит в холл, где уже ждет принимающий лидер: улыбка и рукопожатие для камер, короткий шепотливый разговор. Затем в лаунж для лидеров для еще большего числа рукопожатий и кратких бесед, пока все президенты, премьеры, канцлеры и короли не направятся в внушительно большую конференц-залу с массивным круглым столом. На вашем месте вы находите табличку с именем, национальный флаг, микрофон с инструкциями по эксплуатации, памятный блокнот и ручку разного качества, гарнитуру для синхронного перевода, стакан и бутылки с водой или соком, а возможно, и тарелку с закусками или чашку с мятными конфетами. Ваша делегация сидит позади, чтобы делать записи и передавать сообщения.
→Imagine, then, the consternation of these same countries when they learned that even as America lectured them on prudential regulations and responsible fiscal stewardship, our own high priests of finance had been asleep at the switch, tolerating asset bubbles and speculative frenzies on Wall Street that were as reckless as anything happening in Latin America or Asia. The only differences were the amounts of money involved and the potential damage done. After all, having assumed that U.S. regulators knew what they were doing, investors from Shanghai to Dubai had poured massive sums into subprime securities and other U.S. assets. Exporters as big as China and as small as Lesotho had premised their own growth on a stable and expanding U.S. economy. In other words, we had beckoned the world to follow us into a paradisiacal land of free markets, global supply chains, internet connections, easy credit, and democratic governance. And for the moment, at least, it felt to them like they might have followed us over a cliff.
0 Представьте же себе ужас тех же самых стран, когда они узнали, что, несмотря на то, что Америка читала им лекции о благоразумном регулировании и ответственном управлении финансами, наши собственные первосвященники финансов спали у выключателя, терпя пузыри активов и спекулятивное безумие на Уолл-стрит, которые были такими же безрассудными, как и все, что происходит в Латинской Америке или в других странах Азии. Единственными различиями были суммы, о которых шла речь, и потенциальный ущерб. В конце концов, если предположить, что регулирующие органы США знали, что делают, инвесторы от Шанхая до Дубая вложили огромные суммы в низкокачественные ценные бумаги и другие активы США. Экспортеры, такие крупные, как Китай, и такие маленькие, как Лесото, основывали свой рост на стабильной и расширяющейся экономике США. Другими словами, мы манили мир следовать за нами в райскую страну свободных рынков, глобальных цепочек поставок, подключения к интернету, легкого кредитования и демократического правления. И, по крайней мере, на данный момент им казалось, что они, возможно, последовали за нами в пропасть.
→That international order was still in place in the spring of 2009 when I touched down in London. But faith in American leadership had been shaken—not by the 9/11 attacks but by the handling of Iraq, by images of corpses floating down the streets of New Orleans after Hurricane Katrina, and, most of all, by the Wall Street meltdown. A series of smaller financial crises in the 1990s had hinted at structural weaknesses in the global system: the way that trillions of dollars in private capital moving at the speed of light, unchecked by significant international regulation or oversight, could take an economic disturbance in one country and quickly produce a tsunami in markets around the world. Because many of those tremors had started on what was considered capitalism’s periphery—places like Thailand, Mexico, and a still-weak Russia—and with the United States and other advanced economies at that point booming, it had been easy to think of these problems as one-offs, attributable to bad decision-making by inexperienced governments. In nearly every instance, the United States had stepped in to save the day, but in exchange for emergency financing and continued access to global capital markets, folks like Bob Rubin and Alan Greenspan (not to mention Rubin’s aides at the time, Larry Summers and Tim Geithner) had pushed ailing countries to accept tough medicine, including currency devaluations, deep cuts in public spending, and a number of other austerity measures that shored up their international credit ratings but visited enormous hardship on their people.
