tavlstor: переводы
THE TYRANNY OF WORDS BY STUART CHASE / ТИРАНИЯ СЛОВ. СТЮАРТ ЧЕЙЗ
→describe nature and at the same time be easily handled by us, is the most important and difficult of physics, and we never achieve more than approximate and temporary success.” Fortunate it is that nature does happen to disclose some simple, approximate rules over certain classes of phenomena that are good enough to allow us to build Boulder Dams and X-ray tubes. I wish we had some simple rules at least half as accurate to guide us in economics and politics.
What is the ultimate nature of matter? The question we know by now is meaningless. It would make layman as well as physicist feel better to answer it—even as the idea of God makes some people feel better. How does the outside world work in a given context, approximately? That seems to be the sum and quest of human knowledge. It will give us as much power over the environment as we are competent to handle.
I have taught you very little physics, but I trust I have told you enough to make it clear that Einstein has not shunted science into ghostly realms where “Everything is electricity—electricity is unknown—therefore everything is unknown; ’’ where “Science has banished materialism and spiritualism has returned to the hearts of men.” Gibberish of this nature has been prevalent when non-scientific people have discussed modern physics. It is a mixture of ignorance, wishful thinking, and bad language. By getting rid of absolutes, the scientific method stands on the firmest ground in its history. It is sad that some of the older scientists cannot give up their fixed ideas and accept the gain which has been made.
Einstein brought us closer to the world outside, thrusting aside the barriers of the observer’s senses. We have a like task in the social studies, the outside world of behaving human beings. Our problem is to see Germany, see Spain, see big business, see money and credit, see poverty and unemployment, see modem technology, not as entities walking, but as their referents really order themselves. Our task is to thrust aside dogma, one-valued judgments, untenable identifications, and so come closer to what is actually going on beyond our skins. We cannot, alas!
What is the ultimate nature of matter? The question we know by now is meaningless. It would make layman as well as physicist feel better to answer it—even as the idea of God makes some people feel better. How does the outside world work in a given context, approximately? That seems to be the sum and quest of human knowledge. It will give us as much power over the environment as we are competent to handle.
I have taught you very little physics, but I trust I have told you enough to make it clear that Einstein has not shunted science into ghostly realms where “Everything is electricity—electricity is unknown—therefore everything is unknown; ’’ where “Science has banished materialism and spiritualism has returned to the hearts of men.” Gibberish of this nature has been prevalent when non-scientific people have discussed modern physics. It is a mixture of ignorance, wishful thinking, and bad language. By getting rid of absolutes, the scientific method stands on the firmest ground in its history. It is sad that some of the older scientists cannot give up their fixed ideas and accept the gain which has been made.
Einstein brought us closer to the world outside, thrusting aside the barriers of the observer’s senses. We have a like task in the social studies, the outside world of behaving human beings. Our problem is to see Germany, see Spain, see big business, see money and credit, see poverty and unemployment, see modem technology, not as entities walking, but as their referents really order themselves. Our task is to thrust aside dogma, one-valued judgments, untenable identifications, and so come closer to what is actually going on beyond our skins. We cannot, alas!
0 описывающих природу и, в то же самое время, с чем мы можем легко управляться, это самое важное и сложное в физике, и мы никогда не сможем достичь большего, чем приблизительный и временный успех". Удача - это то, что природа делает для того, чтобы приоткрыть некоторые простые, приблизительные правила для некоторых классов феноменов, которые достаточно хороши для того, чтобы позволить нам построить дамбу Гувера и рентгеновскую трубку. Хотел бы я, чтобы у нас были несколько простых правил, хотя бы в половину таких же точных, чтобы вести нас в экономике и политике.
Какова предельная природа вещества? В настоящее время этот вопрос бессмысленный. Он заставит любителя также как и физика почувствовать, что он может лучше ответить на него - даже если некоторым лучше от осознания того, что Бог существует. Как, приблизительно, работает мир в заданном контексте? Это, должно быть, сумма и предмет поиска человеческого знания. Оно даст нам настолько больше силы над окружающей средой, когда мы будем готовы с ней справиться.
Я преподал вам немного из физики, но я верю, что рассказал достаточно для того, чтобы было понятно, что Эйнштейн не переводил науку в призрачный мир, где "Все - электричество - электричество неизвестно - значит все неизвестно; "где "Наука изгнала материализм и спиритуализм вернулся в сердца людей". Невнятность этой природы была доминирующей, когда люди, не являющиеся учеными, обсуждали современную физику. Это смесь невежества, самообмана и плохого языка. Избавившись от абсолюта, ученый метод встал на твердую почву в истории. Он говорит о том, что несколько более старых ученых не могут отказаться от их привычных идей и принимают эффекты, которые были достигнуты.
Эйнштейн приблизил нас к внешнему миру, отбрасывая барьеры ощущений наблюдателей. У нас есть подобное задание в социальных науках, внешний мир поведения человеческих существ. Наша проблема в том, чтобы увидеть Германию, увидеть Испанию, увидеть большой бизнес, увидеть деньги и кредит, увидеть бедность и безработицу, увидеть современные технологии, но не как ходящие сущности, а как их референтов, действительно распоряжающихся самими собой. Нашей задачей является прорваться за догму, за однозначные суждения, несостоятельные определения и таким образом приблизиться к тому, что на самом деле происходит за нашей кожей. Мы не можем, увы.
Какова предельная природа вещества? В настоящее время этот вопрос бессмысленный. Он заставит любителя также как и физика почувствовать, что он может лучше ответить на него - даже если некоторым лучше от осознания того, что Бог существует. Как, приблизительно, работает мир в заданном контексте? Это, должно быть, сумма и предмет поиска человеческого знания. Оно даст нам настолько больше силы над окружающей средой, когда мы будем готовы с ней справиться.
Я преподал вам немного из физики, но я верю, что рассказал достаточно для того, чтобы было понятно, что Эйнштейн не переводил науку в призрачный мир, где "Все - электричество - электричество неизвестно - значит все неизвестно; "где "Наука изгнала материализм и спиритуализм вернулся в сердца людей". Невнятность этой природы была доминирующей, когда люди, не являющиеся учеными, обсуждали современную физику. Это смесь невежества, самообмана и плохого языка. Избавившись от абсолюта, ученый метод встал на твердую почву в истории. Он говорит о том, что несколько более старых ученых не могут отказаться от их привычных идей и принимают эффекты, которые были достигнуты.
Эйнштейн приблизил нас к внешнему миру, отбрасывая барьеры ощущений наблюдателей. У нас есть подобное задание в социальных науках, внешний мир поведения человеческих существ. Наша проблема в том, чтобы увидеть Германию, увидеть Испанию, увидеть большой бизнес, увидеть деньги и кредит, увидеть бедность и безработицу, увидеть современные технологии, но не как ходящие сущности, а как их референтов, действительно распоряжающихся самими собой. Нашей задачей является прорваться за догму, за однозначные суждения, несостоятельные определения и таким образом приблизиться к тому, что на самом деле происходит за нашей кожей. Мы не можем, увы.
→Before Americans adopted the word “canoe” one would have had to say “that boat with the curved sides covered with birchbark, you know, that darned Indian thing.” Before “ragtime” was invented, one would have had to say “syncopated music taken from the Negroes.” Before “automobile,” one had to speak, with many gestures, about a horseless carriage, and draw distinctions between reciprocating steam engines and internal combustion engines operated by gasoline.
The idea to be driven home in the statements above is that we often know perfectly well without speaking, and can usually communicate that knowing by gestures— witness Harpo Marx—but that a set of symbols gives us the power greatly to increase the efficiency of communication. Unfortunately, owing to the form chosen —or rather, to the form which, like Topsy, just growed —the power sometimes works in reverse.
I find it difficult to believe that words have no meaning in themselves, hard as I try. Habits of a lifetime are not lightly thrown aside. The following illustration may help the reader, as it has helped me.
Suppose that an Englishman and a Frenchman are wrecked on a desert island. They are an exceptionally obstinate pair, one from Yorkshire and one from Provence. Each flatly refuses to learn the other’s language. Meanwhile, if they are not to die of starvation and exposure, there is hard work to be done, much of it labour in common. Gestures serve for a time, but for certain tasks words are badly needed. So they decide, by gestures, to invent a new language which is neither French nor English. Each of course knows the alphabet common to both languages. They have salvaged pencils and a pad or two of paper from the wreck. Now observe carefully what Louis and John must do.
They go down to the beach and begin. John points to the sea, waving his arm to comprehend the whole expanse. Louis nods. John writes on his pad W A M. Louis nods. “Wam” is to be the word for “sea” and “mer.” John now points to the sand, takes a handful and runs it through his fingers. Louis nods and writes on his pad
The idea to be driven home in the statements above is that we often know perfectly well without speaking, and can usually communicate that knowing by gestures— witness Harpo Marx—but that a set of symbols gives us the power greatly to increase the efficiency of communication. Unfortunately, owing to the form chosen —or rather, to the form which, like Topsy, just growed —the power sometimes works in reverse.
I find it difficult to believe that words have no meaning in themselves, hard as I try. Habits of a lifetime are not lightly thrown aside. The following illustration may help the reader, as it has helped me.
Suppose that an Englishman and a Frenchman are wrecked on a desert island. They are an exceptionally obstinate pair, one from Yorkshire and one from Provence. Each flatly refuses to learn the other’s language. Meanwhile, if they are not to die of starvation and exposure, there is hard work to be done, much of it labour in common. Gestures serve for a time, but for certain tasks words are badly needed. So they decide, by gestures, to invent a new language which is neither French nor English. Each of course knows the alphabet common to both languages. They have salvaged pencils and a pad or two of paper from the wreck. Now observe carefully what Louis and John must do.
They go down to the beach and begin. John points to the sea, waving his arm to comprehend the whole expanse. Louis nods. John writes on his pad W A M. Louis nods. “Wam” is to be the word for “sea” and “mer.” John now points to the sand, takes a handful and runs it through his fingers. Louis nods and writes on his pad
0 Смысл вышеупомянутых утверждений заключается в том, что мы зачастую великолепно знаем и без слов, и обычно можем передать это знание жестами - Харпо Маркс тому свидетель - но этот набор символов дает нам возможность значительно усилить эффективность коммуникации. К несчастью, в зависимости от выбранной формы - или же от формы, которая появилась сама собой - эта возможность иногда имеет обратный эффект.
→curve was always followed; and that it would probably all be over in ninety days. This forcing of the new into the mould of the old, this yearning for the familiar explanation, persisted throughout the catastrophe. For millions of Americans it is unshaken to this day.(*1) When President Roosevelt, like a modem physicist, tried to meet new experience with new experiment, he suffered an avalanche of bitter protest. The voters with small incomes were the scientists in the premises. Most of them kept on voting to allow him to seek new concepts for new experiences.
Physicists are continually hunting for the fundamental bricks of the universe. It was recently thought that such a brick had been found in electrical charges. There is no justification for this tidy view, no experimental proof. The necessary operations have not been performed. The theory of relativity holds reasonably well for large dimensions in the outside world. The quantum theory holds reasonably well for small dimensions.(*2) At the borderland, the two theories clash. So the dogmatist leaps to the conclusion that both must be wrong, and that modem physics cannot be taken seriously. But just why must the universe be explained by one consistent universal law? Suppose it docs not act that way in fact? Suppose that large-scale and small-scale events do follow different patterns? Suppose that we do live in several kinds of space at the same time? The fact that our minds want simple laws is no reason for supposing that nature must be simple. Will the concept work? Can another man repeat the operation? Here lies the determining factor for knowledge.
Attempts to simplify nature and reduce it to general laws have had a gloomy history. Newton’s mechanics, gravitation, thermodynamics, the principle of similitude, the theory of ultimate rational units, are useful in certain contexts, but they do not unveil the whole world outside. "The task of finding concepts which shall adequately
(*1) See Lynd and Merrell, Middletown in Transition. The credo of the leaden of Middletown in 1936 was almost unchanged from that of 1928.
(*2) A good working definition of quanta is "counts made by human counters.” When we count 1, 2, 3, we are defining quanta, which consist of undivided intervals between the counting steps. In submicroscopic regions the behaviour of some things may be described in terms of the relations between whole numbers, 1, 2, 3, with no confusing fractions.
Physicists are continually hunting for the fundamental bricks of the universe. It was recently thought that such a brick had been found in electrical charges. There is no justification for this tidy view, no experimental proof. The necessary operations have not been performed. The theory of relativity holds reasonably well for large dimensions in the outside world. The quantum theory holds reasonably well for small dimensions.(*2) At the borderland, the two theories clash. So the dogmatist leaps to the conclusion that both must be wrong, and that modem physics cannot be taken seriously. But just why must the universe be explained by one consistent universal law? Suppose it docs not act that way in fact? Suppose that large-scale and small-scale events do follow different patterns? Suppose that we do live in several kinds of space at the same time? The fact that our minds want simple laws is no reason for supposing that nature must be simple. Will the concept work? Can another man repeat the operation? Here lies the determining factor for knowledge.
Attempts to simplify nature and reduce it to general laws have had a gloomy history. Newton’s mechanics, gravitation, thermodynamics, the principle of similitude, the theory of ultimate rational units, are useful in certain contexts, but they do not unveil the whole world outside. "The task of finding concepts which shall adequately
(*1) See Lynd and Merrell, Middletown in Transition. The credo of the leaden of Middletown in 1936 was almost unchanged from that of 1928.
(*2) A good working definition of quanta is "counts made by human counters.” When we count 1, 2, 3, we are defining quanta, which consist of undivided intervals between the counting steps. In submicroscopic regions the behaviour of some things may be described in terms of the relations between whole numbers, 1, 2, 3, with no confusing fractions.
0 Что все всегда шло по одной и той же кривой; что, вероятно, это все закончится через девяносто дней. Это формирование нового по лекалам старого, это жажда знакомых объяснений, сохраняющийся несмотря на все катастрофы. Для миллионов американцев это непоколебимо до сегодняшнего дня. (*1) Когда президент Рузвельт, как современный физик, старался отвечать новому эксперименту новым экспериментом, на него обрушивалась лавина протестов. Избиратели с низкими доходами были учеными в вышеупомянутом. Большинством из них продолжали голосовать для того, чтобы дать ему возможность искать новые концепции для новых опытов.
Физики все время охотятся за фундаментальными кирпичами вселенной. Недавно предположили, что такой кирпич был найден в электрическом заряде. Нет никакого подтверждения этой точке зрения, никакого экспериментального доказательства. Не были проведены необходимые действия. Теория относительности достаточно хорошо отвечает за большие размеры во внешнем мире. Квантовая теория несет ответственность за малые измерения. (*2) На границе эти две теории противоречат друг другу. Поэтому догматики придерживаются заключения, что обе они могут быть ошибочны и что современную физику нельзя принимать всерьез. Но почему вселенная должна объясняться одним достоверным универсальным законом? Предположим, что на самом деле все совсем не так? Предположим, что большие и маленькие события следуют по разным лекалам? Предположим, что мы живем в нескольких видах пространства одновременно? Тот факт, что наш разум хочет упростить законы не означает, что природа должна быть простой. Сработает ли эта концепция? Сможет ли другой человек повторить это? Здесь скрывается определяющий фактор знания.
