nemox: переводы
The Commodore / Коммодор
→The Winning Post
at Last
ALAN JUDD
SOMETIMES THINGS come together as they should. They recently have for the novelist and biographer, Patrick O’Brian; within a week of the announcement in the Birthday Honours of his CBE for services to literature, he became the first ever winner of the £10,000 Heywood Hill Literary Prize.
World-wide publishing success already threatens to lionise this energetic and very private octogenarian, but it was clear at the prize-giving that the pleasures of literary recognition do something to render tolerable the passing inconveniences of fame. They do something, too, to make up for decades of unremitting endeavour, for early years of poverty and for numbers of good books written blind—that is, without the comforting assurance of a reading public. It has been a long haul for O’Brian.
Ill-health and parental death resulted in a peripatetic Anglo—Irish childhood, while an education that unusually combined rigour and breadth fed the autodidact in him. Fluency in French, Spanish and Catalan found him useful employment in Intelligence during the Second World War, on which subject he remains firmly discreet, and also led to his marriage to Mary, mother of Count Nikolai Tolstoy. After the war they settled in Wales, then partly for health reasons moved to the coastal village near the Franco-Spanish border where they have lived ever since.
It was easier to be poor in a warm climate.
There was never any question for O’Brian that he should—must—write, and never any wavering or compromise in Mary’s essential support. Short stories, reviews, translations and early novels appeared, outstanding amongst which was Testimonies, an intense and obsessional love story set in rural Wales and now published by HarperCollins. For years, how ever, it was the translations from French into English—Papillon, for instance, and all of de Beauvoir—that kept the wolf from the door. Luck helped; Picasso was a neighbour and became a friend, which subsequently led O’Brian to write a vivid and perceptive biography of him, still acknowledged in Spain (and by the late Lord Clark) as the best.
In 1969 O’Brian published Master and Commander, the first of a series of novels—‘tales’, he modestly calls them—set in the Royal Navy during the Napoleonic Wars. Although he thought there might be others he no more anticipated that the series would extend to seventeen (so far—the eighteenth is on the way) than that it would ensure his place in the literary pantheon. Indeed, despite early support from such as Mary Renault, T. J. Binyon and John Bayley, the books were not an immediate sensation and actually went out of print in America.
Gradually, however, word-of-mouth, astute publishing, literary merit and—dare one say it?—sheer readability have combined to produce during the last five years a rare tidal wave of literary recognition and commercial success. Sales are now over the million, translations are into nineteen languages, British Library has published its first bibliography of a living author (with an introduction by William Waldegrave), the University of Indiana is buying the manuscripts and forming an O’ Brian study centre, a ship is being built in Chile to the specification of that most often sailed by O’Brian’s heroes, his American publishers (Norton) issue a regular newsletter and in the Cayman Isles there is a dining club called the Patrick O’Brian Widows, formed by ladies whose husbands are addicted. Better known admirers include people as diverse as Iris Murdoch and Max Hastings, Antonia Byatt and Charlton Heston.
Master and Commander begins in Port Mahon where the impoverished Lieutenant Jack Aubrey and the impoverished physician, Stephen Maturin, meet and fall out at a concert. Next morning, in the euphora of a longed-for but unexpected promotion to command, Jack offers Stephen a place as ship’s surgeon, so beginning a friendship that will surely prove one of the most enduring and endearing in our literature. They are quite different: Jack is English, beefy, cheerful and generous, a fool ashore but a genius afloat; Stephen is Irish—Catalan, moody, subtle, brilliant, a passionate naturalist (O’Brian is also the biographer of Sir Joseph Banks) and a determined spy against Napoleon. They are united by sympathy, respect, acknowledgement of difference, a sense of fairness and justice and affection. All this is suggested more in the spaces between words than expressed directly, except when they make music together. In the portrayal of this friendship we learn something of all friendship, just as in the series as a whole we learn of loyalty and betrayal, love and mutability, interest and humour.
These novels are neither Forester nor Marryat, though O’Brian pays the respect due to both. There is adventure and there are battles. The historic furniture and vernacular you can trust absolutely because O’Brian is so steeped in his period but there is also something of his heroine, Jane Austen. He writes with her irony, humour and moral toughness, almost as she might have written of the adventures of her naval brothers. Above all, they are accessible novels, so well written that you settle into each as into a warm bath, knowing you are in good, considerate hands. In evoking so vividly what it was like to be alive then, O’Brian shows by reflection elements of what it is to be alive now, and of how we should live. He achieves that simultaneous dislocation and bridging that is the essence of all imaginative art and is what distinguishes it from everything else.
The Heywood Hill Literary Prize was the suggestion of the Duke of Devonshire, a director of the bookshop. The judges were John Saumarez Smith, Mark Amory and Roy Jenkins. It is awarded not for somebody’s latest work, but for a ‘lifetime’s contribution to the enjoyment of books’ and could easily have gone to a publisher such as Rupert Hart-Davis or the late Jock Murray. For an author to win it his or her books must have held up well over a period of years among the customers of Heywood Hill; in the words of John Saumarez Smith, ‘we wanted to strike a blow for reading’.
There is a feeling that one or two well-known prize-giving bodies have lost sight of what they think of as the reading aspect of books.
