pikapee: переводы
A Promised Land / Земля обетованная
→This contest is not new, of course. In many ways, it has defined the American experience. It’s embedded in founding documents that could simultaneously proclaim all men equal and yet count a slave as three-fifths of a man. It finds expression in our earliest court opinions, as when the chief justice of the Supreme Court bluntly explains to Native Americans that their tribe’s rights to convey property aren’t enforceable since the court of the conqueror has no capacity to recognize the just claims of the conquered. It’s a contest that’s been fought on the fields of Gettysburg and Appomattox but also in the halls of Congress, on a bridge in Selma, across the vineyards of California, and down the streets of New York—a contest fought by soldiers but more often by union organizers, suffragists, Pullman porters, student leaders, waves of immigrants, and LGBTQ activists, armed with nothing more than picket signs, pamphlets, or a pair of marching shoes. At the heart of this long-running battle is a simple question: Do we care to match the reality of America to its ideals? If so, do we really believe that our notions of self-government and individual freedom, equality of opportunity and equality before the law, apply to everybody? Or are we instead committed, in practice if not in statute, to reserving those things for a privileged few?
0 Конечно, это противостояние не ново. Во многом оно определило американский опыт. Оно закреплено в основополагающих документах, которые могут одновременно провозглашать, что все люди равны, и в то же время считать раба на три пятых человеком. Это находит выражение в наших самых ранних судебных решениях, например, когда председатель Верховного суда прямо объясняет коренным американцам, что права их племени на передачу собственности не подлежат исполнению, поскольку суд победителя не в состоянии признать справедливые требования побежденных. Это противостояние, которое проводилось на полях Геттисберга и Аппоматтокса, а также в залах Конгресса, на мосту в Сельме, на виноградниках Калифорнии и на улицах Нью-Йорка - соревнование, в котором участвовали солдаты, но чаще профсоюзные организаторы, суфражистки, носильщики в пульмановских вагонах. студенческие лидеры, толпы иммигрантов и ЛГБТ-активисты, вооруженные только плакатами для пикета, брошюрами или парой походных ботинок. В основе этой затянувшейся битвы лежит простой вопрос: хотим ли мы, чтобы реальность Америки соответствовала ее идеалам? Если да, то действительно ли мы верим, что наши представления о самоуправлении и свободе личности, равенстве возможностей и перед законом применимы ко всем? Или вместо этого мы стремимся, если не законодательно, то на практике сохранить все это за немногими привилегированными лицами?
→Beyond the struggle to put words on a page, what I didn’t fully anticipate was the way events would unfold during the three and a half years after that last flight on Air Force One. As I sit here, the country remains in the grips of a global pandemic and the accompanying economic crisis, with more than 178,000 Americans dead, businesses shuttered, and millions of people out of work. Across the nation, people from all walks of life have poured into the streets to protest the deaths of unarmed Black men and women at the hands of the police. Perhaps most troubling of all, our democracy seems to be teetering on the brink of crisis—a crisis rooted in a fundamental contest between two opposing visions of what America is and what it should be; a crisis that has left the body politic divided, angry, and mistrustful, and has allowed for an ongoing breach of institutional norms, procedural safeguards, and the adherence to basic facts that both Republicans and Democrats once took for granted.
0 Помимо борьбы за то, чтобы уместить слова на странице, я не мог в полной мере предвидеть, как будут развиваться события в течение трех с половиной лет после того последнего полета на борте номер один. Сейчас, когда я сижу здесь, страна по-прежнему охвачена глобальной пандемией и сопровождающим ее экономическим кризисом: более 178 000 американцев погибли, предприятия закрыты, а миллионы людей остались без работы. По всей стране люди из всех слоев общества вышли на улицы в знак протеста против гибели безоружных чернокожих мужчин и женщин от рук полиции. Возможно, больше всего беспокоит то, что наша демократия, похоже, балансирует на грани кризиса — кризиса, базирующегося на фундаментальном противостоянии двух противоположных представлений о том, что такое Америка и какой она должна быть; кризиса, который привел к расколу, озлоблению и недоверию в политической среде и привел к постоянному нарушению институциональных норм, процедурных гарантий и соблюдения основных фактов, которые и республиканцы, и демократы когда-то считали само собой разумеющимися.