Попытки упростить природу и свести ее к общим законам имеет темную историю. Механика Ньютона, гравитация, термодинамика, принципы подобия, теория рациональной системы единиц, полезны в определенном контексте, но они не раскрывают весь внешний мир. "Задание найти концепцию, которая адекватно
(*1) См. Линд и Меррелл, Мидлтаун в переходный период. Кредо неповортливого Мидлтауна в 1936 почти не изменилось с 1928.
(*2) Хорошее рабочее определение кванта - это "счет. выполняемый людьми". Когда мы считаем 1,2,3 мы определяем квант, который состоит из неразделенных интервалов между счетными шагами. В субмикроскопических разделах поведение некоторых вещей может описываться терминами отношений между целыми числами 1,2,3 без вводящих в заблуждение дробей.
Физики все время охотятся за фундаментальными кирпичами вселенной. Недавно предположили, что такой кирпич был найден в электрическом заряде. Нет никакого подтверждения этой точке зрения, никакого экспериментального доказательства. Не были проведены необходимые действия. Теория относительности достаточно хорошо отвечает за большие размеры во внешнем мире. Квантовая теория несет ответственность за малые измерения. (*2) На границе эти две теории противоречат друг другу. Поэтому догматики придерживаются заключения, что обе они могут быть ошибочны и что современную физику нельзя принимать всерьез. Но почему вселенная должна объясняться одним достоверным универсальным законом? Предположим, что на самом деле все совсем не так? Предположим, что большие и маленькие события следуют по разным лекалам? Предположим, что мы живем в нескольких видах пространства одновременно? Тот факт, что наш разум хочет упростить законы не означает, что природа должна быть простой. Сработает ли эта концепция? Сможет ли другой человек повторить это? Здесь скрывается определяющий фактор знания.
Попытки упростить природу и свести ее к общим законам имеет темную историю. Механика Ньютона, гравитация, термодинамика, принципы подобия, теория рациональной системы единиц, полезны в определенном контексте, но они не раскрывают весь внешний мир. "Задание найти концепцию, которая адекватно
(*1) См. Линд и Меррелл, Мидлтаун в переходный период. Кредо неповортливого Мидлтауна в 1936 почти не изменилось с 1928.
(*2) Хорошее рабочее определение кванта - это "счет. выполняемый людьми". Когда мы считаем 1,2,3 мы определяем квант, который состоит из неразделенных интервалов между счетными шагами. В субмикроскопических разделах поведение некоторых вещей может описываться терминами отношений между целыми числами 1,2,3 без вводящих в заблуждение дробей.
→We never experience light by itself as a thing. Our experience deals only with things lighted. Therefore light as an object travelling is very difficult to prove, and to date is more hypothesis than observed fact. Einstein assumed that light does travel by itself, but this concept may have to be modified. In the realms of quantum phenomena (behaviour within the atom) the ordinary concepts of mechanics are inapplicable. So also are relativity mechanics. Electrons do not whirl like iron wheels. This is a new kind of experience. Like the kitten, we must be still, observe, and gradually form new concepts. Indeed, the laws of mechanics may be only the statistical gross effects of quantum activity, the “aggregate action of a great many elementary quantum processes.”
I am not giving these illustrations in an attempt to teach you physics, to explain relativity, or to parade my grasp of science. I know very little about physics, but I am enormously interested in finding out how physicists handle concepts. Above other men in recent years, they have widened the boundaries of human knowledge. Forget the physics recited here, for it is negligible, but do not forget the way a modern physicist forms a concept; above all, do not forget the operational approach.
Let us now turn to the problem of how scientists communicate what they discover. “The essence of an explanation,” says Bridgman, “consists in reducing a situation to elements with which we are so familiar that we accept them as a matter of course, so that our curiosity rests.” When you explain a thing to me and I understand it, what you have said checks with my past experience as per the filing system in my brain. “Yes, sir, that’s a Thingumbob all right, I’ve seen a carload of them.” An explanation calls up a familiar correlation, but it is by no means “absolute truth.” Its validity depends on the hearer’s experience, which may be limited. Perhaps I have never encountered a Thingumbob. Perhaps I have misinterpreted it. The explanation that a thunderstorm is caused by an angry god may be good enough for a Trobriand Islander. It is not good enough for a physicist. Bridgman notes three steps in reacting to new experience:
I am not giving these illustrations in an attempt to teach you physics, to explain relativity, or to parade my grasp of science. I know very little about physics, but I am enormously interested in finding out how physicists handle concepts. Above other men in recent years, they have widened the boundaries of human knowledge. Forget the physics recited here, for it is negligible, but do not forget the way a modern physicist forms a concept; above all, do not forget the operational approach.
Let us now turn to the problem of how scientists communicate what they discover. “The essence of an explanation,” says Bridgman, “consists in reducing a situation to elements with which we are so familiar that we accept them as a matter of course, so that our curiosity rests.” When you explain a thing to me and I understand it, what you have said checks with my past experience as per the filing system in my brain. “Yes, sir, that’s a Thingumbob all right, I’ve seen a carload of them.” An explanation calls up a familiar correlation, but it is by no means “absolute truth.” Its validity depends on the hearer’s experience, which may be limited. Perhaps I have never encountered a Thingumbob. Perhaps I have misinterpreted it. The explanation that a thunderstorm is caused by an angry god may be good enough for a Trobriand Islander. It is not good enough for a physicist. Bridgman notes three steps in reacting to new experience:
0 Мы никогда не имели опыта со светом как с вещью самой по себе. Наш опыт имеет дело только с вещами, которые светятся. Таким образом свет как объект, который путешествует, очень сложно доказать, и на сегодняшний день это в большей степени гипотеза, чем факт, который можно наблюдать. Эйнштейн предположил, что свет путешествует сам по себе, но эту концепцию можно изменить. В реалиях феномена квантума (поведение внутри атома) обычные концепция механики неприменимы, также как и релятивистская механика. Электроны не вращаются как железные колеса. Это как новый опыт. Как котенок, мы все еще должны наблюдать и постепенно формировать новую концепцию. Между тем, законы механики могут только иметь статистический эффект квантумной деятельности, "совокупная активность огромного числа элементарных квантумных процессов".
Я не даю эти иллюстрации в попытке обучить вас физике, объяснить относительность или продемонстрировать свои знания в науке. Я очень мало знаю о физике, но мне очень хочется узнать, как физики управляют концепциями. В отличие от других людей за последние годы они расширили границы человеческого знания. Забудьте о физике, о которой я говорил здесь, так как она ничтожна, но не забывайте о том, как современная физика формирует концепцию, в первую очень не забывайте об операционной подходе.
Сейчас давайте обратимся к проблеме того, как ученые обращаются с тем, что они открывают. "Вся суть объяснения",- говорит Бриджман, "состоит в уменьшении ситуации до элементов, с которыми вы знакомы до такой степени, что принимает их как само собой разумеющееся, поэтому наше любопытство отдыхает". Когда вы объясняете мне что-то и я понимаю это, то, что вы сказали, совпадает с моим прошлым опытом, находящимся в файловой системе моего мозга. "Да, сэр, это тот самый как там его, все в порядке, я встречал уже кучу их". Объяснение вызывает знакомую корреляцию, но это не означает "абсолютную правду". Ее значимость зависит от опыта слушателя, который может быть ограничен. Возможно, я никогда не встречалась с "тем как его там". Возможно, я никогда не понимала что-то неправильно. Объяснение в том, что гроза, вызванная разгневанными богами, может быть достаточно хорошей для жителей островов Тробриан. Но это не очень хорошо для физика. Бриджман отмечает три шага в реагировании на новый опыт:
Я не даю эти иллюстрации в попытке обучить вас физике, объяснить относительность или продемонстрировать свои знания в науке. Я очень мало знаю о физике, но мне очень хочется узнать, как физики управляют концепциями. В отличие от других людей за последние годы они расширили границы человеческого знания. Забудьте о физике, о которой я говорил здесь, так как она ничтожна, но не забывайте о том, как современная физика формирует концепцию, в первую очень не забывайте об операционной подходе.
Сейчас давайте обратимся к проблеме того, как ученые обращаются с тем, что они открывают. "Вся суть объяснения",- говорит Бриджман, "состоит в уменьшении ситуации до элементов, с которыми вы знакомы до такой степени, что принимает их как само собой разумеющееся, поэтому наше любопытство отдыхает". Когда вы объясняете мне что-то и я понимаю это, то, что вы сказали, совпадает с моим прошлым опытом, находящимся в файловой системе моего мозга. "Да, сэр, это тот самый как там его, все в порядке, я встречал уже кучу их". Объяснение вызывает знакомую корреляцию, но это не означает "абсолютную правду". Ее значимость зависит от опыта слушателя, который может быть ограничен. Возможно, я никогда не встречалась с "тем как его там". Возможно, я никогда не понимала что-то неправильно. Объяснение в том, что гроза, вызванная разгневанными богами, может быть достаточно хорошей для жителей островов Тробриан. Но это не очень хорошо для физика. Бриджман отмечает три шага в реагировании на новый опыт:
→To use “local-time” concepts in the field of “extended time,” just to be consistent, makes one an anti-Einsteinian to-day, and something of an ignoramus. Similarly, to lay down the concept of free speech as practised in America on Asiatic peoples, who have never experienced the American variety of vocal liberty, is consistent if you like, but meaningless. Consistency is a jewel if you keep it in similar contexts. If you go leaping into other times and other places, it turns to paste and coloured glass. No statesman can be “consistent” if conditions change while he is in office. Ignorant of the semantic idea involved, he spends sleepless nights worrying about it, and is constantly pretending that he is a paragon of consistency. Meanwhile nothing so fires the literary talents of a newspaper editor as to catch the great man being inconsistent. The statesman should refresh his courage from Walt Whitman: "Do I contradict myself? Very well then I contradict myself.”
In addition to length, time, space, Bridgman describes modem concepts of velocity, force, mass, energy, temperature, light, quantum theory, identity, causality, all within the framework of operations. We have not time— or, if you prefer, we have not space—to examine them in any detail here. If the reader feels his curiosity aroused, he is earnestly advised to go to the original source.
Рoincare has spoken of the baleful effect of the word “heat” on physics. As it was grammatically classified among substances, physicists spent centuries looking for something in the outside world corresponding to heat— and quite neglecting the three pails of water described in Chapter 6. “Heat” is a symbol not for a thing, but for a relation. Here is a bar of steel. A thermometer shows its temperature to be 60°. One asks, “What is the temperature of an electron in the bar?” I answer smartly, "Sixty degrees.” You answer, more wisely, “I don’t know.” We are both in error. We have not shifted our talk to the electronic level. Temperature by scientific definition depends on molecular vibration, and to have temperature at all there must be at least two molecules. An electron is below this level and so has nothing to be called temperature in its make-up.
In addition to length, time, space, Bridgman describes modem concepts of velocity, force, mass, energy, temperature, light, quantum theory, identity, causality, all within the framework of operations. We have not time— or, if you prefer, we have not space—to examine them in any detail here. If the reader feels his curiosity aroused, he is earnestly advised to go to the original source.
Рoincare has spoken of the baleful effect of the word “heat” on physics. As it was grammatically classified among substances, physicists spent centuries looking for something in the outside world corresponding to heat— and quite neglecting the three pails of water described in Chapter 6. “Heat” is a symbol not for a thing, but for a relation. Here is a bar of steel. A thermometer shows its temperature to be 60°. One asks, “What is the temperature of an electron in the bar?” I answer smartly, "Sixty degrees.” You answer, more wisely, “I don’t know.” We are both in error. We have not shifted our talk to the electronic level. Temperature by scientific definition depends on molecular vibration, and to have temperature at all there must be at least two molecules. An electron is below this level and so has nothing to be called temperature in its make-up.
0 Использование концепции "местного времени" в области "расширенного времени" просто для того, чтобы быть постоянным, может сделать вас анти-эйнштейновцем сегодня, и в какой-то мере неучем. То же самое, наложите концепцию свободной речи, практикуемой в Америке, на азиатов, которые никогда не испытывали на себе свободу изъявления вслух, оно будет соответствующим, если хотите, но бессмысленным. Последовательность - это бриллиант, если вы содержите ее в соответствующем контексте. Если вы перенесетесь в другое время и в другое место, оно превратится в пасту и цветное стекло. Ни одно из утверждений не может быть "последовательным", если условия меняются в тот момент, пока он находится в офисе. Невежество семантической идеи проявляется, он проводит бессонные ночи, беспокоясь об этом, и постоянно делает вид что он - это образец последовательности. В то же время, ничего не пробуждает литературные таланты редакторов газет так сильно, как желание поймать известного человека, который не последователен. Политики должны освежить его браваду от Уолта Уитмэна: "Противоречу ли я сам себе? Очень хорошо, тогда я противоречу сам себе".
В добавление к длине, времени, пространству, Бриджман описывает современные концепции скорости, силы, массы, энергии, температуры, света, квантовой теории, тождественности, случайности, все в рамках действий. У нас нет времени - или, если вы предпочитаете, у нас нет пространства - для того, чтобы исследовать их здесь детально. Если читатель чувствует, что его любопытство возрастает, то я искренне ему советую обратиться к первоисточнику.
Пуанкре говорил о пагубном эффекте слова "жар" на физиков. Как он был грамматически классифицирован среди субстанций, физики потратили века в поисках чего-нибудь во внешнем мире, соотносящегося с жаром - и отрицали три состояния воды, описанные в главе 6. "Жара" - это символ не для вещи, а для отношения. Вот стальная балка. Термометр показывает, что ее температура 60 градусов С. Кто-то спрашивает, "Какова температура электронов в балке?" Я умно отвечаю "Шестьдесят градусов" Вы отвечаете еще более грамотно: "Я не знаю". Мы оба ошибаемся. Мы не перевели наш разговор на уровень электронов. Температура по научному определению зависит от молекулярной вибрации, и чтобы там была температура, там должны быть по меньшей мере две молекулы. Электрон ниже этого уровня, поэтому в нем нечему вызвать температуру.
В добавление к длине, времени, пространству, Бриджман описывает современные концепции скорости, силы, массы, энергии, температуры, света, квантовой теории, тождественности, случайности, все в рамках действий. У нас нет времени - или, если вы предпочитаете, у нас нет пространства - для того, чтобы исследовать их здесь детально. Если читатель чувствует, что его любопытство возрастает, то я искренне ему советую обратиться к первоисточнику.
Пуанкре говорил о пагубном эффекте слова "жар" на физиков. Как он был грамматически классифицирован среди субстанций, физики потратили века в поисках чего-нибудь во внешнем мире, соотносящегося с жаром - и отрицали три состояния воды, описанные в главе 6. "Жара" - это символ не для вещи, а для отношения. Вот стальная балка. Термометр показывает, что ее температура 60 градусов С. Кто-то спрашивает, "Какова температура электронов в балке?" Я умно отвечаю "Шестьдесят градусов" Вы отвечаете еще более грамотно: "Я не знаю". Мы оба ошибаемся. Мы не перевели наш разговор на уровень электронов. Температура по научному определению зависит от молекулярной вибрации, и чтобы там была температура, там должны быть по меньшей мере две молекулы. Электрон ниже этого уровня, поэтому в нем нечему вызвать температуру.