0 Этот международный порядок все еще действовал весной 2009 года, когда я приземлился в Лондоне. Но вера в американское лидерство пошатнулась — не из-за терактов 11 сентября, а из-за действий в Ираке, из-за изображений трупов, разбросанных по улицам Нового Орлеана после урагана "Катрина", и, прежде всего, из-за кризиса на Уолл-стрит. Серия более мелких финансовых кризисов в 1990-х годах указывала на структурные слабости глобальной системы: то, как триллионы долларов частного капитала, движущиеся со скоростью света, без значительного международного регулирования или контроля, могли взять экономическое потрясение в одной стране и быстро произвести цунами на рынках всего мира. Поскольку многие из этих колебаний начинались на том, что считалось периферией капитализма — в таких местах, как Таиланд, Мексика и все еще слабая Россия — и поскольку Соединенные Штаты и другие развитые экономики в тот момент процветали, было легко думать о этих проблемах как о разовых случаях, вызванных плохими решениями неопытных правительств. В почти каждом случае Соединенные Штаты вмешивались, чтобы спасти положение, но в обмен на экстренное финансирование и продолжение доступа к мировым рынкам капитала такие люди, как Боб Рубин и Алан Гринспен (не говоря уже о помощниках Рубина того времени, Ларри Саммерсе и Тиме Гейтнере), заставляли страдающие страны принимать жесткие меры, включая девальвацию валюты, глубокие сокращения государственных расходов и ряд других мер жесткой экономии, которые поддерживали их международные кредитные рейтинги, но приносили огромные лишения их народу.
→Whatever resistance there might have been to America’s global vision seemed to collapse with the 1991 fall of the Soviet Union. In the dizzying span of little more than a decade, Germany and then Europe were unified; former Eastern bloc countries rushed to join NATO and the European Union; China’s capitalism took off; numerous countries across Asia, Africa, and Latin America transitioned from authoritarian rule to democracy; and apartheid in South Africa came to an end. Commentators proclaimed the ultimate triumph of liberal, pluralistic, capitalist, Western-style democracy, insisting that the remaining vestiges of tyranny, ignorance, and inefficiency would soon be swept away by the end of history, the flattening of the world. Even at the time, such exuberance was easy to mock. This much was true, though: At the dawn of the twenty-first century, the United States could legitimately claim that the international order we had forged and the principles we had promoted—a Pax Americana—had helped bring about a world in which billions of people were freer, more secure, and more prosperous than before.
0 Какое бы сопротивление ни существовало к глобальному видению Америки, оно, похоже, рухнуло с падением Советского Союза в 1991 году. В течение поразительно короткого времени, чуть более десяти лет, Германия и затем Европа объединились; страны бывшего восточного блока стремительно начали вступать в НАТО и Европейский Союз; капитализм в Китае начал развиваться; множество стран в Азии, Африке и Латинской Америке перешли от авторитарного правления к демократии; и апартеид в Южной Африке был отменен. Комментаторы провозгласили окончательную победу либеральной, плюралистической, капиталистической, западной демократии, утверждая, что оставшиеся пережитки тирании, невежества и неэффективности вскоре будут сметены с лица земли, с окончанием истории и выравниванием мира. Даже в то время такой энтузиазм было легко высмеять. Тем не менее, это было верно: на заре двадцать первого века Соединенные Штаты могли законно утверждать, что международный порядок, который мы создали, и принципы, которые мы продвигали — Американский мир — помогли создать мир, в котором миллиарды людей стали свободнее, безопаснее и более процветающими, чем когда-либо прежде.
→Still, to a degree unmatched by any superpower in history, America chose to bind itself to a set of international laws, rules, and norms. More often than not, we exercised a degree of restraint in our dealings with smaller, weaker nations, relying less on threats and coercion to maintain a global pact. Over time, that willingness to act on behalf of a common good—even if imperfectly—strengthened rather than diminished our influence, contributing to the system’s overall durability, and if America was not always universally loved, we were at least respected and not merely feared.