O’Brian was handed his award by another admirer, Tom Stoppard, amidst the bucolic elegance of a large mixed crowd on the lawn at Chatsworth. The sun shone, the bands played cheerfully, the literati were littered about and the gliterati glittered—though not as brightly as the chains adorning the assembled mayors of Derbyshire. The RAF laid on a timely unintended fly-past, the Chatsworth dogs proved that if you’re handsome enough you can scrounge any number of free lunches and at the end a lady danced extempore upon a table.
It was, O’Brian told us, his first literary award; in fact, his first prize of any sort since he was given a pen-knife by the headmaster of his prep school in Paignton for keeping on running when everyone else was way ahead and out of sight. Well, they’re out of sight now, but no longer ahead, and Patrick O’Brian is running still.
This article first appeared in the Spectator of 1st July 1995, and is reprinted here by kind permission of its literary editor, Mark Amery.
at Last
ALAN JUDD
SOMETIMES THINGS come together as they should. They recently have for the novelist and biographer, Patrick O’Brian; within a week of the announcement in the Birthday Honours of his CBE for services to literature, he became the first ever winner of the £10,000 Heywood Hill Literary Prize.
World-wide publishing success already threatens to lionise this energetic and very private octogenarian, but it was clear at the prize-giving that the pleasures of literary recognition do something to render tolerable the passing inconveniences of fame. They do something, too, to make up for decades of unremitting endeavour, for early years of poverty and for numbers of good books written blind—that is, without the comforting assurance of a reading public. It has been a long haul for O’Brian.
Ill-health and parental death resulted in a peripatetic Anglo—Irish childhood, while an education that unusually combined rigour and breadth fed the autodidact in him. Fluency in French, Spanish and Catalan found him useful employment in Intelligence during the Second World War, on which subject he remains firmly discreet, and also led to his marriage to Mary, mother of Count Nikolai Tolstoy. After the war they settled in Wales, then partly for health reasons moved to the coastal village near the Franco-Spanish border where they have lived ever since.
It was easier to be poor in a warm climate.
There was never any question for O’Brian that he should—must—write, and never any wavering or compromise in Mary’s essential support. Short stories, reviews, translations and early novels appeared, outstanding amongst which was Testimonies, an intense and obsessional love story set in rural Wales and now published by HarperCollins. For years, how ever, it was the translations from French into English—Papillon, for instance, and all of de Beauvoir—that kept the wolf from the door. Luck helped; Picasso was a neighbour and became a friend, which subsequently led O’Brian to write a vivid and perceptive biography of him, still acknowledged in Spain (and by the late Lord Clark) as the best.
In 1969 O’Brian published Master and Commander, the first of a series of novels—‘tales’, he modestly calls them—set in the Royal Navy during the Napoleonic Wars. Although he thought there might be others he no more anticipated that the series would extend to seventeen (so far—the eighteenth is on the way) than that it would ensure his place in the literary pantheon. Indeed, despite early support from such as Mary Renault, T. J. Binyon and John Bayley, the books were not an immediate sensation and actually went out of print in America.
Gradually, however, word-of-mouth, astute publishing, literary merit and—dare one say it?—sheer readability have combined to produce during the last five years a rare tidal wave of literary recognition and commercial success. Sales are now over the million, translations are into nineteen languages, British Library has published its first bibliography of a living author (with an introduction by William Waldegrave), the University of Indiana is buying the manuscripts and forming an O’ Brian study centre, a ship is being built in Chile to the specification of that most often sailed by O’Brian’s heroes, his American publishers (Norton) issue a regular newsletter and in the Cayman Isles there is a dining club called the Patrick O’Brian Widows, formed by ladies whose husbands are addicted. Better known admirers include people as diverse as Iris Murdoch and Max Hastings, Antonia Byatt and Charlton Heston.
Master and Commander begins in Port Mahon where the impoverished Lieutenant Jack Aubrey and the impoverished physician, Stephen Maturin, meet and fall out at a concert. Next morning, in the euphora of a longed-for but unexpected promotion to command, Jack offers Stephen a place as ship’s surgeon, so beginning a friendship that will surely prove one of the most enduring and endearing in our literature. They are quite different: Jack is English, beefy, cheerful and generous, a fool ashore but a genius afloat; Stephen is Irish—Catalan, moody, subtle, brilliant, a passionate naturalist (O’Brian is also the biographer of Sir Joseph Banks) and a determined spy against Napoleon. They are united by sympathy, respect, acknowledgement of difference, a sense of fairness and justice and affection. All this is suggested more in the spaces between words than expressed directly, except when they make music together. In the portrayal of this friendship we learn something of all friendship, just as in the series as a whole we learn of loyalty and betrayal, love and mutability, interest and humour.
These novels are neither Forester nor Marryat, though O’Brian pays the respect due to both. There is adventure and there are battles. The historic furniture and vernacular you can trust absolutely because O’Brian is so steeped in his period but there is also something of his heroine, Jane Austen. He writes with her irony, humour and moral toughness, almost as she might have written of the adventures of her naval brothers. Above all, they are accessible novels, so well written that you settle into each as into a warm bath, knowing you are in good, considerate hands. In evoking so vividly what it was like to be alive then, O’Brian shows by reflection elements of what it is to be alive now, and of how we should live. He achieves that simultaneous dislocation and bridging that is the essence of all imaginative art and is what distinguishes it from everything else.