→human experience and workable within that experience. When concepts move beyond the reach of experience, they become unverifiable hypotheses. Knowledge advances when we find how things are related and in what order. This ties in with Korzybski’s central idea of knowledge as structural.
In Chapter I we noted that the operational approach renders meaningless such Great Questions as: May space be bounded? It clears the air of scores of questions which have bemused or tortured thinkers for thousands of years. Try it yourself. Pose a Great Question, say “Is man a free agent or is his course fatalistically determined?” Look for an operation which can answer it. Keep on looking. Look under the bed, out in the garage, everywhere except into your own mind. In the end you will find that no operation is possible, and the question, to date, is meaningless. You can argue about it if it amuses you, but neither you nor your opponent can know anything about it. At least not yet.
A hundred years ago the question “Is man a product of evolution?” was in a similar fix. Along came Darwin and Wallace, and by a series of operations, experiments, and deductions fixed the concept of evolution, gave the question meaning, and conclusively answered it in the affirmative. Observe that clocks and meter sticks were not much used by Darwin, but careful observations and descriptions, of a qualitative rather than a quantitative character.
Length to a physicist is no longer a property to be applied to any object, anywhere, at any time; it is a series of concepts—length1, house lots; length2, moving trolley cars; length3, solar distances; length4, atoms—as many concepts as there are different operations. It may be objected that this is all very confusing. On the contrary, it was the old one-valued concept of length which furnished the confusion. When Einstein broke it open, knowledge jumped forward. The new concepts worked.
What a floodlight this throws on the notion of consistency. Consistent with what? Where? When? To use the house-lot concept of length in stellar distances, just to be consistent, brings useful knowledge to a standstill.
In Chapter I we noted that the operational approach renders meaningless such Great Questions as: May space be bounded? It clears the air of scores of questions which have bemused or tortured thinkers for thousands of years. Try it yourself. Pose a Great Question, say “Is man a free agent or is his course fatalistically determined?” Look for an operation which can answer it. Keep on looking. Look under the bed, out in the garage, everywhere except into your own mind. In the end you will find that no operation is possible, and the question, to date, is meaningless. You can argue about it if it amuses you, but neither you nor your opponent can know anything about it. At least not yet.
A hundred years ago the question “Is man a product of evolution?” was in a similar fix. Along came Darwin and Wallace, and by a series of operations, experiments, and deductions fixed the concept of evolution, gave the question meaning, and conclusively answered it in the affirmative. Observe that clocks and meter sticks were not much used by Darwin, but careful observations and descriptions, of a qualitative rather than a quantitative character.
Length to a physicist is no longer a property to be applied to any object, anywhere, at any time; it is a series of concepts—length1, house lots; length2, moving trolley cars; length3, solar distances; length4, atoms—as many concepts as there are different operations. It may be objected that this is all very confusing. On the contrary, it was the old one-valued concept of length which furnished the confusion. When Einstein broke it open, knowledge jumped forward. The new concepts worked.
What a floodlight this throws on the notion of consistency. Consistent with what? Where? When? To use the house-lot concept of length in stellar distances, just to be consistent, brings useful knowledge to a standstill.
0 Когда концепции заходят за рамки эксперимента, они становятся не подтверждаемыми гипотезами. Знания имеют преимущество, когда мы узнаем, какое отношение вещи имеют друг к другу и в каком порядке. Это связано с основной идеей Коржибски знаний как структуры.
В главе I мы отметили, что операционный подход оставляет бессмысленным такие Великие Вопросы как : можно ли ограничить космос? Он проливает свет на некоторые вопросы, которые смущали или мучили мыслителей на протяжении тысяч лет. Попробуйте сами. Поставьте Великий Вопрос, скажем "является ли человек свободным в своих действиях или его курс фаталистически предопределен?" Поищите действие, которое сможет на него ответить. Продолжайте искать. Посмотрите под кроватью, в гараже, везде, кроме своего собственного сознания. В конце концов вы обнаружите, что нет возможных действий, и вопрос, на сегодняшний день, бессмысленный. Вы можете спорить об этом, если это доставляет вам удовольствие, но ни вы, ни ваш оппонент не можете ничего об этом знать. По крайней мере пока.
Сотни лет назад вопрос "является ли человек продуктом эволюции?" бы в похожей ситуации. Потом появились Дарвин И Уоллес и, чередой действий, экспериментов и дедукции создали концепцию эволюции, придали вопросу значение, и в заключении утвердительно на него ответили. Заметьте, что часы и рейки не слишком то использовались Дарвином, а пользовался он наблюдениями и описаниями, которые имеют скорее качественный, чем количественный характер.
Длина для физика больше не является свойством, которое можно применить к любому объекту где угодно и в любое время; это серия концепций - длина1, двор дома; длина 2, движущиеся трамваи; длина 3, расстояние до солнца; длина 4, атомы - столько же концепций, сколько различных действий. Можно заметить, что это все очень запутанно. С другой стороны, была старая однозначная концепция длины, которая скрывала всю эту сложность. Когда Эйнштейн нарушил ее, знания выпрыгнули наружу. Заработали новые концепции.
Какой свет это проливает на понятие последовательности. Последовательности чего? Для того, чтобы использовать концепцию длины двора дома в расстоянии до солнца, просто быть последовательным привносит полезные знания в бездействие.
В главе I мы отметили, что операционный подход оставляет бессмысленным такие Великие Вопросы как : можно ли ограничить космос? Он проливает свет на некоторые вопросы, которые смущали или мучили мыслителей на протяжении тысяч лет. Попробуйте сами. Поставьте Великий Вопрос, скажем "является ли человек свободным в своих действиях или его курс фаталистически предопределен?" Поищите действие, которое сможет на него ответить. Продолжайте искать. Посмотрите под кроватью, в гараже, везде, кроме своего собственного сознания. В конце концов вы обнаружите, что нет возможных действий, и вопрос, на сегодняшний день, бессмысленный. Вы можете спорить об этом, если это доставляет вам удовольствие, но ни вы, ни ваш оппонент не можете ничего об этом знать. По крайней мере пока.
Сотни лет назад вопрос "является ли человек продуктом эволюции?" бы в похожей ситуации. Потом появились Дарвин И Уоллес и, чередой действий, экспериментов и дедукции создали концепцию эволюции, придали вопросу значение, и в заключении утвердительно на него ответили. Заметьте, что часы и рейки не слишком то использовались Дарвином, а пользовался он наблюдениями и описаниями, которые имеют скорее качественный, чем количественный характер.
Длина для физика больше не является свойством, которое можно применить к любому объекту где угодно и в любое время; это серия концепций - длина1, двор дома; длина 2, движущиеся трамваи; длина 3, расстояние до солнца; длина 4, атомы - столько же концепций, сколько различных действий. Можно заметить, что это все очень запутанно. С другой стороны, была старая однозначная концепция длины, которая скрывала всю эту сложность. Когда Эйнштейн нарушил ее, знания выпрыгнули наружу. Заработали новые концепции.
Какой свет это проливает на понятие последовательности. Последовательности чего? Для того, чтобы использовать концепцию длины двора дома в расстоянии до солнца, просто быть последовательным привносит полезные знания в бездействие.
→A man named Paul LoGiudici was sentenced for murder in the State of New York. Shortly before the sentence was to be carried out, he developed a psychosis. This made it clear that, being insane, he could not be executed. He was morally incapable of distinguishing right from wrong, and so could not derive a salutary lesson from the execution. He was sent to a hospital and given kind and careful treatment for his malady. Thousands of dollars were spent on him over a period of ten years. Finally by a miracle of psychiatric skill he was cured. Obviously he now knew right from wrong, and must be executed. If he were turned loose, there would be no respect for the law. The death chamber was prepared. Governor Lehmann, deficient in logic but long on human understanding, commuted the sentence to life imprisonment.
Arnold believes that the history of principles "is a succession of romantically unnecessary sacrifices of human life or comfort in their honour.” The blood-sacrifice ideas of the Aztecs come to mind, and the heresy hunts of the Inquisition. Principles are not tools by which discoveries are made, for they tend to close the mind against free inquiry. When men observe the world in the light of ideals which they consider sacred and timeless, they tend to develop priests rather than scientists. Egyptian priests were skilled embalmers, but they learned little practical physiology, for their operations were rigorously governed by ceremonial and precedent.
A major reason why the social studies are so backward compared to the physical sciences, Arnold observes, is that the former are largely concerned with principles, the latter with experiments. The principles of Washington’s Farewell Address are still considered sources of social wisdom; the methods of Washington’s physician, however, are no longer studied. The social “sciences” look to the past, the physical sciences to the present. Economists, lawyers, students of government, examine the lessons to be learned from history, unmindful that the procession of events we call “history” is an irreversible process. That an event never exactly repeats itself is a cardinal concept of scientists.
Rational thinking uncontaminated by experiment compels the professors to seek rounded systems of doctrine and a smooth and consistent flow of absolutes. A court of
Arnold believes that the history of principles "is a succession of romantically unnecessary sacrifices of human life or comfort in their honour.” The blood-sacrifice ideas of the Aztecs come to mind, and the heresy hunts of the Inquisition. Principles are not tools by which discoveries are made, for they tend to close the mind against free inquiry. When men observe the world in the light of ideals which they consider sacred and timeless, they tend to develop priests rather than scientists. Egyptian priests were skilled embalmers, but they learned little practical physiology, for their operations were rigorously governed by ceremonial and precedent.
A major reason why the social studies are so backward compared to the physical sciences, Arnold observes, is that the former are largely concerned with principles, the latter with experiments. The principles of Washington’s Farewell Address are still considered sources of social wisdom; the methods of Washington’s physician, however, are no longer studied. The social “sciences” look to the past, the physical sciences to the present. Economists, lawyers, students of government, examine the lessons to be learned from history, unmindful that the procession of events we call “history” is an irreversible process. That an event never exactly repeats itself is a cardinal concept of scientists.
Rational thinking uncontaminated by experiment compels the professors to seek rounded systems of doctrine and a smooth and consistent flow of absolutes. A court of
0 Человек по имени Пауль Логуиджи был обвинен в убийстве в штате Нью-Йорк. Незадолго до обвинения выяснилось, что у него психоз. Стало понятно, что человек, будучи невменяемым, не может быть осужден. Он был не способен психологически отличить плохое от хорошего, поэтому он не смог бы извлечь важного урока из заключения. Он был отправлен в госпиталь, где ему дали хорошее надлежащее лечение от его болезни. Тысячи долларов были потрачены на него за десять лет. Наконец, благодаря чудесам психиатрических навыков, он был исцелен. Очевидно, что он теперь уже мог отличать плохое от хорошего и должен был бы быть осужден. Если бы его отпустили, то это означало бы неуважение закона. Камера смерти была готова. Губернатор Леман, у которого наблюдался недостаток логики, но переизбыток человеческого сочувствия, изменил приговор на пожизненное заключение.
Арнольд полагает, что исторические принципы являются "наследием романтических ненужных жертвоприношений человеческих жизней или комфорта в их честь". Идеалы кровавых жертвоприношений Ацтеков приходят на ум, а также гонения на еретиков святой инквизиции. Принципы - это не инструмент, с помощью которого совершаются открытия, они напротив направлены на то, чтобы закрыть рассудок от свободного наблюдения. Когда люди наблюдают за миром в свете идеалов, которые они считают священными и бесконечными, они скорее будут развивать священников, чем ученых. Египетские священники были очень опытны в бальзамировании, но они едва ли знали что-то о практической психологии. Для своих ритуалов он строго следовали церемонии и прецедентам.
Основной причиной, почему социальные учения так отстают в сравнении с точными науками, Арнольд заметил, что первые в большей степени руководствуются принципами, а вторые - экспериментами. Принципы "прощального послания" Вашингтона все еще считаются источником социальной мудрости, а метода, которые использовали его терапевты, однако, больше не изучаются. Социальные "науки" смотрят в прошлое, а физические - в настоящее. Экономисты, юристы, студенты правительственных организаций, изучают уроки, которые можно извлечь из истории, но они не думают о том, что череда событий, которую мы называем "историей" - это необратимый процесс. Это событие, которое никогда не повторит себя, и это является основной точкой зрения ученых. Рациональное мышление, не затронутое экспериментом, вынуждает профессоров изучать округленные системы доктрин и гладкий и единообразный поток абсолютов. Суд,
Арнольд полагает, что исторические принципы являются "наследием романтических ненужных жертвоприношений человеческих жизней или комфорта в их честь". Идеалы кровавых жертвоприношений Ацтеков приходят на ум, а также гонения на еретиков святой инквизиции. Принципы - это не инструмент, с помощью которого совершаются открытия, они напротив направлены на то, чтобы закрыть рассудок от свободного наблюдения. Когда люди наблюдают за миром в свете идеалов, которые они считают священными и бесконечными, они скорее будут развивать священников, чем ученых. Египетские священники были очень опытны в бальзамировании, но они едва ли знали что-то о практической психологии. Для своих ритуалов он строго следовали церемонии и прецедентам.
Основной причиной, почему социальные учения так отстают в сравнении с точными науками, Арнольд заметил, что первые в большей степени руководствуются принципами, а вторые - экспериментами. Принципы "прощального послания" Вашингтона все еще считаются источником социальной мудрости, а метода, которые использовали его терапевты, однако, больше не изучаются. Социальные "науки" смотрят в прошлое, а физические - в настоящее. Экономисты, юристы, студенты правительственных организаций, изучают уроки, которые можно извлечь из истории, но они не думают о том, что череда событий, которую мы называем "историей" - это необратимый процесс. Это событие, которое никогда не повторит себя, и это является основной точкой зрения ученых. Рациональное мышление, не затронутое экспериментом, вынуждает профессоров изучать округленные системы доктрин и гладкий и единообразный поток абсолютов. Суд,
→of social control it is widely believed that there are other tests more to be respected—authority, internal consistency, rationalistic thinking, historic principles. To see the world as it is, says Robinson, rather than suffused with the rosy light of principles, is not an effort to get along without ideals, aims, and aspirations; “it is an effort to make these purposes real, to make them attainable in concrete terms.” High ideals can result in the Thirty Years’ War between Catholic and Protestant, or they can result in the vital activities of the Red Cross. On the one side death, on the other life. With more looking outward and less looking inward we might shift our behaviour toward the Red Cross side.
Both Robinson and Arnold advance a strong case for mental fictions. They hold that without principles to guide them most men would feel as naked as they would walking down the street without their clothes. Perhaps a collection of fictions is inevitable. But I confess I look forward to the day when we shall dispense with concepts not derived from careful observation and from the necessities of survival and well-being under the conditions of this earth. Nothing else can we know surely, and nothing else should be bowed down to. Or so it seems to me.