0 Тем не менее, в той степени, которая не имела аналогов среди любых супердержав в истории, Америка решила связать себя с набором международных законов, правил и норм. Чаще всего мы проявляли определённую сдержанность в наших отношениях с меньшими, более слабыми нациями, полагаясь меньше на угрозы и принуждение для поддержания глобального соглашения. Со временем эта готовность действовать ради общего блага — даже если и не идеально — укрепила, а не ослабила наше влияние, способствуя общей устойчивости системы. И если Америка не всегда была универсально любимой, то, по крайней мере, мы пользовались уважением, а не только страхом.
→Our motivations for erecting this architecture had hardly been selfless. Beyond helping to assure our security, it pried open markets to sell our goods, kept sea-lanes available for our ships, and maintained the steady flow of oil for our factories and cars. It ensured that our banks got repaid in dollars, our multinationals’ factories weren’t seized, our tourists could cash their traveler’s checks, and our international calls would go through. At times, we bent global institutions to serve Cold War imperatives or ignored them altogether; we meddled in the affairs of other countries, sometimes with disastrous results; our actions often contradicted the ideals of democracy, self-determination, and human rights we professed to embody.
0 Наши мотивы для создания этой архитектуры едва ли были бескорыстными. Кроме того, чтобы обеспечить нашу безопасность, она открывала рынки для продажи наших товаров, поддерживала доступность морских путей для наших судов и обеспечивала стабильный поток нефти для наших фабрик и автомобилей. Она гарантировала, что наши банки получали свои деньги в долларах, фабрики наших транснациональных корпораций не были национализированы, наши туристы могли обналичивать свои дорожные чеки, а международные звонки проходили. Временами мы использовали глобальные институты для достижения целей Холодной войны или игнорировали их вовсе; мы вмешивались в дела других стран, иногда с катастрофическими последствиями; наши действия часто противоречили идеалам демократии, самоопределения и прав человека, которые мы заявляли, что олицетворяем.
→AMERICA HAD HELD a dominant position on the world stage for the better part of the past seven decades. In the wake of World War II, with the rest of the world either impoverished or reduced to rubble, we had led the way in establishing an interlocking system of initiatives, treaties, and new institutions that effectively remade the international order and created a stable path forward: The Marshall Plan to rebuild Western Europe. The North Atlantic Treaty Organization (NATO) and the Pacific alliances to serve as a bulwark against the Soviet Union and bind former enemies into an alignment with the West. Bretton Woods, the International Monetary Fund, the World Bank, and the General Agreement on Tariffs and Trade (GATT) to regulate global finance and commerce. The United Nations and related multilateral agencies to promote the peaceful resolution of conflicts and cooperation on everything from disease eradication to protection of the oceans.
0 АМЕРИКА ЗАНИМАЛА доминирующее положение на мировой арене на протяжении большей части последних семи десятилетий. После Второй мировой войны, когда остальная часть мира либо была обессилена, либо разрушена, мы стали на переднем крае создания взаимосвязанной системы инициатив, договоров и новых институтов, которые эффективно преобразовали международный порядок и создали стабильный путь вперед: План Маршалла для восстановления Западной Европы. Североатлантический договор (НАТО) и Тихоокеанские альянсы, чтобы служить оплотом против Советского Союза и связывать бывших врагов в альянсе с Западом. Бреттон-Вудская система, Международный валютный фонд, Всемирный банк и Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) для регулирования глобальных финансов и торговли. Организация Объединенных Наций и сопутствующие многосторонние агентства для содействия мирному разрешению конфликтов и сотрудничеству по всем вопросам — от искоренения болезней до охраны океанов.
→—
0 —
→That it was. Wherever we landed, I’d see people pressing their faces against airport terminal windows or gathering outside the perimeter fencing. Even ground crews paused whatever they were doing to catch a glimpse of Air Force One slowly taxiing down the runway with its elegant blue undercarriage, the words UNITED STATES OF AMERICA appearing crisp and understated on its fuselage, the American flag neatly centered on its tail. Exiting the plane, I’d give the obligatory wave from the top of the stairs, amid the rapid buzz of camera shutters and the eager smiles of the delegation lined up at the base of the steps to greet us, sometimes with a presentation of a bouquet by a woman or child in traditional dress, at other times a full honor guard or military band arrayed on either of side of the red carpet that led me to my vehicle. In all of this, one sensed the faint but indelible residue of ancient rituals—rituals of diplomacy, but also rituals of tribute to an empire.