The Heywood Hill Literary Prize was the suggestion of the Duke of Devonshire, a director of the bookshop. The judges were John Saumarez Smith, Mark Amory and Roy Jenkins. It is awarded not for somebody’s latest work, but for a ‘lifetime’s contribution to the enjoyment of books’ and could easily have gone to a publisher such as Rupert Hart-Davis or the late Jock Murray. For an author to win it his or her books must have held up well over a period of years among the customers of Heywood Hill; in the words of John Saumarez Smith, ‘we wanted to strike a blow for reading’.
There is a feeling that one or two well-known prize-giving bodies have lost sight of what they think of as the reading aspect of books.
O’Brian was handed his award by another admirer, Tom Stoppard, amidst the bucolic elegance of a large mixed crowd on the lawn at Chatsworth. The sun shone, the bands played cheerfully, the literati were littered about and the gliterati glittered—though not as brightly as the chains adorning the assembled mayors of Derbyshire. The RAF laid on a timely unintended fly-past, the Chatsworth dogs proved that if you’re handsome enough you can scrounge any number of free lunches and at the end a lady danced extempore upon a table.
It was, O’Brian told us, his first literary award; in fact, his first prize of any sort since he was given a pen-knife by the headmaster of his prep school in Paignton for keeping on running when everyone else was way ahead and out of sight. Well, they’re out of sight now, but no longer ahead, and Patrick O’Brian is running still.
This article first appeared in the Spectator of 1st July 1995, and is reprinted here by kind permission of its literary editor, Mark Amery.
0 Победный пост
в конце концов
АЛАН ДЖАДД
ИНОГДА ВЕЩИ складываются так, как должны. Недавно они обратились к писателю и биографу Патрику О’Брайану; в течение недели после объявления в честь дня рождения его CBE за заслуги перед литературой он стал первым в истории лауреатом литературной премии Хейвуд-Хилл в размере 10 000 фунтов стерлингов.
Мировой издательский успех уже угрожает возвысить этого энергичного и очень замкнутого восьмидесятилетнего человека, но на вручении премии стало ясно, что радость литературного признания делает терпимыми преходящие неудобства славы. Они также делают что-то, чтобы компенсировать десятилетия неустанных усилий, ранние годы бедности и множество хороших книг, написанных вслепую, то есть без утешительной уверенности читающей публики. Для О'Брайана это был долгий путь.
Плохое здоровье и смерть родителей привели к странствующему англо-ирландскому детству, в то время как образование, в котором необычайно сочетались строгость и широта, воспитало в нем самоучку. Свободное владение французским, испанским и каталонским языками помогло ему найти работу в разведке во время Второй мировой войны, в отношении которой он сохраняет полную осторожность, а также привело к его женитьбе на Марии, матери графа Николая Толстого. После войны они поселились в Уэльсе, затем частично по состоянию здоровья переехали в прибрежную деревню недалеко от франко-испанской границы, где и живут до сих пор.
В теплом климате было легче быть бедным.
У О'Брайана никогда не возникало вопросов о том, что он должен — должен — писать, и никогда не возникало никаких колебаний или компромиссов в необходимой поддержке Мэри. Появились рассказы, рецензии, переводы и ранние романы, выдающимся среди которых были «Свидетельства» — интенсивная и навязчивая история любви, действие которой происходит в сельском Уэльсе и теперь опубликовано HarperCollins. Однако в течение многих лет именно переводы с французского на английский — например, папийона и всего де Бовуара — удерживали волка от двери. Удача помогла; Пикассо был соседом и стал другом, что впоследствии побудило О'Брайана написать яркую и проницательную его биографию, до сих пор признанную в Испании (и покойным лордом Кларком) лучшей.
В 1969 году О’Брайан опубликовал «Мастер и командир», первый из серии романов («рассказов», как он их скромно называет), действие которых происходит в Королевском флоте во время наполеоновских войн. Хотя он думал, что могут быть и другие, он не больше ожидал, что серия расширится до семнадцати (пока — восемнадцатый на подходе), чем того, что это обеспечит ему место в литературном пантеоне. Действительно, несмотря на раннюю поддержку со стороны таких людей, как Мэри Рено, Т. Дж. Биньон и Джон Бэйли, книги не стали немедленной сенсацией и фактически перестали издаваться в Америке.
Однако постепенно сарафанное радио, проницательная публикация, литературные заслуги и — осмелюсь сказать? — простая читабельность в совокупности породили за последние пять лет редкую приливную волну литературного признания и коммерческого успеха. Продажи превысили миллион экземпляров, есть переводы на девятнадцать языков, Британская библиотека опубликовала свою первую библиографию живого автора (с предисловием Уильяма Уолдегрейва), Университет Индианы покупает рукописи и создает исследовательский центр О'Брайана, в Чили строится корабль по спецификации того, на котором чаще всего плавают герои О'Брайана, его американские издатели (Нортон) выпускают регулярный информационный бюллетень, а на Каймановых островах есть обеденный клуб под названием "Вдовы Патрика О'Брайана", образованный дамами, чьи мужья зависимы. Более известными поклонниками являются такие разные люди, как Айрис Мердок и Макс Гастингс, Антония Байатт и Чарлтон Хестон.