→It’s fair to say that the writing process didn’t go exactly as I’d planned. Despite my best intentions, the book kept growing in length and scope—the reason why I eventually decided to break it into two volumes. I’m painfully aware that a more gifted writer could have found a way to tell the same story with greater brevity (after all, my home office in the White House sat right next to the Lincoln Bedroom, where a signed copy of the 272-word Gettysburg Address rests beneath a glass case). But each time that I sat down to write—whether it was to describe the early phases of my campaign, or my administration’s handling of the financial crisis, or negotiations with the Russians on nuclear arms control, or the forces that led to the Arab Spring—I found my mind resisting a simple linear narrative. Often, I felt obliged to provide context for the decisions I and others had made, and I didn’t want to relegate that background to footnotes or endnotes (I hate footnotes and endnotes). I discovered that I couldn’t always explain my motivations just by referencing reams of economic data or recalling an exhaustive Oval Office briefing, for they’d been shaped by a conversation I’d had with a stranger on the campaign trail, a visit to a military hospital, or a childhood lesson I’d received years earlier from my mother. Repeatedly my memories would toss up seemingly incidental details (trying to find a discreet location to grab an evening smoke; my staff and I having a laugh while playing cards aboard Air Force One) that captured, in a way the public record never could, my lived experience during the eight years I spent in the White House.
0 Справедливости ради стоит сказать, что процесс написания книги прошел не совсем так, как я планировал. Несмотря на мои самые благие намерения, книга продолжала увеличиваться в объеме — вот почему я в конце концов решил разбить ее на два тома. Я с болью осознаю, что более одаренный писатель мог бы найти способ рассказать ту же историю более кратко (в конце концов, мой домашний кабинет в Белом доме находится прямо рядом со спальней Линкольна, где под стеклом хранится подписанная копия Геттисбергского обращения, состоящего из 272 слов). Но каждый раз, когда я садился писать — было ли это описание ранних этапов моей кампании, или преодоление финансового кризиса моей администрацией, или переговоры с Россией по контролю над ядерным оружием, или те силы, которые привели к "арабской весне" — я нашел, что мой разум сопротивляется простому линейному повествованию. Часто я чувствовал себя обязанным предоставить контекст для решений, которые принимал я сам и остальные, и я не хотел сводить этот контекст к сноскам (я ненавижу сноски и примечания). Я обнаружил, что не всегда могу объяснить свои мотивы, просто ссылаясь на множество экономических данных или вспоминая исчерпывающий брифинг в Овальном кабинете, поскольку они были сформированы разговором с незнакомцем во время предвыборной кампании, посещением военного госпиталя или уроком детства, который я получил много лет назад от матери. Мои воспоминания то и дело всплывали на поверхность, казалось бы, второстепенными деталями (я пытался найти укромное местечко, чтобы вечером покурить; мы с сотрудниками смеялись, играя в карты на борту номер один), которые запечатлели мой жизненный опыт за те восемь лет, что я провел в Белом доме так, как никогда не смогли бы опубликовать официальные источники.
→August 2020
0 Август 2020
→I figured I could do all that in maybe five hundred pages. I expected to be done in a year.
0 Я полагал, что смогу изложить все это примерно на пятистах страницах. Я рассчитывал закончить за год.
→First and foremost, I hoped to give an honest rendering of my time in office—not just a historical record of key events that happened on my watch and important figures with whom I interacted but also an account of some of the political, economic, and cultural crosscurrents that helped determine the challenges my administration faced and the choices my team and I made in response. Where possible, I wanted to offer readers a sense of what it’s like to be the president of the United States; I wanted to pull the curtain back a bit and remind people that, for all its power and pomp, the presidency is still just a job and our federal government is a human enterprise like any other, and the men and women who work in the White House experience the same daily mix of satisfaction, disappointment, office friction, screw-ups, and small triumphs as the rest of their fellow citizens. Finally, I wanted to tell a more personal story that might inspire young people considering a life of public service: how my career in politics really started with a search for a place to fit in, a way to explain the different strands of my mixed-up heritage, and how it was only by hitching my wagon to something larger than myself that I was ultimately able to locate a community and purpose for my life.