0 Так оно и было. Где бы мы ни приземлялись, я видел людей, прижимавшихся лицами к окнам терминалов аэропортов или собирающихся за оградой. Даже наземные группы останавливались, чтобы посмотреть, как Air Force One медленно катится по взлётной полосе с его элегантным синим подбрюшием, слова UNITED STATES OF AMERICA чётко и скромно написаны на его фюзеляже, а американский флаг аккуратно расположен по центру на хвосте. Выходя из самолета, я делал обязательный жест приветствия с верхней ступеньки среди быстрых щелчков затворов камер и восторженных улыбок делегации, выстроившейся у основания ступенек, чтобы приветствовать нас, иногда с букетом, вручённым женщиной или ребёнком в традиционной одежде, а в других случаях с полным почётным караулом или военным оркестром, выстроившимся по обе стороны от красной дорожки, ведущей меня к моему автомобилю. Во всем этом ощущался едва заметный, но незабываемый след древних ритуалов — ритуалов дипломатии, но также и ритуалов дани империи.
→Unique among world leaders, the American president travels fully equipped so as not to rely on another government’s services or security forces. This meant that an armada of Beasts, security vehicles, ambulances, tactical teams, and, when necessary, Marine One helicopters were flown in on air force C-17 transport planes in advance and pre-positioned on the tarmac for my arrival. The heavy footprint—and its contrast with the more modest arrangements required by other heads of state—occasionally prompted consternation from a host country’s officials. But the U.S. military and Secret Service offered no room for negotiation, and eventually the host country would relent, partly because its own public and press corps expected the arrival of an American president on their soil to look like a big deal.
0 Уникально среди мировых лидеров, американский президент путешествует полностью оснащённым, чтобы не полагаться на услуги или силы безопасности другого правительства. Это означало, что армада «Зверей», охранных автомобилей, машин скорой помощи, тактических групп и, когда это необходимо, вертолётов Marine One отправлялась на военно-воздушных транспортных самолётах C-17 заранее и располагалась на взлётно-посадочной полосе для моего приезда. Такой массивный след — и его контраст с более скромными условиями, требуемыми для других глав государств — иногда вызывал недоумение у официальных лиц принимающей страны. Но военнослужащие США и Секретная служба не оставляли места для переговоров, и в конечном итоге принимающая страна уступала, отчасти потому, что её собственная публика и пресс-корпус ожидали, что приезд американского президента на их землю будет выглядеть как важное событие.
→Still, everything on Air Force One projected solidity, competence, and a touch of grandeur—from the conveniences (a bedroom, private office, and shower for the president up front; spacious seating, a conference room, and a bay of computer terminals for my team), to the exemplary service of the air force staff (about thirty on board, willing to cheerfully accommodate the most random requests), to its high-level safety features (the world’s best pilots, armored windows, airborne refueling capacity, and an onboard medical unit that included a foldout operating table), to its four-thousand-square-foot interior spread out over three levels, capable of transporting a fourteen-person press pool as well as a number of Secret Service agents.
0 Тем не менее, всё на Air Force One производило впечатление прочности, компетентности и чуть-чуть величия — начиная от удобств (спальня, кабинет и душ для президента спереди; просторные места, конференц-зал и ряд компьютерных терминалов для моей команды), заканчивая образцовым обслуживанием персонала (около тридцати человек на борту, готовых с радостью удовлетворить самые неожиданные запросы), высокоуровневыми мерами безопасности (лучшие пилоты в мире, бронезащищенные окна, возможность дозаправки в воздухе и медицинский блок с раскладным операционным столом), и интерьером площадь. в четыре тысячи квадратных футов, разбросанным по трём уровням, способным разместить пресс-пул из четырнадцати человек, а также несколько агентов Секретной службы.