«Мастер и командир» начинается в Порт-Маоне, где обедневший лейтенант Джек Обри и обедневший врач Стивен Мэтьюрин встречаются и ссорятся на концерте. На следующее утро, в эйфории от долгожданного, но неожиданного повышения до командира, Джек предлагает Стивену место корабельного хирурга, тем самым положив начало дружбе, которая, несомненно, окажется одной из самых прочных и милых в нашей литературе. Они совершенно разные: Джек — англичанин, мускулистый, веселый и щедрый, дурак на берегу, но гений на плаву; Стивен — ирландец — каталонец, угрюмый, тонкий, блестящий, страстный натуралист (О’Брайан также является биографом сэра Джозефа Бэнкса) и решительный шпион против Наполеона. Их объединяет симпатия, уважение, признание различия, чувство справедливости и справедливости, привязанность. Все это скорее намекается в промежутках между словами, чем выражается прямо, за исключением тех случаев, когда они составляют музыку вместе. В изображении этой дружбы мы узнаем кое-что обо всей дружбе, точно так же, как в сериале в целом мы узнаем о верности и предательстве, любви и изменчивости, интересе и юморе.
Эти романы не относятся ни к Форестеру, ни к Марриэт, хотя О'Брайан отдает должное обоим. Есть приключения, а есть сражения. Исторической мебели и просторечию вы можете полностью доверять, потому что О’Брайан настолько погружен в свое время, но в нем также есть что-то от его героини, Джейн Остин. Он пишет с ее иронией, юмором и нравственной твердостью, почти так же, как она могла бы писать о приключениях своих морских братьев. Прежде всего, это доступные романы, настолько хорошо написанные, что в каждый из них ложишься, как в теплую ванну, зная, что ты в хороших, заботливых руках. Так живо изображая, каково было быть живым тогда, О'Брайан посредством размышлений показывает элементы того, что значит быть живым сейчас и как нам следует жить. Он достигает той одновременной дислокации и наведения мостов, которая является сущностью всякого искусства воображения и тем, что отличает его от всего остального.
Литературная премия Хейвуд-Хилл была предложена герцогом Девонширским, директором книжного магазина. Судьями были Джон Сумарез Смит, Марк Эмори и Рой Дженкинс. Он присуждается не за чью-то последнюю работу, а за «пожизненный вклад в удовольствие от книг» и легко мог достаться такому издателю, как Руперт Харт-Дэвис или покойный Джок Мюррей. Для того, чтобы автор выиграл его, его или ее книги должны в течение многих лет пользоваться спросом у покупателей Хейвуд-Хилл; по словам Джона Сумареса Смита, «мы хотели нанести удар по чтению».
Есть ощущение, что одна или две известные организации, присуждающие призы, упустили из виду то, что они считают аспектом чтения книг.
О'Брайану вручил свою награду другой поклонник, Том Стоппард, среди пасторальной элегантности большой смешанной толпы на лужайке в Чатсуорте. Светило солнце, весело играли оркестры, литераторы были разбросаны вокруг, а блестящие блестели — хотя и не так ярко, как цепи, украшающие собравшихся мэров Дербишира. Королевские ВВС совершили своевременный непреднамеренный пролет, собаки Чатсуорта доказали, что если вы достаточно красивы, вы можете получить сколько угодно бесплатных обедов, а в конце леди танцевала импровизированно на столе.
Это была, как сказал нам О'Брайан, его первая литературная награда; на самом деле, его первая награда любого рода с тех пор, как директор подготовительной школы в Пейнтоне подарил ему перочинный нож за то, что он продолжал бежать, когда все остальные были далеко впереди и вне поля зрения. Что ж, теперь они вне поля зрения, но уже не впереди, и Патрик О'Брайен все еще бежит.
Эта статья впервые появилась в Spectator от 1 июля 1995 г. и перепечатана здесь с любезного разрешения ее литературного редактора Марка Эмери.
в конце концов
АЛАН ДЖАДД
ИНОГДА ВЕЩИ складываются так, как должны. Недавно они обратились к писателю и биографу Патрику О’Брайану; в течение недели после объявления в честь дня рождения его CBE за заслуги перед литературой он стал первым в истории лауреатом литературной премии Хейвуд-Хилл в размере 10 000 фунтов стерлингов.
Мировой издательский успех уже угрожает возвысить этого энергичного и очень замкнутого восьмидесятилетнего человека, но на вручении премии стало ясно, что радость литературного признания делает терпимыми преходящие неудобства славы. Они также делают что-то, чтобы компенсировать десятилетия неустанных усилий, ранние годы бедности и множество хороших книг, написанных вслепую, то есть без утешительной уверенности читающей публики. Для О'Брайана это был долгий путь.
Плохое здоровье и смерть родителей привели к странствующему англо-ирландскому детству, в то время как образование, в котором необычайно сочетались строгость и широта, воспитало в нем самоучку. Свободное владение французским, испанским и каталонским языками помогло ему найти работу в разведке во время Второй мировой войны, в отношении которой он сохраняет полную осторожность, а также привело к его женитьбе на Марии, матери графа Николая Толстого. После войны они поселились в Уэльсе, затем частично по состоянию здоровья переехали в прибрежную деревню недалеко от франко-испанской границы, где и живут до сих пор.
В теплом климате было легче быть бедным.
У О'Брайана никогда не возникало вопросов о том, что он должен — должен — писать, и никогда не возникало никаких колебаний или компромиссов в необходимой поддержке Мэри. Появились рассказы, рецензии, переводы и ранние романы, выдающимся среди которых были «Свидетельства» — интенсивная и навязчивая история любви, действие которой происходит в сельском Уэльсе и теперь опубликовано HarperCollins. Однако в течение многих лет именно переводы с французского на английский — например, папийона и всего де Бовуара — удерживали волка от двери. Удача помогла; Пикассо был соседом и стал другом, что впоследствии побудило О'Брайана написать яркую и проницательную его биографию, до сих пор признанную в Испании (и покойным лордом Кларком) лучшей.