If Americans were devoid of rigid principles, it is conceivable that poverty would have been virtually liquidated about 1935, when mass production became a dominating element in the manufacture of goods; that the great depression would not have taken place; that the so-called Supreme Court crisis would not have arisen; that the labour situation would not have become acute; that the prospects of a war involving the United States would be fantastically remote; that the Democratic and Republican parties would be extinct; and that we could go peaceably about our business of improving our relations to the environment about us.
This may be a little fantasy of my own. But I do soberly ask, Why, if we must have principles, do many of them have to be so cruel in their tangible effects, and so badly timed for what is happening in the real world now? I think one important answer is found in the structure of the language we use.
Both Robinson and Arnold advance a strong case for mental fictions. They hold that without principles to guide them most men would feel as naked as they would walking down the street without their clothes. Perhaps a collection of fictions is inevitable. But I confess I look forward to the day when we shall dispense with concepts not derived from careful observation and from the necessities of survival and well-being under the conditions of this earth. Nothing else can we know surely, and nothing else should be bowed down to. Or so it seems to me.
If Americans were devoid of rigid principles, it is conceivable that poverty would have been virtually liquidated about 1935, when mass production became a dominating element in the manufacture of goods; that the great depression would not have taken place; that the so-called Supreme Court crisis would not have arisen; that the labour situation would not have become acute; that the prospects of a war involving the United States would be fantastically remote; that the Democratic and Republican parties would be extinct; and that we could go peaceably about our business of improving our relations to the environment about us.
This may be a little fantasy of my own. But I do soberly ask, Why, if we must have principles, do many of them have to be so cruel in their tangible effects, and so badly timed for what is happening in the real world now? I think one important answer is found in the structure of the language we use.
0 социального контроля, повсеместно верится, что есть другие тесты, более авторитетные - власть, внутренняя совместимость, рациональное мышление, исторические принципы. Для того, чтобы видеть мир таким, какой он есть, говорит Робинсон, вместо того, чтобы наполняться розовым светом принципом, это не попытка продолжать существовать с идеалами, целями и желаниями; "это попытка сделать эти цели реальными, сделать их достижимыми в конкретных условиях". Высокие идеалы могут принести результат в Тридцатилетней войне между католиками и протестантами, или они могут принести результат в жизненно важной деятельности Красного креста. С одной стороны смерть, с другой - жизнь. Если мы будем больше смотреть наружу и меньше внутрь, мы можем поменять наше поведение по отношению к Красному кресту.
И Робинсон, и Арнольд выдвигают серьезные основания для умственных фантазий. они придерживаются того, что без принципов, которые будут их направлять, большинство людей будет чувствовать себя так, как будто бы они обнаженными идут по улице. Возможно, коллекция фантазий и не является жизненно необходимой. Но я признаю, что жду тот день, когда мы должны будем освободиться от концепций, которые получены не из наших наблюдений, а из необходимости выжить и хорошо себя чувствовать в условиях жизни на земле. Ничего больше мы не можем знать наверняка, и ничто еще не должно быть ограничено. Ну или мне так кажется.
Ели бы американцы были свободны от жестких принципов, то, возможно, бедность была бы полностью ликвидирована еще в 1935 году, когда массовое производство стало доминирующим элементом в производстве товаров; что великая депрессия не наступила бы, что так называемый кризис Верховного суда не возник бы, что ситуация с рабочими не была бы такой острой, что возможность войны с участием США была бы невероятно далекой, что демократическая и республиканская партии исчезли бы, и что мы могли бы мирно заниматься своими делами или укреплять свои отношения с окружающей средой вокруг нас.
Возможно, это просто мои фантазии. Но я трезво спрашиваю, почему если мы должны иметь принципы, многие из них должны быть такими жестокими в своей материальной выгоде, и так плохо выбраны для того, что происходит в реальном мире сейчас? Я думаю, что один важный ответ можно найти в структуре языка, который мы используем.
И Робинсон, и Арнольд выдвигают серьезные основания для умственных фантазий. они придерживаются того, что без принципов, которые будут их направлять, большинство людей будет чувствовать себя так, как будто бы они обнаженными идут по улице. Возможно, коллекция фантазий и не является жизненно необходимой. Но я признаю, что жду тот день, когда мы должны будем освободиться от концепций, которые получены не из наших наблюдений, а из необходимости выжить и хорошо себя чувствовать в условиях жизни на земле. Ничего больше мы не можем знать наверняка, и ничто еще не должно быть ограничено. Ну или мне так кажется.
Ели бы американцы были свободны от жестких принципов, то, возможно, бедность была бы полностью ликвидирована еще в 1935 году, когда массовое производство стало доминирующим элементом в производстве товаров; что великая депрессия не наступила бы, что так называемый кризис Верховного суда не возник бы, что ситуация с рабочими не была бы такой острой, что возможность войны с участием США была бы невероятно далекой, что демократическая и республиканская партии исчезли бы, и что мы могли бы мирно заниматься своими делами или укреплять свои отношения с окружающей средой вокруг нас.
Возможно, это просто мои фантазии. Но я трезво спрашиваю, почему если мы должны иметь принципы, многие из них должны быть такими жестокими в своей материальной выгоде, и так плохо выбраны для того, что происходит в реальном мире сейчас? Я думаю, что один важный ответ можно найти в структуре языка, который мы используем.
→law which achieves a desirable result in human terms by an inexact use of legal concepts arouses more criticism from legal scholars than a court which achieves a calamitous result in a learned way. The struggle to formulate principles which are sound, systematic, and consistent often leads to the building of utopias by reformers and to the defence of abuses by conservatives. An engineer, on the other hand, is “able to give an adequate explanation of what is wrong with a bridge which falls without blaming the girders that collapsed because they did not have the moral stamina to stand the strain.”
Most people are kind and humane in ordinary situations. But when a given reform becomes entangled with their principles, many of them turn cruel. Arnold observes sardonically that from a strictly humanitarian point of view the best government is found in a modem hospital for the insane. Here principles are at a minimum. The aim of the doctors is to make the patients as comfortable as possible, consistent with the physical facilities at their disposal and the current science of medicine, regardless of the patients’ moral deserts. At this point we locate the principle which Arnold would substitute for many now in vogue: “The ideal that it is a good thing to make people comfortable if the means exist by which it can be done.”
The late Professor E. S. Robinson, of Yale, follows along a similar path. He notes in his Psychology and the Law four kinds of explanations which people give to justify their beliefs:
1. The impulsive: Much used by primitive man on the idea that any explanation was better than none.
2. The authoritarian: It is so because the good book, the King or the medicine man says it is so.
3. The rationalistic: It is so because I have reasoned it out in my head (on the left side of the triangle). The facts must fit this reasoning. If they do not, they are unimportant.
4. The scientific: “Here the standard of validity is found in a world of stubborn and irresistible fact which originates outside the thinking process, but which offers a constant discipline and obligation to the honest intellectual life.”
In dealing with the physical world the test of fact is generally accepted as supreme. In dealing with the world
Most people are kind and humane in ordinary situations. But when a given reform becomes entangled with their principles, many of them turn cruel. Arnold observes sardonically that from a strictly humanitarian point of view the best government is found in a modem hospital for the insane. Here principles are at a minimum. The aim of the doctors is to make the patients as comfortable as possible, consistent with the physical facilities at their disposal and the current science of medicine, regardless of the patients’ moral deserts. At this point we locate the principle which Arnold would substitute for many now in vogue: “The ideal that it is a good thing to make people comfortable if the means exist by which it can be done.”
The late Professor E. S. Robinson, of Yale, follows along a similar path. He notes in his Psychology and the Law four kinds of explanations which people give to justify their beliefs:
1. The impulsive: Much used by primitive man on the idea that any explanation was better than none.
2. The authoritarian: It is so because the good book, the King or the medicine man says it is so.
3. The rationalistic: It is so because I have reasoned it out in my head (on the left side of the triangle). The facts must fit this reasoning. If they do not, they are unimportant.
4. The scientific: “Here the standard of validity is found in a world of stubborn and irresistible fact which originates outside the thinking process, but which offers a constant discipline and obligation to the honest intellectual life.”
In dealing with the physical world the test of fact is generally accepted as supreme. In dealing with the world
0 который достигает желаемого результата человеческим языком путем неточного использования юридических концепций вызывает куда больше критики от ученых юристов чем суд, который достигает катастрофических результатов научным способом. Борьба за формулирование принципов, которые весомы, систематичны и состоятельны часто ведет к построению утопий реформаторами и к защите от обвинений консерваторов. Инженер, с другой стороны "может дать адекватное объяснение тому, что не так с мостом, который упал, не обвиняя при этом балки, которые рухнули, потому что им не хватило моральной стойкости для того, чтобы выдержать напряжение".
Большинство людей добры и гуманны в обычных ситуациях. Но когда проводимая реформа идет вразрез с их принципами, многие из них становятся жестокими. Арнольд язвительно заметил, что со строго гуманитарной точки зрения лучшее правительство можно найти в современной больнице для душевнобольных. Здесь принципы минимальны. Целью докторов является заставить пациентов чувствовать себя настолько комфортно, насколько это возможно, в соответствии с материально-технической базой, имеющейся в их распоряжении и текущим научным уровнем в медицине, независимо от моральной опустошенности пациентов. Здесь мы определяем принцип, которым Арнольд заменил бы многие те, которые сейчас в моде: "Идея в том, что это хорошо - заставлять людей чувствовать себя комфортно, если существуют средства, с помощью которых это может быть сделано".
Позднее, профессор Робинсон из Йеля, пошел по тому же самому пути. Он отметил в своей книге "Психология и закон" четыре типа объяснений, которые люди дают, чтобы оправдать свою веру:
1. Импульсивный: В основном используется примитивными людьми, которые руководствуются идеей, что любые объяснения лучше, чем никакого.
2. Авторитарный: Это так, потому что в хорошей книге говорится, Король или медицинский работник сказали, что это так.
3. Рациональный: Это так, потому что я сделал такой вывод у себя в голове (с левой стороны треугольника). Факты должны подходить под это объяснение. Если они не подходят, то они не важны.
4. Научный: "Здесь стандартные действия находятся в мире упрямых и непреодолимых фактов, которые происходят вне мыслительного процесса, но которые предлагают постоянную дисциплину и обязательства для честной интеллектуальной жизни".
Имея дело с физическим миром тестирование фактов обычно принимается как наиболее важное. Имея дело с миром
Большинство людей добры и гуманны в обычных ситуациях. Но когда проводимая реформа идет вразрез с их принципами, многие из них становятся жестокими. Арнольд язвительно заметил, что со строго гуманитарной точки зрения лучшее правительство можно найти в современной больнице для душевнобольных. Здесь принципы минимальны. Целью докторов является заставить пациентов чувствовать себя настолько комфортно, насколько это возможно, в соответствии с материально-технической базой, имеющейся в их распоряжении и текущим научным уровнем в медицине, независимо от моральной опустошенности пациентов. Здесь мы определяем принцип, которым Арнольд заменил бы многие те, которые сейчас в моде: "Идея в том, что это хорошо - заставлять людей чувствовать себя комфортно, если существуют средства, с помощью которых это может быть сделано".
Позднее, профессор Робинсон из Йеля, пошел по тому же самому пути. Он отметил в своей книге "Психология и закон" четыре типа объяснений, которые люди дают, чтобы оправдать свою веру:
1. Импульсивный: В основном используется примитивными людьми, которые руководствуются идеей, что любые объяснения лучше, чем никакого.
2. Авторитарный: Это так, потому что в хорошей книге говорится, Король или медицинский работник сказали, что это так.
3. Рациональный: Это так, потому что я сделал такой вывод у себя в голове (с левой стороны треугольника). Факты должны подходить под это объяснение. Если они не подходят, то они не важны.
4. Научный: "Здесь стандартные действия находятся в мире упрямых и непреодолимых фактов, которые происходят вне мыслительного процесса, но которые предлагают постоянную дисциплину и обязательства для честной интеллектуальной жизни".
Имея дело с физическим миром тестирование фактов обычно принимается как наиболее важное. Имея дело с миром
→frontier closed. The divinity of the Constitution was unheard of when the Constitution was drafted and for many years thereafter. The widespread canonization of the document has come in the last few generations. The human-nature principle was laid down before recent work in biology, psychology, and anthropology made it irrelevant. And so it goes.
Principles change from time to time, but normally lag far behind changes in the facts of the outside world. Men are doing things they do not believe in some decades ahead of believing in them. Many of us are now using oaths and swear words but think it wrong to do so. A generation hence, blasphemy will probably be merely a bore, with no moral principle involved. To-day government provides work and money for the unemployed. This contravenes the principle of government interference and is regarded in high quarters as a lamentable necessity. A few years hence it will almost certainly be accepted as sound theory.
In semantic terms, a principle is a judgment involving high-order abstractions, normally without referents, difficult to test by experiment or operation, revered for itself as such. Some principles appear to make life more tolerable; a greater number have the opposite effect. By intoning principles, and particularly by saying that the application of this great ideal hurts me more than it docs you, one can perform many unkind acts with a clear conscience. When we believe in the Malthusian explanation of the slums (the “law” of population growth makes them inevitable), slums cease to trouble us. When we believe that the highest good is a balanced budget, the misery of those cut from relief rolls is a secondary matter. When we are convinced that any worthy man can get a job, unemployment can be disregarded and measures to alleviate it can be opposed.
A hypocritical person can use principles as smoke screens to further persona] ends, but a sincere person often follows them blindly for their own sake, regardless of individual gains or losses. Thus some employers who are opposed to labour unions on principle are prepared to lose millions of dollars rather than sully their ideals. What they реrsonally lose, society, they hope, will some day gain.
Principles are often tangled up in practical application.
Principles change from time to time, but normally lag far behind changes in the facts of the outside world. Men are doing things they do not believe in some decades ahead of believing in them. Many of us are now using oaths and swear words but think it wrong to do so. A generation hence, blasphemy will probably be merely a bore, with no moral principle involved. To-day government provides work and money for the unemployed. This contravenes the principle of government interference and is regarded in high quarters as a lamentable necessity. A few years hence it will almost certainly be accepted as sound theory.
In semantic terms, a principle is a judgment involving high-order abstractions, normally without referents, difficult to test by experiment or operation, revered for itself as such. Some principles appear to make life more tolerable; a greater number have the opposite effect. By intoning principles, and particularly by saying that the application of this great ideal hurts me more than it docs you, one can perform many unkind acts with a clear conscience. When we believe in the Malthusian explanation of the slums (the “law” of population growth makes them inevitable), slums cease to trouble us. When we believe that the highest good is a balanced budget, the misery of those cut from relief rolls is a secondary matter. When we are convinced that any worthy man can get a job, unemployment can be disregarded and measures to alleviate it can be opposed.
A hypocritical person can use principles as smoke screens to further persona] ends, but a sincere person often follows them blindly for their own sake, regardless of individual gains or losses. Thus some employers who are opposed to labour unions on principle are prepared to lose millions of dollars rather than sully their ideals. What they реrsonally lose, society, they hope, will some day gain.