→I had flown on Air Force One close to two dozen times by then, but it wasn’t until that first transatlantic flight that I truly appreciated the degree to which it served as a symbol of American power. The aircrafts themselves (two customized Boeing 747s share the job) were twenty-two years old, and it showed. The interiors—heavy upholstered leather chairs, walnut tables and paneling, a rust-colored carpet with a pattern of gold stars—called to mind a 1980s corporate boardroom or country club lounge. The communications system for passengers could be spotty; not until well into my second term would we get Wi-Fi on board, and even then it was often slower than what was available on most private jets.
0 К тому времени я уже летал на Air Force One почти два десятка раз, но только во время этого первого трансатлантического рейса я по-настоящему оценил, насколько этот самолет служит символом американской власти. Самолеты (две кастомизированные Boeing 747 выполняют эту роль) были двадцати двух лет, и это было заметно. Интерьеры — тяжелые обитые кожей кресла, столы и панели из ореха, ковровое покрытие цвета ржавчины с узором из золотых звезд — напоминали корпоративный зал заседаний 1980-х или лаунж в загородном клубе. Система связи для пассажиров могла быть ненадежной; лишь к концу моего второго срока мы получили Wi-Fi на борту, и даже тогда он часто работал медленнее, чем на большинстве частных самолетов.
→She gave me a mock scowl. “That’s not helpful.”
0 Она притворно нахмурилась. "Это бесполезно."
→“You should wear one of those little hats,” I said. “And carry a little handbag.”
0 «Тебе стоит надеть одну из тех маленьких шляпок», — сказал я. «И взять с собой маленькую сумочку».
→Michelle had decided to join me for the first half of the trip, which made me happy. She was less concerned with my performance at the summit—“You’ll be fine”—than she was with how to dress for our planned audience with Her Majesty the Queen of England.
0 Мишель решила сопровождать меня в первой половине поездки, что сделало меня счастливым. Её меньше волновало, как я выступлю на саммите — «У тебя всё будет хорошо», — чем то, как одеться для запланированной встречи с её Величеством, королевой Англии.
→It all made sense, at least on paper. Before the summit, though, Tim Geithner had warned that getting my foreign counterparts to agree to these steps might require some finesse. “The bad news is, they’re all mad at us for blowing up the global economy,” he said. “The good news is that they’re afraid of what will happen if we do nothing.”
0 Это всё имело смысл, по крайней мере на бумаге. Однако перед саммитом Тим Гайтнер предупредил, что для того, чтобы заставить моих иностранных коллег согласиться на эти шаги, может потребоваться определённая тактика. «Плохая новость в том, что они все злы на нас за то, что мы разрушили глобальную экономику», — сказал он. «Хорошая новость в том, что они боятся, что произойдёт, если мы ничего не сделаем».
→Beyond a vague pledge to “take whatever further actions are necessary” and an agreement to gather again in 2009, the Washington G20 summit had yielded little in the way of concrete action. But with practically every nation now poised for a recession, and global trade projected to contract by 9 percent, my assignment for the London summit was to unite the diverse set of G20 members around a swift and aggressive joint response. The economic rationale was straightforward: For years, U.S. consumer spending—turbocharged with credit card debt and home equity loans—had been the primary engine of global economic growth. Americans bought cars from Germany, electronics from South Korea, and practically everything else from China; these countries, in turn, bought raw materials from countries further down the global supply chain. Now the party was over. No matter how well the Recovery Act and the stress tests might work, American consumers and businesses were going to be digging themselves out of debt for a while. If other countries wanted to avoid a continued downward spiral, they would have to step up—by implementing stimulus packages of their own; by contributing to a $500 billion International Monetary Fund (IMF) emergency pool that could be tapped as needed by economies in severe distress; and by pledging to avoid a repeat of the protectionist, beggar-thy-neighbor policies that had prolonged the Great Depression.