В 1969 году О’Брайан опубликовал «Мастер и командир», первый из серии романов («рассказов», как он их скромно называет), действие которых происходит в Королевском флоте во время наполеоновских войн. Хотя он думал, что могут быть и другие, он не больше ожидал, что серия расширится до семнадцати (пока — восемнадцатый на подходе), чем того, что это обеспечит ему место в литературном пантеоне. Действительно, несмотря на раннюю поддержку со стороны таких людей, как Мэри Рено, Т. Дж. Биньон и Джон Бэйли, книги не стали немедленной сенсацией и фактически перестали издаваться в Америке.
Однако постепенно сарафанное радио, проницательная публикация, литературные заслуги и — осмелюсь сказать? — простая читабельность в совокупности породили за последние пять лет редкую приливную волну литературного признания и коммерческого успеха. Продажи превысили миллион экземпляров, есть переводы на девятнадцать языков, Британская библиотека опубликовала свою первую библиографию живого автора (с предисловием Уильяма Уолдегрейва), Университет Индианы покупает рукописи и создает исследовательский центр О'Брайана, в Чили строится корабль по спецификации того, на котором чаще всего плавают герои О'Брайана, его американские издатели (Нортон) выпускают регулярный информационный бюллетень, а на Каймановых островах есть обеденный клуб под названием "Вдовы Патрика О'Брайана", образованный дамами, чьи мужья зависимы. Более известными поклонниками являются такие разные люди, как Айрис Мердок и Макс Гастингс, Антония Байатт и Чарлтон Хестон.
«Мастер и командир» начинается в Порт-Маоне, где обедневший лейтенант Джек Обри и обедневший врач Стивен Мэтьюрин встречаются и ссорятся на концерте. На следующее утро, в эйфории от долгожданного, но неожиданного повышения до командира, Джек предлагает Стивену место корабельного хирурга, тем самым положив начало дружбе, которая, несомненно, окажется одной из самых прочных и милых в нашей литературе. Они совершенно разные: Джек — англичанин, мускулистый, веселый и щедрый, дурак на берегу, но гений на плаву; Стивен — ирландец — каталонец, угрюмый, тонкий, блестящий, страстный натуралист (О’Брайан также является биографом сэра Джозефа Бэнкса) и решительный шпион против Наполеона. Их объединяет симпатия, уважение, признание различия, чувство справедливости и справедливости, привязанность. Все это скорее намекается в промежутках между словами, чем выражается прямо, за исключением тех случаев, когда они составляют музыку вместе. В изображении этой дружбы мы узнаем кое-что обо всей дружбе, точно так же, как в сериале в целом мы узнаем о верности и предательстве, любви и изменчивости, интересе и юморе.
Эти романы не относятся ни к Форестеру, ни к Марриэт, хотя О'Брайан отдает должное обоим. Есть приключения, а есть сражения. Исторической мебели и просторечию вы можете полностью доверять, потому что О’Брайан настолько погружен в свое время, но в нем также есть что-то от его героини, Джейн Остин. Он пишет с ее иронией, юмором и нравственной твердостью, почти так же, как она могла бы писать о приключениях своих морских братьев. Прежде всего, это доступные романы, настолько хорошо написанные, что в каждый из них ложишься, как в теплую ванну, зная, что ты в хороших, заботливых руках. Так живо изображая, каково было быть живым тогда, О'Брайан посредством размышлений показывает элементы того, что значит быть живым сейчас и как нам следует жить. Он достигает той одновременной дислокации и наведения мостов, которая является сущностью всякого искусства воображения и тем, что отличает его от всего остального.
Литературная премия Хейвуд-Хилл была предложена герцогом Девонширским, директором книжного магазина. Судьями были Джон Сумарез Смит, Марк Эмори и Рой Дженкинс. Он присуждается не за чью-то последнюю работу, а за «пожизненный вклад в удовольствие от книг» и легко мог достаться такому издателю, как Руперт Харт-Дэвис или покойный Джок Мюррей. Для того, чтобы автор выиграл его, его или ее книги должны в течение многих лет пользоваться спросом у покупателей Хейвуд-Хилл; по словам Джона Сумареса Смита, «мы хотели нанести удар по чтению».
Есть ощущение, что одна или две известные организации, присуждающие призы, упустили из виду то, что они считают аспектом чтения книг.
О'Брайану вручил свою награду другой поклонник, Том Стоппард, среди пасторальной элегантности большой смешанной толпы на лужайке в Чатсуорте. Светило солнце, весело играли оркестры, литераторы были разбросаны вокруг, а блестящие блестели — хотя и не так ярко, как цепи, украшающие собравшихся мэров Дербишира. Королевские ВВС совершили своевременный непреднамеренный пролет, собаки Чатсуорта доказали, что если вы достаточно красивы, вы можете получить сколько угодно бесплатных обедов, а в конце леди танцевала импровизированно на столе.
Это была, как сказал нам О'Брайан, его первая литературная награда; на самом деле, его первая награда любого рода с тех пор, как директор подготовительной школы в Пейнтоне подарил ему перочинный нож за то, что он продолжал бежать, когда все остальные были далеко впереди и вне поля зрения. Что ж, теперь они вне поля зрения, но уже не впереди, и Патрик О'Брайен все еще бежит.