Principles are often tangled up in practical application.
0 закрылась граница.Божественность Конституции была неизвестна, когда был составлен ее проект и многие последующие годы. Распространенная канонизация документа появилась у последних нескольких поколений. Принцип человеческой природы был заложен еще до появления недавних работ по биологии, психологии и антропологии, которые сделали его неприменимым. И так и продолжается.
Принципы меняются время от времени, но обычно очень запаздывает за фактами внешнего мира. Люди делают вещи, в которые они не верили несколько десятилетий до того, прежде чем поверить. Поколение в этом контексте, богохульство будет вероятно просто скучным, у которого не будет никаких моральных принципов. Сегодняшнее правительство обеспечивает работой и деньгами безработных. Это оспаривает принцип вмешательства правительства и к нему относятся по большей части как к досадной необходимости. Таким образом несколько лет это будет почти наверняка приниматься за теорию.
Говоря языком семантики, принцип - это суждение, вовлекающее абстракции высшего порядка, обычно без референтов, которые трудно проверить опытным путем или действием, почитаемое просто за само себя, как таковое.Некоторые принципы кажется делают жизнь более сносной; гораздо большее количество имеет противоположный эффект. Провозглашая принципы, по правде говоря, это применение высших идеалов ранит меня больше, чем вас, можно совершать многие жестокие действия с полным осознанием этого. Когда мы верим в Мальтузианскую теорию трущоб ("закон" роста населения, который делает это неизбежным), трущобы перестают волновать нас. Когда мы верим в то, что высшее благо - это сбалансированный бюджет, горе тех, кто отрезан от облегчения воспринимается как что то второстепенное. Когда мы убеждены в том, что каждый стоящий человек может найти себе работу, безработица может остаться без внимания и принятие мер для ее уменьшения могут быть отвергнуты.
Гипотетически человек может использовать принципы как дымовая завеса для дальнейшего конца личности, но искренняя личность часто следует за ними слепо для них самих, не обращая внимания на личные приобретения или потери. Таким образом некоторые работодатели, которые противостоят профсоюзам в их принципах, готовы терять миллионы долларов вместо того, чтобы очернить свои идеалы. То, что они лично теряют общество, они надеются, что когда-нибудь вновь обретут. Принципы часто ошибочно применяют на практике.
Принципы меняются время от времени, но обычно очень запаздывает за фактами внешнего мира. Люди делают вещи, в которые они не верили несколько десятилетий до того, прежде чем поверить. Поколение в этом контексте, богохульство будет вероятно просто скучным, у которого не будет никаких моральных принципов. Сегодняшнее правительство обеспечивает работой и деньгами безработных. Это оспаривает принцип вмешательства правительства и к нему относятся по большей части как к досадной необходимости. Таким образом несколько лет это будет почти наверняка приниматься за теорию.
Говоря языком семантики, принцип - это суждение, вовлекающее абстракции высшего порядка, обычно без референтов, которые трудно проверить опытным путем или действием, почитаемое просто за само себя, как таковое.Некоторые принципы кажется делают жизнь более сносной; гораздо большее количество имеет противоположный эффект. Провозглашая принципы, по правде говоря, это применение высших идеалов ранит меня больше, чем вас, можно совершать многие жестокие действия с полным осознанием этого. Когда мы верим в Мальтузианскую теорию трущоб ("закон" роста населения, который делает это неизбежным), трущобы перестают волновать нас. Когда мы верим в то, что высшее благо - это сбалансированный бюджет, горе тех, кто отрезан от облегчения воспринимается как что то второстепенное. Когда мы убеждены в том, что каждый стоящий человек может найти себе работу, безработица может остаться без внимания и принятие мер для ее уменьшения могут быть отвергнуты.
Гипотетически человек может использовать принципы как дымовая завеса для дальнейшего конца личности, но искренняя личность часто следует за ними слепо для них самих, не обращая внимания на личные приобретения или потери. Таким образом некоторые работодатели, которые противостоят профсоюзам в их принципах, готовы терять миллионы долларов вместо того, чтобы очернить свои идеалы. То, что они лично теряют общество, они надеются, что когда-нибудь вновь обретут. Принципы часто ошибочно применяют на практике.
→often multivalued, and can take as many values as there are contexts.
ARNOLD AND ROBINSON
Thurman W. Arnold, in his book The Symbols of Government, makes an important and entertaining application of semantic theory. His “symbols” apply not to specific words, but to the principles, ideals, dogmas, mostly verbal, which men carry around in their heads. In order to avoid confusion with the more rigorous “symbols” of Ogden and Richards, I shall use “principles” in discussing Arnold. A job lot of American principles to-day includes:
Democracy is the best form of government.
Governments are by nature corrupt and inefficient.
A worthy man can always get a job.
Pecuniary thrift is a sterling virtue.
Laziness is a vice.
The Constitution is a divinely inspired document.
Private property is a sacred right.
You can’t change human nature.
Principles provide standard rules for judgment and for conduct. Instead of investigating the facts of a situation, one claps a principle upon it. If the principle happens to fit the facts, it may be a useful timesaver. If it is based on facts of a bygone age, its application to new facts and new conditions may be ridiculous or disastrous. Principles often make sense at the time of their origination—although the Aryan myths which the Nazis are now formulating into principles make no sense at all. The trouble is that after adoption, people begin to regard them as eternal, good for any situation, anywhere, at any time.
Taking the job lot listed above, we note that the dogma about the inefficiency of governments probably originated with the English economists around 1820, and ceased to have much relation to the facts after the very efficient British Civil Service was inaugurated in the i870's. The principles about the worthy man and his job, the beauties of thrift, and the vices of laziness squared with the facts so long as America was a nation of pioneers. The principles began to be inapplicable in the Eastern section of the country after 1850 and in the West after 1900, when the
ARNOLD AND ROBINSON
Thurman W. Arnold, in his book The Symbols of Government, makes an important and entertaining application of semantic theory. His “symbols” apply not to specific words, but to the principles, ideals, dogmas, mostly verbal, which men carry around in their heads. In order to avoid confusion with the more rigorous “symbols” of Ogden and Richards, I shall use “principles” in discussing Arnold. A job lot of American principles to-day includes:
Democracy is the best form of government.
Governments are by nature corrupt and inefficient.
A worthy man can always get a job.
Pecuniary thrift is a sterling virtue.
Laziness is a vice.
The Constitution is a divinely inspired document.
Private property is a sacred right.
You can’t change human nature.
Principles provide standard rules for judgment and for conduct. Instead of investigating the facts of a situation, one claps a principle upon it. If the principle happens to fit the facts, it may be a useful timesaver. If it is based on facts of a bygone age, its application to new facts and new conditions may be ridiculous or disastrous. Principles often make sense at the time of their origination—although the Aryan myths which the Nazis are now formulating into principles make no sense at all. The trouble is that after adoption, people begin to regard them as eternal, good for any situation, anywhere, at any time.
Taking the job lot listed above, we note that the dogma about the inefficiency of governments probably originated with the English economists around 1820, and ceased to have much relation to the facts after the very efficient British Civil Service was inaugurated in the i870's. The principles about the worthy man and his job, the beauties of thrift, and the vices of laziness squared with the facts so long as America was a nation of pioneers. The principles began to be inapplicable in the Eastern section of the country after 1850 and in the West after 1900, when the
0 часто многозначны и могут принимать столько значений, сколько есть контекстов.
АРНОЛЬД И РОБИНСОН
Арнольд Турман в своей книге "Символика правительства" делает важное и интересное применение семантической теории. Его "символы" применяются не к конкретным слова, а к принципам, идеалам, догмам, в основном вербальным, которые человек может держать у себя в голове. Для того, чтобы избежать путаницы с более строгими "символами" Огдена и Ричардса, я буду использовать слово "принципы" говоря об Арнольде. Кипа американских принципов сегодня включает:
Демократия - это лучшая форма правления.
Правительство по натуре своей коррумпировано и неэффективно.
Стоящий человек всегда может найти себе работу.
Материальная экономия - это отличное качество.
Лень - это порок.
Конституция - это боговдохновенный документ.
Частная собственность - это священное право.
Ты не можешь изменить природу человека.
Принципы обеспечивают стандартными правилами для суждения и для осуществления. Вместо того, чтобы исследовать факты ситуации, люди просто накладывают на нее принципы. Если принцип подходит под факты, то это будет очень удобно для того, чтобы сберечь время. Если они основываются на фактах прошедших лет, его применение к новым фактам и новым условиям может быть нелепым или разрушительным. Принципы часто имеют смысл лишь только в эпоху своего происхождения - хотя арийские мифы, которые нацисты сейчас формулируют в принципы, совсем не имеют смысла. Беда в том, что после усваивания, люди начинают относится к ним как к вечным, подходящим для любой ситуации, где угодно и когда угодн.
Говоря о кипе, упомянутой выше, мы замечаем, что догма насчет неэффективности правительства вероятно впервые была упомянута английскими экономистами где-то в 1820 г. и перестала иметь слишком тесное отношение к фактам после того, как в 1870 г. была учреждена Британская Госслужба. Принципы о стоящем человеке и его работе, красотам экономии и порока лени очерчены фактами начиная с тех пор, когда Америка была еще нацией первопроходцев. Принципы стали неприменимы в восточной части страны после 1850 г. и на западе после 1900, когда
АРНОЛЬД И РОБИНСОН
Арнольд Турман в своей книге "Символика правительства" делает важное и интересное применение семантической теории. Его "символы" применяются не к конкретным слова, а к принципам, идеалам, догмам, в основном вербальным, которые человек может держать у себя в голове. Для того, чтобы избежать путаницы с более строгими "символами" Огдена и Ричардса, я буду использовать слово "принципы" говоря об Арнольде. Кипа американских принципов сегодня включает:
Демократия - это лучшая форма правления.
Правительство по натуре своей коррумпировано и неэффективно.
Стоящий человек всегда может найти себе работу.
Материальная экономия - это отличное качество.
Лень - это порок.
Конституция - это боговдохновенный документ.
Частная собственность - это священное право.
Ты не можешь изменить природу человека.
Принципы обеспечивают стандартными правилами для суждения и для осуществления. Вместо того, чтобы исследовать факты ситуации, люди просто накладывают на нее принципы. Если принцип подходит под факты, то это будет очень удобно для того, чтобы сберечь время. Если они основываются на фактах прошедших лет, его применение к новым фактам и новым условиям может быть нелепым или разрушительным. Принципы часто имеют смысл лишь только в эпоху своего происхождения - хотя арийские мифы, которые нацисты сейчас формулируют в принципы, совсем не имеют смысла. Беда в том, что после усваивания, люди начинают относится к ним как к вечным, подходящим для любой ситуации, где угодно и когда угодн.
Говоря о кипе, упомянутой выше, мы замечаем, что догма насчет неэффективности правительства вероятно впервые была упомянута английскими экономистами где-то в 1820 г. и перестала иметь слишком тесное отношение к фактам после того, как в 1870 г. была учреждена Британская Госслужба. Принципы о стоящем человеке и его работе, красотам экономии и порока лени очерчены фактами начиная с тех пор, когда Америка была еще нацией первопроходцев. Принципы стали неприменимы в восточной части страны после 1850 г. и на западе после 1900, когда
→place in which to find it. Look to the context, the order and the relation in which the word is being actively employed. No word in isolation can be judged correct or incorrect, beautiful or ugly, or anything else that matters, any more than a single musical note can be judged except in relation to a melody, a composition, or at least a chord. Without context the word may be written “blab.” By long association we come to like the sound of certain words, but try them on a Chinese gentleman. “Through caverns measureless to man" is a fine, ringing line of poetry. Now take the same five words and jumble the order: “measureless man caverns to through.” Ugly and irritating.
Publishers and theatrical producers are frequently guilty of performing word magic by tearing a phrase from a reviewer’s context and using it in a blurb. The reviewer, for example, says, “This book is a beautiful example of how to confuse the reader.” Next morning the Star-Tribune appears with an advertisement on the book page with a streamhead: “Beautiful example. . . . Q. K. Hokus.” Yet in this case I doubt if the publisher would legally be held guilty of fraudulent practice. He has misrepresented in fact, but so confident are judges and the rest of us that words have meaning in themselves that simply proving Mr. Hokus did say “beautiful example”—which he did— would probably constitute adequate defence.
Abstract terms are especially subject to change in meaning as context changes. At a later point we shall note how the meaning of “commerce” has altered since 1787, when the famous Commerce Clause was written into the Constitution. Yet we seek for a fabulous consistency, and we regard a shift in meaning as a flaw, a regrettable accident, rather than as a virtue. The remedy is not to resist such changes, but to follow them gladly, proud of the flexibility of speech. Widely adopted, says Richards, this remedy would be like the introduction of Arabic numerals where Roman had prevailed. (Try to divide MLXXIV by CXVI in those symbols.) It might inaugurate a new era of human understanding and cooperation. The one-proper-meaning superstition stands glumly in the road. Words are not one-valued; they are
Publishers and theatrical producers are frequently guilty of performing word magic by tearing a phrase from a reviewer’s context and using it in a blurb. The reviewer, for example, says, “This book is a beautiful example of how to confuse the reader.” Next morning the Star-Tribune appears with an advertisement on the book page with a streamhead: “Beautiful example. . . . Q. K. Hokus.” Yet in this case I doubt if the publisher would legally be held guilty of fraudulent practice. He has misrepresented in fact, but so confident are judges and the rest of us that words have meaning in themselves that simply proving Mr. Hokus did say “beautiful example”—which he did— would probably constitute adequate defence.
Abstract terms are especially subject to change in meaning as context changes. At a later point we shall note how the meaning of “commerce” has altered since 1787, when the famous Commerce Clause was written into the Constitution. Yet we seek for a fabulous consistency, and we regard a shift in meaning as a flaw, a regrettable accident, rather than as a virtue. The remedy is not to resist such changes, but to follow them gladly, proud of the flexibility of speech. Widely adopted, says Richards, this remedy would be like the introduction of Arabic numerals where Roman had prevailed. (Try to divide MLXXIV by CXVI in those symbols.) It might inaugurate a new era of human understanding and cooperation. The one-proper-meaning superstition stands glumly in the road. Words are not one-valued; they are
0 в котором его можно найти. Смотрите в контекст, порядок и отношения, в которых слова активно используются. Ни об одном слове в отрыве от контекста нельзя судить как о правильном или неправильном, красивом или уродливом, или еще что-нибудь в таком духе, также как и об одной ноте нельзя судить кроме как в мелодии, композиции или хотя бы аккорде. Вне контекста вместо слова можно писать "бла". Путем длинных ассоциаций мы воспринимаем звук определенных слов, но попробуйте их на китайце. "Через пещеры, безграничные для человека" - прекрасно, звенящая поэзия. Сейчас возьмем те же пять слов и поставим их в другом порядке: "безграничный человек пещеры через". Уродливо и раздражающе.