0 Помимо неопределённого обещания «предпринять все необходимые дальнейшие действия» и соглашения снова собраться в 2009 году, саммит G20 в Вашингтоне дал мало конкретных результатов. Однако, когда практически каждая нация была на грани рецессии, а глобальная торговля, как прогнозировалось, должна была сократиться на 9 процентов, моя задача на саммите в Лондоне заключалась в том, чтобы объединить разнообразные страны G20 вокруг быстрой и агрессивной совместной реакции. Экономическая логика была проста: в течение многих лет потребительские расходы в США — разогнанные кредитными картами и кредитами под залог жилья — были основным двигателем глобального экономического роста. Американцы покупали автомобили из Германии, электронику из Южной Кореи и практически всё остальное из Китая; эти страны, в свою очередь, закупали сырьё у стран, находящихся ниже по цепочке глобальных поставок. Теперь праздник закончился. Как бы хорошо ни сработали Акт восстановления и стресс-тесты, американские потребители и предприятия предстояло долго выбираться из долгов. Если другие страны хотели избежать продолжения спирали вниз, им нужно было активизироваться — реализовать собственные пакеты стимулирования; внести вклад в экстренный фонд Международного валютного фонда (МВФ) в размере 500 миллиардов долларов, который можно было бы использовать по мере необходимости для экономик, находящихся в тяжёлых условиях; и пообещать избежать повторения протекционистских мер и политики, основанной на принципе «кто не работает, тот не ест», которые затянули Великую депрессию.
→Before 2008, the G20 had been nothing more than a yearly meeting of finance ministers and central bank governors representing the world’s twenty largest economies to exchange information and tend to the routine details of globalization. U.S. presidents reserved their attendance for the more exclusive G8, an annual gathering for leaders of the world’s seven largest economies (the United States, Japan, Germany, the United Kingdom, France, Italy, and Canada) plus Russia (which, for geopolitical reasons, Bill Clinton and British prime minister Tony Blair had pushed to include in 1997). This changed when, after Lehman’s collapse, President Bush and Hank Paulson wisely invited the leaders of all G20 countries to an emergency meeting in Washington—a recognition that in today’s interconnected world, a major financial crisis required the broadest possible coordination.
0 До 2008 года G20 представлял собой лишь ежегодную встречу министров финансов и управляющих центральных банков, представляющих двадцать крупнейших экономик мира, для обмена информацией и решения рутинных вопросов глобализации. Президенты США ограничивали своё участие более узким кругом G8 — ежегодной встречей лидеров семи крупнейших экономик мира (США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Италии и Канады), плюс Россия (которую по геополитическим причинам Билл Клинтон и британский премьер-министр Тони Блэр настояли на включении в 1997 году). Эта ситуация изменилась, когда после краха Lehman Brothers президент Буш и Генри Полсон мудро пригласили лидеров всех стран G20 на экстренное заседание в Вашингтоне — признание того, что в нашем взаимосвязанном мире крупный финансовый кризис требует максимально широкой координации.
→AS ALL-CONSUMING AS war and the threat of terrorism were proving to be, other foreign policy issues also required my attention—including the need to manage the international fallout from the financial crisis. That was the major focus of my first extended foreign trip when I traveled to London for the Group of 20 Leaders’ Summit in April and then onward to continental Europe, Turkey, and Iraq over the course of eight days.
0 Насколько всеобъемлющими ни казались война и угроза терроризма, другие вопросы внешней политики также требовали моего внимания — в том числе необходимость справляться с международными последствиями финансового кризиса. Это стало главной темой моего первого длительного зарубежного визита, когда я отправился в Лондон на саммит лидеров «Большой двадцатки» в апреле, а затем посетил страны континентальной Европы, Турцию и Ирак в течение восьми дней.
Резюме
- Пол:
- мужчина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 10 февраля 2013 г. (4996 дней)
- Деятельность:
-
2809 версий перевода
с общим рейтингом 29
128 комментариев