Эта статья впервые появилась в Spectator от 1 июля 1995 г. и перепечатана здесь с любезного разрешения ее литературного редактора Марка Эмери.
→'Of course you must come to my bed: and you are never to leave it again. Stephen, you must never go to sea any more.'
0 «Конечно, вы должны подойти ко мне в постель и никогда больше не покидать ее. Стивен, ты никогда больше не должен выходить в море.
→ She emerged from the darkness, shading her eyes, cried, 'Stephen, my love, is it you?' flew down the steps, missed the last and plunged into his arms, tears running fast.
They sat there, pressed close, and she said, 'You have the wildest way of suddenly appearing when my mind is filled with your name and even your image. But Stephen my dear you are so yellow and thin. Do they feed you at all? Have you been ill? You are on leave, I am sure. You must stay here a great while and the Colonel will fill you out with salmon, smoked eels and trout—he will be in before dinner. Lord, I am so happy to see you, my dear. Come now and rest; it is destroyed you are looking. Come up to my bed.'
'Must I come to your bed?'
They sat there, pressed close, and she said, 'You have the wildest way of suddenly appearing when my mind is filled with your name and even your image. But Stephen my dear you are so yellow and thin. Do they feed you at all? Have you been ill? You are on leave, I am sure. You must stay here a great while and the Colonel will fill you out with salmon, smoked eels and trout—he will be in before dinner. Lord, I am so happy to see you, my dear. Come now and rest; it is destroyed you are looking. Come up to my bed.'
'Must I come to your bed?'
0 Она вышла из темноты, прикрыв глаза, и воскликнула: «Стивен, любовь моя, это ты?» слетела со ступенек, промахнулась последней и кинулась в его объятия, быстро текли слезы.
Они сидели там, прижавшись друг к другу, и она сказала: «У тебя самый дикий способ внезапного появления, когда мой разум заполнен твоим именем и даже твоим изображением. Но Стивен, дорогой мой, ты такой желтый и худой. Тебя вообще кормят? Вы были больны? Ты в отпуске, я уверена. Вы должны остаться здесь надолго, а полковник накормит вас лососем, копчеными угрями и форелью — он будет дома до обеда. Господи, я так счастлива видеть тебя, мой дорогой. Приходи и отдохни; он разрушен, как ты видишь. Поднимемся ко мне в постель.
— Я должен пойти к тебе в постель?
Они сидели там, прижавшись друг к другу, и она сказала: «У тебя самый дикий способ внезапного появления, когда мой разум заполнен твоим именем и даже твоим изображением. Но Стивен, дорогой мой, ты такой желтый и худой. Тебя вообще кормят? Вы были больны? Ты в отпуске, я уверена. Вы должны остаться здесь надолго, а полковник накормит вас лососем, копчеными угрями и форелью — он будет дома до обеда. Господи, я так счастлива видеть тебя, мой дорогой. Приходи и отдохни; он разрушен, как ты видишь. Поднимемся ко мне в постель.
— Я должен пойти к тебе в постель?
→He passed through the wicket into a fine broad court, somewhat marred by a twenty-foot stretch of tall grey stone wall fallen into it and the skeleton of a two-ton sloop shored up by the central fountain. Beyond the court the house spread in the brilliant sun before him had two low wings, a three-storey centre with a classical portico and a fine flight of steps, many of them whole.
He had almost reached them—there was a curious liverwort growing between the joints—when the door itself opened and Diana's voice called, 'Are you the bread?'
'I am not,' said Stephen.
He had almost reached them—there was a curious liverwort growing between the joints—when the door itself opened and Diana's voice called, 'Are you the bread?'
'I am not,' said Stephen.
0 Он прошел через калитку в красивый широкий двор, несколько омраченный двадцатифутовым участком высокой серой каменной стены, обрушившейся на него, и остовом двухтонного шлюпа, подпертого центральным фонтаном. За двором раскинувшийся перед ним в лучах яркого солнца дом имел два низких флигеля, трехэтажный центр с классическим портиком и прекрасным лестничным пролетом, многие из которых были целыми.
Он почти дошел до них — между суставами росла любопытная печеночница, — когда дверь открылась, и голос Дианы позвал: — Ты хлеб?
— Нет, — сказал Стивен.
Он почти дошел до них — между суставами росла любопытная печеночница, — когда дверь открылась, и голос Дианы позвал: — Ты хлеб?
— Нет, — сказал Стивен.
→ This added an amazement, not indeed of the same stunning importance, but not inconsiderable by any other standard on earth: with that man dead, there would be no difficulty about pardons for Padeen and Clarissa: and Stephen's own fortune would be safe anywhere. He could give Diana a golden crown, if she should like one.
'Stanislas,' said Stephen from the roadside, 'I will not open the gate. I will say farewell here, and thank you as kindly as ever can be. I have not seen Diana this terrible long while, and thousands of miles of sea; and I wish to find her alone.'
'Certainly, certainly. I quite understand. And she too will be amazed.'
'God bless, now, Stanislas.'
'Stanislas,' said Stephen from the roadside, 'I will not open the gate. I will say farewell here, and thank you as kindly as ever can be. I have not seen Diana this terrible long while, and thousands of miles of sea; and I wish to find her alone.'