Издатели и театральные продюсеры зачастую виновны в том, что они представляют магию слов вырывая фразу из контекста критика и используют из в рекламе. Критик, предположим, говорит, "Эта книга - великолепный примет того, как можно смутить писателя". На следующее утро в "Стар Трибьюн" появляется объявление о книге с заголовком: "Великолепный пример... К.К. Хокус". Сомневаюсь, что в этом случае издатель законно несет вину за уродливость текста. На самом деле ему все это неправильно представили, но судьи и все остальные из нас так уверены в том, что слова имеют значение сами по себе, что просто уверены в том, что мистер Хокус сказал "великолепный пример" - который он сделал" - вероятно составит адекватную защиту.
Абстрактные термины особенно служат для того, чтобы менять значение в контексте. На более поздней точке мы заметим, как значение "коммерция" видоизменилось с 1787 г., когда знаменитый "Пункт о урегулировании торговли" появился в конституции. И все же мы ищем вымышленную логичность, и мы относимся к изменению значения как к дефекту, к досадной случайности, а не как к преимуществу. Исцеление не в том, чтобы противостоять таким изменения, а в том, чтобы радостно следовать за ними, гордясь гибкостью речи. При широком применении, говорит Ричардс, это исцеление будет чем-то вроде попытки представить арабские цифры там, где в основном используются римские. (попробуйте разделить MLXXIV на CXVI в этих символах). Этим может быть ознаменована новая эра человеческого понимания и сотрудничества. Преклонение перед одним основным значением печально стоит у обочины. Слова не однозначны, они
Издатели и театральные продюсеры зачастую виновны в том, что они представляют магию слов вырывая фразу из контекста критика и используют из в рекламе. Критик, предположим, говорит, "Эта книга - великолепный примет того, как можно смутить писателя". На следующее утро в "Стар Трибьюн" появляется объявление о книге с заголовком: "Великолепный пример... К.К. Хокус". Сомневаюсь, что в этом случае издатель законно несет вину за уродливость текста. На самом деле ему все это неправильно представили, но судьи и все остальные из нас так уверены в том, что слова имеют значение сами по себе, что просто уверены в том, что мистер Хокус сказал "великолепный пример" - который он сделал" - вероятно составит адекватную защиту.
Абстрактные термины особенно служат для того, чтобы менять значение в контексте. На более поздней точке мы заметим, как значение "коммерция" видоизменилось с 1787 г., когда знаменитый "Пункт о урегулировании торговли" появился в конституции. И все же мы ищем вымышленную логичность, и мы относимся к изменению значения как к дефекту, к досадной случайности, а не как к преимуществу. Исцеление не в том, чтобы противостоять таким изменения, а в том, чтобы радостно следовать за ними, гордясь гибкостью речи. При широком применении, говорит Ричардс, это исцеление будет чем-то вроде попытки представить арабские цифры там, где в основном используются римские. (попробуйте разделить MLXXIV на CXVI в этих символах). Этим может быть ознаменована новая эра человеческого понимания и сотрудничества. Преклонение перед одним основным значением печально стоит у обочины. Слова не однозначны, они
→verse unless they knew who wrote it? . . . Which puts us in mind of Shaw’s outraged critics in Fanny's First Play.
In The Philosophy of Rhetoric (an unfortunate tide in my opinion), Richards amplifies with great clarity certain aspects of semantics. The studies of rhetoric and grammar assume that words have definite, one-valued meanings. But most words as they pass from context to context change their meanings, and in many different ways. It is their duty and their service to us to do so. We recall Malinowski’s phrase “context of situation,” and his inability to understand the words of a primitive people until he had shared their life. A major cause of communication failure is the one-proper-meaning superstition, to wit, that a word has meaning of its own independent of its use, and controlling its use. As a matter of fact, a word has similar meaning only in a similar context. Here are four statements employing the word “fat”:
1. She is a fat girl.
2. You have a fat chance of winning that race.
3. The fat is in the fire.
4. Below the skin of all mammals is a layer of fat.
Comment is unnecessary as to the clastic nature of “fat," or of many words. “What a word means is the missing parts of the contexts from which it draws its delegated efficacy."
Take the statement: “The ------ swooped out of the sky
and taxied to the hangar. "Here the context is incomplete, but it indicates the word “airplane” so clearly that we hardly need to use the label. The image comes without the word.
The one-proper-meaning superstition is made worse by written words, because on the page they appear with white spaces between them, setting them off as separate and unique. Spoken words run more together, and a statement or a sentence is evaluated as a whole and the context more readily grasped. The avalanche of printed words grows heavier year by year, and the offsetting blast of words from radio loud-speakers has its own disadvantages. “The view that meanings belong to words in their own right is a branch of sorcery, a relic of the magical theory of names.”
We point to the dictionary as the conclusive arbiter of meaning. More magic. The dictionary is almost the last
In The Philosophy of Rhetoric (an unfortunate tide in my opinion), Richards amplifies with great clarity certain aspects of semantics. The studies of rhetoric and grammar assume that words have definite, one-valued meanings. But most words as they pass from context to context change their meanings, and in many different ways. It is their duty and their service to us to do so. We recall Malinowski’s phrase “context of situation,” and his inability to understand the words of a primitive people until he had shared their life. A major cause of communication failure is the one-proper-meaning superstition, to wit, that a word has meaning of its own independent of its use, and controlling its use. As a matter of fact, a word has similar meaning only in a similar context. Here are four statements employing the word “fat”:
1. She is a fat girl.
2. You have a fat chance of winning that race.
3. The fat is in the fire.
4. Below the skin of all mammals is a layer of fat.
Comment is unnecessary as to the clastic nature of “fat," or of many words. “What a word means is the missing parts of the contexts from which it draws its delegated efficacy."
Take the statement: “The ------ swooped out of the sky
and taxied to the hangar. "Here the context is incomplete, but it indicates the word “airplane” so clearly that we hardly need to use the label. The image comes without the word.
The one-proper-meaning superstition is made worse by written words, because on the page they appear with white spaces between them, setting them off as separate and unique. Spoken words run more together, and a statement or a sentence is evaluated as a whole and the context more readily grasped. The avalanche of printed words grows heavier year by year, and the offsetting blast of words from radio loud-speakers has its own disadvantages. “The view that meanings belong to words in their own right is a branch of sorcery, a relic of the magical theory of names.”
We point to the dictionary as the conclusive arbiter of meaning. More magic. The dictionary is almost the last
0 стих до тех пор, пока они не будут знать, кто его написал?.... Что врезается нам в память из гневной критики Шоу в первой пьесе Фанни.
В философии риторики (неудачная приведенный по-моему), Ричардс явно усиливает определенные аспекты семантики. Изучение риторики и грамматики предполагает, что слова имеют определенное, однозначное значение. Но большинство слов меняют свое значение от контекста к контексту различными способами. Это их обязанность и их услуги, предоставляемые нам, делать это. Мы вспоминаем фразу Малиновски "контекст ситуации" и его невозможность понимать слова первобытных людей до тех пор, пока он не пожил их жизнью. Основная причина коммуникативного провала - это предубеждение против одного прямого значения, а именно, что слово имеет свое собственное значение, не зависящее от того, как его используют. В действительности, слова имеют схожее значение только в схожем контексте. Вот четыре утверждения, содержащие слово "толстый".(анг. fat)
1. Она толстая девочка.
2. У тебя есть жирные шансы выиграть эту гонку.
3. Дело сделано (букв. перевод жир в огне)
4. Под кожей всех млекопитающих есть жировая прослойка.
Нет необходимости комментировать, где слово "жирный" в классическом значении, а где в составе других слов. "То, что означает слово - это отсутствующая часть контекста, из которого вытекает значение".
Предрассудок об одном прямом значении слова еще больше усугубляется письменными словами, потому что на бумаге они появляются с пробелами между ними, что делает их отдельными и уникальными. Сказанные слова звучат более слитными, и утверждение или предложение воспринимаются как одно целое и контекст становится более читаемым. Лавина печатных слов становится все больше и больше год от года, и противостоящий ему поток слов из радио громкоговорителей тоже имеет свои недостатки. "Точка зрения о том, что значения принадлежат словам по их праву является своего рода колдовством, остатками магической теории имен". Мы указываем на словарь как на неоспоримого арбитра значения. Словарь - это почти последнее место
В философии риторики (неудачная приведенный по-моему), Ричардс явно усиливает определенные аспекты семантики. Изучение риторики и грамматики предполагает, что слова имеют определенное, однозначное значение. Но большинство слов меняют свое значение от контекста к контексту различными способами. Это их обязанность и их услуги, предоставляемые нам, делать это. Мы вспоминаем фразу Малиновски "контекст ситуации" и его невозможность понимать слова первобытных людей до тех пор, пока он не пожил их жизнью. Основная причина коммуникативного провала - это предубеждение против одного прямого значения, а именно, что слово имеет свое собственное значение, не зависящее от того, как его используют. В действительности, слова имеют схожее значение только в схожем контексте. Вот четыре утверждения, содержащие слово "толстый".(анг. fat)
1. Она толстая девочка.
2. У тебя есть жирные шансы выиграть эту гонку.
3. Дело сделано (букв. перевод жир в огне)
4. Под кожей всех млекопитающих есть жировая прослойка.
Нет необходимости комментировать, где слово "жирный" в классическом значении, а где в составе других слов. "То, что означает слово - это отсутствующая часть контекста, из которого вытекает значение".
Предрассудок об одном прямом значении слова еще больше усугубляется письменными словами, потому что на бумаге они появляются с пробелами между ними, что делает их отдельными и уникальными. Сказанные слова звучат более слитными, и утверждение или предложение воспринимаются как одно целое и контекст становится более читаемым. Лавина печатных слов становится все больше и больше год от года, и противостоящий ему поток слов из радио громкоговорителей тоже имеет свои недостатки. "Точка зрения о том, что значения принадлежат словам по их праву является своего рода колдовством, остатками магической теории имен". Мы указываем на словарь как на неоспоримого арбитра значения. Словарь - это почти последнее место
→enable the philosopher to discuss more important matters than his own or his colleagues' peculiarities of expression.”
When we define a word, we reach for the dictionary and substitute another symbol for the same referent. A “sofa” is also called a “lounge.” When we define a thing, we describe its characteristics: “This sofa to which I refer is five feet long, three feet broad, made of oak, covered with soft pillows coloured green.” The sofa as an object apprehended by the senses is below the verbal level, and the process of description is very different from defining a word by giving a synonym for it.
The Meaning of Meaning was first published in England in 1923. There have been several revised editions, the latest in 1936. С. K. Ogden has devoted many years in the interim to the formulation of Basic English, an international language now displacing such synthetic languages as Esperanto. Eight hundred and fifty English words and five simple rules do the work of 20,000 words. By combining ten fundamental operations of physics with twenty directions of geometry, Ogden got rid of 4,000 English verbs. A bright student can learn Basic in a few weeks, and for that quarter of mankind (half a billion Adams) which already speaks English, only a little polishing is necessary. If Basic becomes general, not only will communication be aided, but one of the reasons for wars will be lessened. It is harder to hate “foreigners” who speak one’s language.
Meanwhile I. A. Richards has been extending the concepts first announced in The Meaning of Meaning in a series of books of his own. One interesting study deals with twelve anonymous poems sent to hundreds of students taking courses in literature in English and American colleges, inviting their detailed interpretations. One could not ask for a more sombre example of communication failure. These students, presumably at the forefront of our cultural heritage, differed fantastically in their ideas of what the poems meant—as a whole, or phrase by phrase— and in their evaluations of them. The same poem was extravagantly praised and bitterly condemned. What confused the young people above all was that authors’ names were omitted. How could they be expected to judge
When we define a word, we reach for the dictionary and substitute another symbol for the same referent. A “sofa” is also called a “lounge.” When we define a thing, we describe its characteristics: “This sofa to which I refer is five feet long, three feet broad, made of oak, covered with soft pillows coloured green.” The sofa as an object apprehended by the senses is below the verbal level, and the process of description is very different from defining a word by giving a synonym for it.
The Meaning of Meaning was first published in England in 1923. There have been several revised editions, the latest in 1936. С. K. Ogden has devoted many years in the interim to the formulation of Basic English, an international language now displacing such synthetic languages as Esperanto. Eight hundred and fifty English words and five simple rules do the work of 20,000 words. By combining ten fundamental operations of physics with twenty directions of geometry, Ogden got rid of 4,000 English verbs. A bright student can learn Basic in a few weeks, and for that quarter of mankind (half a billion Adams) which already speaks English, only a little polishing is necessary. If Basic becomes general, not only will communication be aided, but one of the reasons for wars will be lessened. It is harder to hate “foreigners” who speak one’s language.
Meanwhile I. A. Richards has been extending the concepts first announced in The Meaning of Meaning in a series of books of his own. One interesting study deals with twelve anonymous poems sent to hundreds of students taking courses in literature in English and American colleges, inviting their detailed interpretations. One could not ask for a more sombre example of communication failure. These students, presumably at the forefront of our cultural heritage, differed fantastically in their ideas of what the poems meant—as a whole, or phrase by phrase— and in their evaluations of them. The same poem was extravagantly praised and bitterly condemned. What confused the young people above all was that authors’ names were omitted. How could they be expected to judge
0 Позволяет философам обсуждать более важные вопросы, чем просто специфические выражения его и его коллег. Когда мы определяет слово, мы достаем словарь для того, чтобы подобрать другой символ для того же референта. "Диван" также называется "Софа". Когда мы определяем вещь, мы определяем ее характеристики: этот диван, о котором я говорю, пять футов длиной, три фута шириной, он сделан из дуба, покрыт мягкими подушками, выкрашенными в зеленый цвет". Диван является объектом, воспринимаемым чувствами на вербальном уровне, и процесс описания очень отличается от определения слова синонимом. Значение значения впервые была опубликована в 1923 году. Потом было несколько исправленных изданий, последнее вышло в 1936. Огден посвятил много лет в этом временном промежутке формулированию основного английского, международного языка, который сейчас замещает такие искусственные языки как эсперанто. Восемьсот пятьдесят английских слов и пять простых правил превращаются в двадцать тысяч слов. Совместив десять фундаментальных физических действий с двадцатью направлениями геометрии, Огден избавился от 4000 английских глаголов. Умный студент может выучить Бейсик за несколько недель, а четверть человечества (пол миллиарда Адамов), которое уже говорит на английском, должно только отшлифовать свои знания. Если Бейсик станет общим, это поможет не только общению, но также будет исключена одна из причин возникновения войн. Гораздо сложнее ненавидеть "иностранца", который говорит с тобой на одном языке. Тем временем Ричардс расширил концепцию, впервые упомянутую в Значении значения, в серии его собственных книг. Одно интересное исследование проводилось с двенадцатью неизвестными стихотворениями, которые отсылались сотням студентов, изучающим литературу в английских и американских колледжах, предлагая им дать стихам свою собственную интерпретацию. Нельзя даже и представить более унылого провала коммуникации. Эти студенты по-видимому, находясь на передовой нашего культурного наследия, имели в голове совершенно другие идеи от того, что имели в виду поэты - в целом, или фраза за фразой - и и в их анализе. Тот же самый стих был излишне восхвален и ужасно забракован. Молодых людей смутило во всем этом то, что имена авторов были не указаны. Как можно было ожидать от них, что они будут судить
→for “capitalism” are hard but perhaps not impossible to locate. We shall try to find some in a later chapter. It is quite safe to say that few people to-day have similar referents for “capitalism,” and therefore most of the discussion about it is meaningless.