0 Прежде всего, я надеялся честно рассказать о своем пребывании на посту президента — не только об исторических событиях, произошедших при мне, и важных фигурах, с которыми я взаимодействовал, но и о некоторых политических, экономических и культурных перекрестных течениях, которые помогли определить проблемы, с которыми столкнулась моя администрация и тот выбор, который я и моя команда сделали в ответ. Там, где это было возможно, я хотел дать читателям представление о том, каково это - быть президентом Соединенных Штатов; Я хотел немного приоткрыть занавес и напомнить людям, что, несмотря на всю свою власть и помпезность, президентство - это все еще всего лишь работа, а наше федеральное правительство - такое же человеческое предприятие, как и любое другое, и мужчины и женщины, работающие в Белом доме, ежедневно испытывают одинаковую смесь удовлетворения и разочарования, служебные трения, неудачи и маленькие триумфы, как и у остальных их сограждан. Наконец, я хотел бы рассказать более личную историю, которая могла бы вдохновить молодых людей, задумывающихся о карьере государственного служащего: о том, что моя карьера в политике на самом деле началась с поиска места, где я мог бы вписаться, о способе объяснить различные аспекты моего неоднозначного наследия, о том, что лишь благодаря взаимодействию с людьми, более значимыми чем я сам, я в конечном счете смог найти сообщество и цель своей жизни.
→I BEGAN WRITING THIS BOOK shortly after the end of my presidency—after Michelle and I had boarded Air Force One for the last time and traveled west for a long-deferred break. The mood on the plane was bittersweet. Both of us were drained, physically and emotionally, not only by the labors of the previous eight years but by the unexpected results of an election in which someone diametrically opposed to everything we stood for had been chosen as my successor. Still, having run our leg of the race to completion, we took satisfaction in knowing that we’d done our very best—and that however much I’d fallen short as president, whatever projects I’d hoped but failed to accomplish, the country was in better shape now than it had been when I’d started. For a month, Michelle and I slept late, ate leisurely dinners, went for long walks, swam in the ocean, took stock, replenished our friendship, rediscovered our love, and planned for a less eventful but hopefully no less satisfying second act. And by the time I was ready to get back to work and sat down with a pen and yellow pad (I still like writing things out in longhand, finding that a computer gives even my roughest drafts too smooth a gloss and lends half-baked thoughts the mask of tidiness), I had a clear outline of the book in my head.
0 Я начал писать эту книгу вскоре после окончания моего президентства — после того, как мы с Мишель в последний раз поднялись на борт номер один и отправились на запад в долгожданный отпуск. Настроение в самолете было горько-сладким. Мы оба были истощены физически и эмоционально не только трудами предыдущих восьми лет, но и неожиданными результатами выборов, на которых моим преемником был выбран человек, диаметрально противоположный всему, за что мы выступали. Тем не менее, я завершил свой этап эстафеты и удовлетворен, зная, что мы сделали все, что в наших силах, и, хотя, многого я, как президент, не достиг, многие проекты, на которые я возлагал большие надежды, завершить так и не удалось, страна сейчас в лучшем состоянии, чем в начале моего пути. В течение месяца мы с Мишель спали допоздна, неторопливо ужинали, совершали долгие прогулки, плавали в океане, подводили итоги, укрепляли наши дружеские отношения, заново открывали нашу любовь и планировали менее насыщенный событиями, но, надеюсь, не менее приятный новый старт. И к тому времени, когда я был готов вернуться к работе и сел с ручкой и желтым блокнотом (я по-прежнему люблю писать от руки, нахожу, что компьютер придает даже самым грубым наброскам слишком ровный блеск, а неоформившимся мыслям - видимость аккуратности), в моей голове сформировался четкий план будущей книги.
Резюме
- Пол:
- женщина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 27 августа 2014 г. (4436 дней) по приглашению notabenoid
- Деятельность:
-
19692 версии перевода
с общим рейтингом 6331
1030 комментариев
Карма: 13 (оценок: 13)