'Certainly, certainly. I quite understand. And she too will be amazed.'
'God bless, now, Stanislas.'
0 Это добавило изумления, хотя и не такого ошеломляющего значения, но немаловажного по любым другим меркам на земле: после смерти этого человека не возникнет затруднений с помилованием Падина и Клариссы, а собственное состояние Стивена будет в безопасности где угодно. Он мог бы подарить Диане золотую корону, если бы она ей понравилась.
— Станислав, — сказал Стивен с обочины дороги, — я не открою калитку. Я попрощаюсь здесь и поблагодарю вас так любезно, как только возможно. Я не видел Диану так ужасно давно и за тысячи миль моря; и я хочу найти ее одну.
«Конечно, конечно. Я вполне понимаю. И она тоже будет поражена.
— Да благословит вас Господь, Станислас.
— Станислав, — сказал Стивен с обочины дороги, — я не открою калитку. Я попрощаюсь здесь и поблагодарю вас так любезно, как только возможно. Я не видел Диану так ужасно давно и за тысячи миль моря; и я хочу найти ее одну.
«Конечно, конечно. Я вполне понимаю. И она тоже будет поражена.
— Да благословит вас Господь, Станислас.
→ 'Here we are,' said Stanislas, pulling up. 'We have made splendid time. Be a good fellow and open the gate, will you? There is almost never anyone in the lodge. Oh, but before I forget, as a King's officer you must put on half-mourning. I was in Bantry this morning, as I told you, looking at the Bellona and the Stately—they had put some sort of a mast into her, the Stately, I mean—and to my concern I saw a flag flying at half-mast on it. I sent over to ask whether it meant the gallant Captain Duff had been killed. No, said they; he had only lost a leg. The flag—which indeed was general, as I saw when I looked at the other men-of-war—was because of the death of a royal, or near enough, the Duke of Habachtsthal, who owned Rossnacreena Castle, Lord Lieutenant of the county, and who had cut his throat in London last Thursday—the news was just come over.'
0 — Вот и мы, — сказал Станислас, останавливаясь. «Мы прекрасно провели время. Будь хорошим парнем и открой ворота, хорошо? В лодже почти никогда никого нет. О, но пока я не забыл, вы, как королевский офицер, должны облачиться в полутраур. Я был в Бантри этим утром, как я уже говорил вам, смотрел на «Беллону» и «Величественный» — они вставили в него какую-то мачту, я имею в виду «Величественный», — и, к моему огорчению, я увидел флаг, развевающийся наполовину мачты. Я послал спросить, означает ли это, что доблестный капитан Дафф убит. Нет, сказали они; он только потерял ногу. Флаг — который действительно был общим, как я увидел, глядя на другие военные корабли, — был связан со смертью королевского или близкого к нему герцога Хабахтсталя, владевшего замком Росснакрина, лорда-лейтенанта, кто перерезал себе горло в Лондоне в прошлый четверг - новости только что пришли.
→ 'Deeply amazed,' said Stephen, with the utmost truth; but he was slowly coming out of it, setting things in some kind of an order, almost entirely grasping the fact that in a few minutes he might see his heart's desire, whatever the consequences. Diana was staying, had long been staying, with Colonel Villiers, an ancient relative—uncle? Half-uncle?—of her first husband, a gentleman of whom Stephen knew nothing except that he had served in India and that he was devoted to fishing.
0 — Глубоко поражен, — сказал Стивен с предельной правдой; но он медленно приходил в себя, приводя вещи в какой-то порядок, почти целиком понимая, что через несколько минут он может исполнить желание своего сердца, каковы бы ни были последствия. Диана гостила, уже давно жила, у полковника Вильерса, давнего родственника — дяди? Наполовину дядя? Ее первого мужа, джентльмена, о котором Стивен ничего не знал, кроме того, что он служил в Индии и был предан рыболовству.
→And absent, painfully so, was his conversation all the way. Fortunately Stanislas had conversation for two: he described his day with Ned Taaffe's hounds—Diana's spirit in negotiating a prodigious number of banks and ditches on a little Arab gelding—every detail of a long chase through the country Stephen had never seen—a chase that ended in some unexpected, surprising manner. 'Ain't you amazed?' asked Stanislas.
0 И всю дорогу рассеянный, до боли так, его разговор. К счастью, у Станисласа была беседа за двоих: он описал свой день с гончими Неда Тааффе, дух Дианы, преодолевшей огромное количество берегов и канав на маленьком арабском мерине, каждую деталь долгой погони по стране, которую Стивен никогда не видел, погони, которая закончилось каким-то неожиданным, удивительным образом. — Разве ты не поражен? — спросил Станислас.
→ 'That is the luckiest number in the world, I believe; a prime number, to be divided or multiplied by no other.'
'You are in the right of it, Stanislas Roche: it is neither too much nor too little. Listen. Will you do me a kindness, now? Will you run me into Bantry in this elegant equipage, till I can hire a horse or a chaise?'
'I will do better than that, since Bantry is in the wrong direction for at least half the way. I will run you into Drimoleague itself: ain't that handsome in me?'
'It is fit to be written in letters of gold,' said Stephen absently.
'You are in the right of it, Stanislas Roche: it is neither too much nor too little. Listen. Will you do me a kindness, now? Will you run me into Bantry in this elegant equipage, till I can hire a horse or a chaise?'