Experiences of individuals differ. Hence their images for high-order abstractions differ. It is accordingly wise in a discussion, say Ogden and Richards, to start with things to which one can point, simple referents with simple symbols, such as Adam1, that car there, that bank, this baseball game. Then ascend the abstraction ladder gingerly, pausing for frequent checks. It will save time and friction in the end.
The Meaning of Meaning sets forth certain canons for good language. Among them are the following:
1. One symbol stands for one and only one referent. The word “Rover” in any discussion stands for one particular dog. The referent may be complex, however, like "all Mongolian imbeciles,” “all income-tax papers in Connecticut.” Mathematical symbols have no specific referent, but can be manipulated through laws agreed upon to apply to any given set. We shall enlarge upon this important idea at a later point.
2. Symbols which can be substituted one for another symbolize the same reference, or thought. I am thinking about the same object whether I say “Hobie Baker” or “my yellow cat.”
3. The referent of a contracted symbol is the referent of that symbol expanded, as in the case of “mankind,” which we have already discussed. A contracted symbol is a short-cut tag, or an abstraction of a higher order.
4. A symbol refers to what it is actually used to refer to. It refers to what is in the speaker’s head, not to what good usage demands, or to what the hearer thinks it refers to. If I say “my yellow dog” by a slip of the tongue when I mean my cat, Hobie Baker is the referent, even if you quite naturally think I am talking about a dog. Needless to say, slips of the tongue may effectively block communication. If a shopgirl says, “The postman is bringing the book,” it is probably a magazine to which she refers, not a “book” as commonly known in other circles.
“Only such a set of canons,” observe our authors, “will
Experiences of individuals differ. Hence their images for high-order abstractions differ. It is accordingly wise in a discussion, say Ogden and Richards, to start with things to which one can point, simple referents with simple symbols, such as Adam1, that car there, that bank, this baseball game. Then ascend the abstraction ladder gingerly, pausing for frequent checks. It will save time and friction in the end.
The Meaning of Meaning sets forth certain canons for good language. Among them are the following:
1. One symbol stands for one and only one referent. The word “Rover” in any discussion stands for one particular dog. The referent may be complex, however, like "all Mongolian imbeciles,” “all income-tax papers in Connecticut.” Mathematical symbols have no specific referent, but can be manipulated through laws agreed upon to apply to any given set. We shall enlarge upon this important idea at a later point.
2. Symbols which can be substituted one for another symbolize the same reference, or thought. I am thinking about the same object whether I say “Hobie Baker” or “my yellow cat.”
3. The referent of a contracted symbol is the referent of that symbol expanded, as in the case of “mankind,” which we have already discussed. A contracted symbol is a short-cut tag, or an abstraction of a higher order.
4. A symbol refers to what it is actually used to refer to. It refers to what is in the speaker’s head, not to what good usage demands, or to what the hearer thinks it refers to. If I say “my yellow dog” by a slip of the tongue when I mean my cat, Hobie Baker is the referent, even if you quite naturally think I am talking about a dog. Needless to say, slips of the tongue may effectively block communication. If a shopgirl says, “The postman is bringing the book,” it is probably a magazine to which she refers, not a “book” as commonly known in other circles.
“Only such a set of canons,” observe our authors, “will
0 Для "капитализма" может быть и сложно, но возможно обнаружить. Мы попробуем найти несколько в следующей главе. Мы можем сказать, что некоторые современные люди имеют похожие референты для "капитализма", но тем не менее большинство дискуссий об этом бессмысленны. Опыт индивидов различен. Хотя их видение абстракций высшего порядка различается. Будет мудро в дискуссии, скажем Огдена и Ричардса, начать с вещей, на которые можно указать, простые референты с обычными символами, такие как Адам1, та машина там, то банк, этот бейсбольный матч. Затем подниматься по лестнице абстракций постепенно, останавливаюсь для частых проверок. Это сохранит время и ненужные действия в конце. Значение значения устанавливает четыре основных канона для хорошего языка. Среди них есть следующие:
1. Существует только один символ для одного референта. Слово "ровер" в любой дискуссии относится к одной определенной собаке. Хотя Референт может быть сложным, как "все монголы имбецилы", "все бумаги по налогам в Коннектикуте". Математические символы не имеют определенных референтов, но ими можно управлять руководствуясь законами, которые были оговорены к применению для каждого определенного набора. Позже мы расширим эту важную идею.
2. Символы, которые могут заместить друг друга, символизируют одного и того же референта или мысль. Я думаю об одном и том же объекте, когда говорю "хоби бэйкер" и "мой рыжий кот".
3. Референт обобщающего символа это референт того же символа, только расширенного, как в случае с "человечеством", который мы уже обсуждали. Обобщающий символ - это ярлык, или абстракций высшего порядка.
4. Символ относится к тому, к чему его привыкли относить. Он относится к тому, что у говорящего в голове, но не кто у, чего требует хорошее использование, или к чему как думает слушатель оно относится. Если я говорю "мой рыжий кот", используя язык, когда я имею в виду своего кота, хоби бэйкер является референтом, даже если вы в этот момент подумаете, что я говорю о собаке. Нет нужды говорить, что эта произнесенная моим языком фраза может полностью заблокировать коммуникацию. Если продавец говорит "почтальон нечет книгу", возможно она имеет в виду журнал, а не книгу, как привыкли говорить в других кругах.
"Только такой набор канонов", говорят авторы
1. Существует только один символ для одного референта. Слово "ровер" в любой дискуссии относится к одной определенной собаке. Хотя Референт может быть сложным, как "все монголы имбецилы", "все бумаги по налогам в Коннектикуте". Математические символы не имеют определенных референтов, но ими можно управлять руководствуясь законами, которые были оговорены к применению для каждого определенного набора. Позже мы расширим эту важную идею.
2. Символы, которые могут заместить друг друга, символизируют одного и того же референта или мысль. Я думаю об одном и том же объекте, когда говорю "хоби бэйкер" и "мой рыжий кот".
3. Референт обобщающего символа это референт того же символа, только расширенного, как в случае с "человечеством", который мы уже обсуждали. Обобщающий символ - это ярлык, или абстракций высшего порядка.
4. Символ относится к тому, к чему его привыкли относить. Он относится к тому, что у говорящего в голове, но не кто у, чего требует хорошее использование, или к чему как думает слушатель оно относится. Если я говорю "мой рыжий кот", используя язык, когда я имею в виду своего кота, хоби бэйкер является референтом, даже если вы в этот момент подумаете, что я говорю о собаке. Нет нужды говорить, что эта произнесенная моим языком фраза может полностью заблокировать коммуникацию. Если продавец говорит "почтальон нечет книгу", возможно она имеет в виду журнал, а не книгу, как привыкли говорить в других кругах.
"Только такой набор канонов", говорят авторы
→to about Adam2000000000. What can you say about such a vast collection of Adams? You can say that practically every one of them has two legs and ten fingers and a complicated cortex. You can say they all must eat, and maintain their bodies within certain limiting temperatures. You can probably say that every Adam abuses language, provided he talks at all. Characteristics, descriptive statements, inferences, which are a matter of common record about all Adams can be mentioned without doing violence to the term “mankind.” But you cannot say with real meaning, “Mankind is instinctively co-operative”; “Mankind is by nature warlike"; “Mankind is subject to the law of tooth and claw”; “Mankind is a spark of the Divine.” You cannot make such statements because many Adams, as physically observed, flatly contradict the dictum, or because no competent observations are on record. Yet how often in using the term have you completely overlooked the parade of Adams, a file of men, women, and children two billion strong which, if marching one foot apart, would stretch fifteen times around the equator? This is your referent. Too often I have forgotten it, and used “mankind” as a lever to promote a private concept of what I wanted men to do or be. There is no entity “mankind.” Call as briskly as you may, “Hey, Mankind, come here!” and not an Adam will answer.
For such terms as “the omnipotent” and “the eternal,” let us note again, there are no referents of any sort. Meaningful communication is impossible, however much the user of the term may draw peace or comfort from it. Practically all that one can say about “the sublime” is that it is “that essence which partakes of sublimity”— blab1 partakes of blab2—which is not especially rewarding. Or one can say “the sublime” means “the omnipotent.” Another blab. “Sublime” is a useful adjective to establish rough relations—a sublime view, a sublime wine; to be used sparingly for what one considers top-notch. The word derives from the Latin, connoting originally “ up to the lintel.”
Terms like “capitalism” are not so bodiless. They lie between “mankind,” with its observable parade of Adams, and “the sublime,” with nothing observable. Referents
For such terms as “the omnipotent” and “the eternal,” let us note again, there are no referents of any sort. Meaningful communication is impossible, however much the user of the term may draw peace or comfort from it. Practically all that one can say about “the sublime” is that it is “that essence which partakes of sublimity”— blab1 partakes of blab2—which is not especially rewarding. Or one can say “the sublime” means “the omnipotent.” Another blab. “Sublime” is a useful adjective to establish rough relations—a sublime view, a sublime wine; to be used sparingly for what one considers top-notch. The word derives from the Latin, connoting originally “ up to the lintel.”
Terms like “capitalism” are not so bodiless. They lie between “mankind,” with its observable parade of Adams, and “the sublime,” with nothing observable. Referents
0 - бла один использует Бла два, которое не является чем-то особенным. Можно сказать, что возвышенный - означает всемогущий. Очередное Бла. Возвышенный - это полезное прилагательное для установления прочных отношений - возвышенный вид, возвышенное вино; для использования его в сочетаниях для обозначения чего-то высококлассного. Слово произошло из латыни и изначально обозначало "до перемычки". Термины такие как "капитализм" не настолько бестелесны. Они находятся между "человечеством" , являющимся обозримом частью парада Адамов, и "возвышенным", где нет ничего обозримого. Референты
→to about Adam2000000000. What can you say about such a vast collection of Adams? You can say that practically every one of them has two legs and ten fingers and a complicated cortex. You can say they all must eat, and maintain their bodies within certain limiting temperatures. You can probably say that every Adam abuses language, provided he talks at all. Characteristics, descriptive statements, inferences, which are a matter of common record about all Adams can be mentioned without doing violence to the term “mankind.” But you cannot say with real meaning, “Mankind is instinctively co-operative”; “Mankind is by nature warlike"; “Mankind is subject to the law of tooth and claw”; “Mankind is a spark of the Divine.” You cannot make such statements because many Adams, as physically observed, flatly contradict the dictum, or because no competent observations are on record. Yet how often in using the term have you completely overlooked the parade of Adams, a file of men, women, and children two billion strong which, if marching one foot apart, would stretch fifteen times around the equator? This is your referent. Too often I have forgotten it, and used “mankind” as a lever to promote a private concept of what I wanted men to do or be. There is no entity “mankind.” Call as briskly as you may, “Hey, Mankind, come here!” and not an Adam will answer.
For such terms as “the omnipotent” and “the eternal,” let us note again, there are no referents of any sort. Meaningful communication is impossible, however much the user of the term may draw peace or comfort from it. Practically all that one can say about “the sublime” is that it is “that essence which partakes of sublimity”— blab1 partakes of blab2—which is not especially rewarding. Or one can say “the sublime” means “the omnipotent.” Another blab. “Sublime” is a useful adjective to establish rough relations—a sublime view, a sublime wine; to be used sparingly for what one considers top-notch. The word derives from the Latin, connoting originally “ up to the lintel.”
Terms like “capitalism” are not so bodiless. They lie between “mankind,” with its observable parade of Adams, and “the sublime,” with nothing observable. Referents
For such terms as “the omnipotent” and “the eternal,” let us note again, there are no referents of any sort. Meaningful communication is impossible, however much the user of the term may draw peace or comfort from it. Practically all that one can say about “the sublime” is that it is “that essence which partakes of sublimity”— blab1 partakes of blab2—which is not especially rewarding. Or one can say “the sublime” means “the omnipotent.” Another blab. “Sublime” is a useful adjective to establish rough relations—a sublime view, a sublime wine; to be used sparingly for what one considers top-notch. The word derives from the Latin, connoting originally “ up to the lintel.”
Terms like “capitalism” are not so bodiless. They lie between “mankind,” with its observable parade of Adams, and “the sublime,” with nothing observable. Referents
0 До Адама 2000000000. Что вы скажете о такой обширной коллекции Адамов? Вы можете сказать, что почти у каждого из них есть две ноги, десять пальце и полноценный головной мозг. Вы можете сказать, что все они должны есть, и что их тела должны находится в определенных ограниченных температурах. Вы, вероятно, можете сказать, что каждый Адам злоупотребляет языком, который был дан ему для того, чтобы говорить. Характеристики, описательное утверждение, заключение, которые являются общими в описании все Адамов, могут быть упомянуты без того, чтобы делать акцент на термине "человечество". Но вы не можете сказать этого без истинного смысла, "Человечество инстинктивно общается"; "Человечество по природе воинственно", "Человечество приучено к постоянной борьбе", "Человечество - это божья искра". Вы не можете делать подобные утверждения, потому что много Адамов, если смотреть на них физически, совершенно противоречат афоризму, или потому, что не было записано никаких адекватных исследований. Опять же, как часто используя термины вы вспоминаете о параде Адамов, файл мужчин, женщин и детей, два миллиарда который маршируют нога в ногу и могут 15 раз обернуться вокруг экватора? Это ваш референт. Слишком часто я забываю об этом, и используемое "человечество" в
→that you and I and college seniors expended good effort trying to understand this sort of thing. But the human mind is capable of a limited amount of concentration, and I doubt if anyone can think hard about abstract subjects for more than two hours a day. Five minutes’ serious thought about the eruption of eternity into time puts me under the table.
To make a statement is to symbolize a reference, to give a label to a thought. But a reference without a referent hangs in mid-air. No cat would be guilty of such nonsense. “The advance in knowledge is the increase in our power of referring to referents as they actually hang together.” The structural idea again.
Is a coin circular or elliptical? An observer at table level sees it as elliptical. An observer above the coin sees it as circular. What a problem for philosophers! The coin could keep a school of Heavy Thinkers busy for decades on the left side of the triangle, discussing the quality of the elliptical and the essence of the circular. By no manner of make-believe can we discuss the what of referents: What is a table? We can only discover the how. How does a table look? What are its characteristics? How do our senses experience it?
The point of every discussion is to find the referent. When it is found, emotional factors dissolve in mutual understanding. The participants are then starting from a similar foundation, talking about similar things. The disagreement, if it must arise, is grounded on a firm base. It is easier, of course, to find the referent for "oxygen” than to find referents, one or more, for “liberty” or “feudalism.” If referents for a high-order abstraction are impossible to find, further discussion is futile. If referents are difficult to locate, that is a bother. But they must be found.
We cannot escape from concrete referents by using abstract language. If we try to dodge the difficulty, our words become meaningless. We frequently use the abstraction “mankind.” What is the referent? Depending somewhat on the context, or the way we use “mankind,” the referent is every person who ever lived, or every living person, or a sample study of enough persons to warrant limited conclusions about all persons. On the basis of persons living to-day, the referents are Adam1, Adam2, Adam3, up
To make a statement is to symbolize a reference, to give a label to a thought. But a reference without a referent hangs in mid-air. No cat would be guilty of such nonsense. “The advance in knowledge is the increase in our power of referring to referents as they actually hang together.” The structural idea again.
Is a coin circular or elliptical? An observer at table level sees it as elliptical. An observer above the coin sees it as circular. What a problem for philosophers! The coin could keep a school of Heavy Thinkers busy for decades on the left side of the triangle, discussing the quality of the elliptical and the essence of the circular. By no manner of make-believe can we discuss the what of referents: What is a table? We can only discover the how. How does a table look? What are its characteristics? How do our senses experience it?
The point of every discussion is to find the referent. When it is found, emotional factors dissolve in mutual understanding. The participants are then starting from a similar foundation, talking about similar things. The disagreement, if it must arise, is grounded on a firm base. It is easier, of course, to find the referent for "oxygen” than to find referents, one or more, for “liberty” or “feudalism.” If referents for a high-order abstraction are impossible to find, further discussion is futile. If referents are difficult to locate, that is a bother. But they must be found.
We cannot escape from concrete referents by using abstract language. If we try to dodge the difficulty, our words become meaningless. We frequently use the abstraction “mankind.” What is the referent? Depending somewhat on the context, or the way we use “mankind,” the referent is every person who ever lived, or every living person, or a sample study of enough persons to warrant limited conclusions about all persons. On the basis of persons living to-day, the referents are Adam1, Adam2, Adam3, up
0 что ты и я, и студенты старших курсов продолжали попытки понять такого рода вещи. Но человеческий мозг имеет лишь ограниченное количество концентрации и я сомневаюсь, сможет ли кто-нибудь думать об абстрактных предметах больше двух часов в день. Пять минут серьезных мыслей о внедрении вечности во время загоняет меня под стол. Сделать утверждение - значит символизировать отсылку, повесить ярлык на мысль. Но отсылка без референта повисает в воздухе. Никто не будет нести ответственность за такую чепуху. "Преимущество знания заключается в том, чтобы увеличить силу отсылки к референтам и пони как правило сходятся вместе". Снова конструктивная идея.
Монета круглая или эллиптическая? Тот, кто смотрит на нее, лежащую на столе, она эллиптическая. Вот это проблема для философа! Монета могла бы занять школу глубокомыслящих философов на десятилетия с левой стороны треугольника, обсуждая качество эллиптического и сущность круглого. Никаким образом мы не можем обсудить сущность референтов: Что такое стол? Мы можем только узнать как. Как выглядит стол? Каковы его характеристики? Как ощущают это наши чувства.
Суть каждой дискуссии - найти референта. Когда он найдет эмоциональные факторы растворяются во взаимопонимании. Участники тогда начинают с одной основы, говоря об одних и тех же вещах. Несогласие. Оно может появиться, оно имеет твердую основу. Это, конечно, легче, найти референта для "кислорода", чем найти референта, одного или больше, для "свободы" или "феодализма". Если референт для абстракций высокого порядка не может быть найдет, дальнейшее обсуждение бесполезно. Если референта сложно обнаружить, это беспокоит. Но они должны быть найдены.
Мы не можем бежать от устойчивых референтов используя абстрактный язык. Если мы пытаемся увернуться от сложности, наши слова становятся бессмысленными. Мы часто используем абстрактное "человечество". Каков референт? В зависимости от того, что у нас в коре головного мозга, или в ситуации, в которой мы используем "человечество", референт - это каждый человек, который когда-либо жил, или каждый живущий человек, или простое изучений достаточного количества человек, для того чтобы гарантировать верное заключение обо всех людях. На основе ежедневной жизни человека, референтами являются Адам1, Адам2, Адам3,
Монета круглая или эллиптическая? Тот, кто смотрит на нее, лежащую на столе, она эллиптическая. Вот это проблема для философа! Монета могла бы занять школу глубокомыслящих философов на десятилетия с левой стороны треугольника, обсуждая качество эллиптического и сущность круглого. Никаким образом мы не можем обсудить сущность референтов: Что такое стол? Мы можем только узнать как. Как выглядит стол? Каковы его характеристики? Как ощущают это наши чувства.
Суть каждой дискуссии - найти референта. Когда он найдет эмоциональные факторы растворяются во взаимопонимании. Участники тогда начинают с одной основы, говоря об одних и тех же вещах. Несогласие. Оно может появиться, оно имеет твердую основу. Это, конечно, легче, найти референта для "кислорода", чем найти референта, одного или больше, для "свободы" или "феодализма". Если референт для абстракций высокого порядка не может быть найдет, дальнейшее обсуждение бесполезно. Если референта сложно обнаружить, это беспокоит. Но они должны быть найдены.
Мы не можем бежать от устойчивых референтов используя абстрактный язык. Если мы пытаемся увернуться от сложности, наши слова становятся бессмысленными. Мы часто используем абстрактное "человечество". Каков референт? В зависимости от того, что у нас в коре головного мозга, или в ситуации, в которой мы используем "человечество", референт - это каждый человек, который когда-либо жил, или каждый живущий человек, или простое изучений достаточного количества человек, для того чтобы гарантировать верное заключение обо всех людях. На основе ежедневной жизни человека, референтами являются Адам1, Адам2, Адам3,
→The triangle gives us the key to the allied semantic problem, the misuse of abstractions. Clear communication demands referent, reference, and symbol, all three. Suppose we disregard referent, and simply think about words, using words to externalize that thinking. We cut three factors to two. We then produce great activity on the left side of the triangle—from reference to symbol and back to reference again. The great words roll round and round. The “sublime” merges into the “good” and both into the “eternal.” “Liberty" merges into “individualism” and both into “true democracy.” “National Socialism" merges into “racial purity” and both into “totalitarianism.” Many leaders who mould popular ideas and principles perform with a singular exclusiveness on the left side of the triangle. In the next political discussion that you hear, watch for this left-handed performance, and take what amusement you can. More often it frightens me. What on earth—literally on earth—are these people talking about? They start far up the abstraction ladder with magnificent disregard for the referent. Yet unless both speaker and hearer are aware of a similar referent, minds cannot meet, agreement cannot be reached, communication is checked as effectively as when one snaps off a radio.
Here, for example, is the Archbishop of York saying in connection with the abdication of Edward VIII in the year 1937: “The King is the incarnation of his people." The statement is gravely discussed, but what does it mean? Here is Mr. Aldrich, of the National City Bank, admonishing the young at Colgate College while receiving an honorary degree:
We need a spiritual regeneration, yes, in business as well as other things. It is essential that we achieve a degree of national unity by developing a concrete philosophy for our young men. Those who understand the spiritual background of our country, and understand what our forefathers were trying to do, are likely to be selected for important positions and become successful.
Here is Nicholas Berdyaev, a Russian philosopher: “History is the result of a deep interaction between eternity and time; it is the incessant eruption of eternity into time.”
If mental energy were inexhaustible, it might not matter
Here, for example, is the Archbishop of York saying in connection with the abdication of Edward VIII in the year 1937: “The King is the incarnation of his people." The statement is gravely discussed, but what does it mean? Here is Mr. Aldrich, of the National City Bank, admonishing the young at Colgate College while receiving an honorary degree:
We need a spiritual regeneration, yes, in business as well as other things. It is essential that we achieve a degree of national unity by developing a concrete philosophy for our young men. Those who understand the spiritual background of our country, and understand what our forefathers were trying to do, are likely to be selected for important positions and become successful.
Here is Nicholas Berdyaev, a Russian philosopher: “History is the result of a deep interaction between eternity and time; it is the incessant eruption of eternity into time.”
If mental energy were inexhaustible, it might not matter
0 Треугольник дает нам ключ к близким семантическим проблемам, неверному использованию абстракций. Связь без помех требует референта, отсылки и символ, все три в совокупности. Предположим, что мы отбросим референта и просто думаем о словах, используя слова для того, чтобы воплотить эту мысль. Мы урезаем три фактора до двух. Тогда мы можем производить активность на левой стороне треугольника - от отсылки к символу и обратно к отсылке. Громкие слова перекатываются туда и обратно. "Великое" переходит в "хорошее" и они вместе в "вечное". "Свобода" переходит в "индивидуализм", а они вместе в "истинную демократию". "Национальный социализм" переходит в "чистоту расы", а они вместе в "тоталитаризм". Многие лидеры, которые формируют популярные идеи и принципы, представлены эксклюзивно на левой стороне треугольника. В следующих политических обсуждениях, которые вы услышите, наблюдайте за леворуким представлением и получите то наслаждение, которое только можете. Это чаще пугает меня. О чем, черт возьми - в буквальном смысле черт возьми - говорят эти люди? Они начинают высоко на лестнице абстракции с таинственным неприятием референта. И говорящий, и слушатель всегда опасаются схожих референтов, смысл не встречается, соглашение не может быть достигнуто, общение настолько же эффективно, как если бы кто-то говорил с радиоприемником.
Вот, например, Архиепископ Йорка говорит об отречении Эдварда Вилла в 1937 г.: " Король является воплощением своего народа". Это утверждение серьезно обсуждалось, но что оно означало? Здесь господин Алдрих из Национального Сити Банка, предостерегая молодежь колледжа Колгейт, когда они получали степень:
Нам нужно духовное перерождение, да, в бизнесе так же, как и в других вещах. Необходимо, чтобы мы получили степень национального единства развивая крепкую философию для нашей молодежи. Те, кто понимает духовную основу для нашей страны и понимает, что наши предки пытались сделать, скорее должны выбираться на важные должности и стать успешными.
Вот что говорил Николай Бердяев, русский философ. "История является результатом глубокого взаимодействия между вечностью и временем; безостановочным внедрением вечности во время".
Если умственная энергия была бы неистощима, то это могло бы не иметь значения,
Вот, например, Архиепископ Йорка говорит об отречении Эдварда Вилла в 1937 г.: " Король является воплощением своего народа". Это утверждение серьезно обсуждалось, но что оно означало? Здесь господин Алдрих из Национального Сити Банка, предостерегая молодежь колледжа Колгейт, когда они получали степень:
Нам нужно духовное перерождение, да, в бизнесе так же, как и в других вещах. Необходимо, чтобы мы получили степень национального единства развивая крепкую философию для нашей молодежи. Те, кто понимает духовную основу для нашей страны и понимает, что наши предки пытались сделать, скорее должны выбираться на важные должности и стать успешными.
Вот что говорил Николай Бердяев, русский философ. "История является результатом глубокого взаимодействия между вечностью и временем; безостановочным внедрением вечности во время".
Если умственная энергия была бы неистощима, то это могло бы не иметь значения,
→the pencil—which is labelled the “referent.” The referent is the Thingumbob to which the sign refers. We often say, “‘chien’ means ‘dog’” when we should say that the words “chien” and “dog” both refer to the same animal. In the cortex, the files of memory are consulted and interpretation takes place. This process Ogden and Richards label “reference,” or thought. The “referent” is that to which reference is made. So far, this process applies to all higher animals. Man alone takes the next step. He verbalizes the reference with a word, phrase, or “symbol.” From sign to referent to reference to symbol—that is the order. Animals can limp around the triangle by using a few meaningful cries and gestures in place of words. The words of a parrot skip the top of the triangle altogether.
Observe that the triangle has no base. This is a matter of the first importance. There is no direct relation between referent and symbol, between thing and word, and there cannot be—except where the symbol is a gesture, such as pointing to the oyster. Even then the reference or thinking mechanism is used. Yet human beings are constantly leaping from word to thing, identifying word with thing. “The most prolific fallacy of human intercourse is that the base of the triangle is filled in.” Try as you may, you cannot eat the word “oyster,” cannot sit on the word “chair,” cannot live on the word “money.” The confusion of the symbol “money” with things in the real world required for survival and comfort is perhaps the central economic difficulty of modem times.
Observe that the triangle has no base. This is a matter of the first importance. There is no direct relation between referent and symbol, between thing and word, and there cannot be—except where the symbol is a gesture, such as pointing to the oyster. Even then the reference or thinking mechanism is used. Yet human beings are constantly leaping from word to thing, identifying word with thing. “The most prolific fallacy of human intercourse is that the base of the triangle is filled in.” Try as you may, you cannot eat the word “oyster,” cannot sit on the word “chair,” cannot live on the word “money.” The confusion of the symbol “money” with things in the real world required for survival and comfort is perhaps the central economic difficulty of modem times.
0 карандаш - который отмечен как референт. Референт это "то не знаю что" к которому этот знак относится. Мы часто говорим "собака", когда мы должны сказать, что слова "собака" и "dog" обозначают одно и то же животное. В подкорке головного мозга файлы памяти обращаются за справкой и получают интерпретацию. Этот процесс Огден и Ричардс назвали "отсылкой" или мыслью. "Референт" - это то, к чем обращается отсылка. До сих пор этот процесс относится ко всем высшим животным. Человек сам по себе делает следующий шаг. Он озвучивает отсылку словом, фразой или символом. От знака до референта, от референта до символа - таков порядок. Животные могут хромать по треугольнику, используя какие-то значительные крики и жесты вместо слов. Слова попугая пропускают вершину треугольника все вместе.
Посмотрим, что у треугольника нет основы. Это дело первой важности. Нет прямого соотношения между референтом и символом, между вещью и словом, да и быть не может - за исключением тех случаев, где символ является жестом, таким же, как указание на устрицу. Даже тогда используется отсылка или механизм мысли. Еще люди постоянно перепрыгивают от слова к вещи, принимая слово за вещь. Самое распространенное заблуждение человеческого общения заключается в том, что основа треугольника заполнена. "Сколько не пытайся, ты не можешь съесть слово "устрица", не сможешь сидеть на слове "стул", не сможешь жить на слово "деньги". Путаница символа "деньги в настоящем мире, требуемыми для выживания и комфорта, возможно являются основной экономической сложностью современности.
Посмотрим, что у треугольника нет основы. Это дело первой важности. Нет прямого соотношения между референтом и символом, между вещью и словом, да и быть не может - за исключением тех случаев, где символ является жестом, таким же, как указание на устрицу. Даже тогда используется отсылка или механизм мысли. Еще люди постоянно перепрыгивают от слова к вещи, принимая слово за вещь. Самое распространенное заблуждение человеческого общения заключается в том, что основа треугольника заполнена. "Сколько не пытайся, ты не можешь съесть слово "устрица", не сможешь сидеть на слове "стул", не сможешь жить на слово "деньги". Путаница символа "деньги в настоящем мире, требуемыми для выживания и комфорта, возможно являются основной экономической сложностью современности.
Резюме
- Пол:
- женщина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 11 июня 2010 г. (5974 дня)
- Деятельность:
-
4919 версий перевода
с общим рейтингом 894
Карма: 6 (оценок: 6)