'I will do better than that, since Bantry is in the wrong direction for at least half the way. I will run you into Drimoleague itself: ain't that handsome in me?'
'It is fit to be written in letters of gold,' said Stephen absently.
0 — Я думаю, это самое счастливое число в мире; простое число, которое нельзя ни разделить, ни умножить ни на что другое».
— Вы правы, Станислас Рош: это не слишком много и не слишком мало. Слушай. Не окажешь ли ты мне услугу сейчас? Вы довезете меня до Бэнтри на этом элегантном экипаже, пока я не найму лошадь или карету?
— Я сделаю лучше, поскольку Бантри находится в неправильном направлении по крайней мере половину пути. Я довезу вас до самого Дримолега: разве я не красавчик?
— Это годится для написания золотыми буквами, — рассеянно сказал Стивен.
— Вы правы, Станислас Рош: это не слишком много и не слишком мало. Слушай. Не окажешь ли ты мне услугу сейчас? Вы довезете меня до Бэнтри на этом элегантном экипаже, пока я не найму лошадь или карету?
— Я сделаю лучше, поскольку Бантри находится в неправильном направлении по крайней мере половину пути. Я довезу вас до самого Дримолега: разве я не красавчик?
— Это годится для написания золотыми буквами, — рассеянно сказал Стивен.
→Stephen looked at the pale wine, raised his glass and said, 'God bless you,' with a bow. He took out his elegant watch and laid it in the light, watching the centre second-hand make its full revolution.
His friend too watched it with close attention. 'You are taking your pulse, I make no doubt?' he said.
'So I am, too,' said Stephen. 'I have had a variety of emotions recently and I wished to assign a number at least to the general effect, to the physical effect, since quality is not subject to measure. My number is one hundred and seventeen to the minute.'
His friend too watched it with close attention. 'You are taking your pulse, I make no doubt?' he said.
'So I am, too,' said Stephen. 'I have had a variety of emotions recently and I wished to assign a number at least to the general effect, to the physical effect, since quality is not subject to measure. My number is one hundred and seventeen to the minute.'
0 Стивен посмотрел на бледное вино, поднял бокал и с поклоном сказал: «Да благословит вас Бог». Он вынул свои элегантные часы и положил их на свет, наблюдая, как центральная секундная стрелка совершает полный оборот.
Его друг тоже наблюдал за этим с пристальным вниманием. — Вы меряете свой пульс, я не сомневаюсь? он сказал.
— Я тоже, — сказал Стивен. «В последнее время у меня были самые разные эмоции, и я хотел присвоить номер хотя бы общему эффекту, физическому эффекту, так как качество не подлежит измерению. Мое число сто семнадцать с точностью до минуты.
Его друг тоже наблюдал за этим с пристальным вниманием. — Вы меряете свой пульс, я не сомневаюсь? он сказал.
— Я тоже, — сказал Стивен. «В последнее время у меня были самые разные эмоции, и я хотел присвоить номер хотя бы общему эффекту, физическому эффекту, так как качество не подлежит измерению. Мое число сто семнадцать с точностью до минуты.
→ At Mass the next day Stephen was greeted with the respect due to the Lord Lieutenant and perhaps more affection: many a man asked would he do the house the honour of taking a tint; and presents of white pudding, cream and carrageen jelly were left for him at the ship. By now all his most critical surgery had been done; and by now the local medical corps had the remaining patients well in hand. He had time to spare, and to walk about, so when one of the many country gentlemen who had come to gaze at the stranded French battleship called from his dogcart, 'Why, Maturin! What a pleasure to see you! It must be years and years . . . Come into this little shebeen and take a glass of sherry; or should you prefer the poteen—perhaps safer? How do you do? I am truly charmed to hear it, upon my honour. So I am. You are on your way to see Diana, I am sure. I was out with her at the end of March, with Ned Taaffe's hounds. We had a famous day, and killed two foxes. House. House, there: two glasses of sherry, if you please, and a little small dry crust to help them down—there would never be an anchovy, at all?'
0 На следующий день на мессе Стивена встретили с уважением, подобающим лорду-лейтенанту, и, возможно, с большей любовью: многие спрашивали, не окажет ли он честь встав под тент; а на корабле ему оставили в подарок белый пудинг, сливки и каррагеновое желе. К настоящему времени все его самые важные операции были сделаны; и к тому времени местный медицинский корпус уже хорошо держал в руках оставшихся пациентов. У него было свободное время и прогулки, поэтому, когда один из многих сельских джентльменов, пришедших посмотреть на севший на мель французский линкор, крикнул из своей собачьей тележки: «О, Мэтьюрин! Какое удовольствие видеть вас! Это должны быть годы и годы. . . Зайди в эту маленькую забегаловку и выпей стаканчик хереса; или вы должны предпочесть poteen - возможно, безопаснее? Как дела? Честное слово, я действительно очарован, услышав это. Я такой. Вы едете к Диане, я уверен. Я был с ней в конце марта, с собаками Неда Тааффа. У нас был знаменитый день, и мы убили двух лис. Дом. В доме, пожалуйста: два стакана хереса, пожалуйста, и немного сухой корочки, чтобы помочь им утолить жажду — анчоусов никогда не будет?
→ Late that night and all next morning the yeomanry, the military and the plain soldiers, with the usual apparatus of triangle, irons and fire, searched Duniry and all the nearby farms and cabins; and nothing did they find but some illicit spirit, which they drank.
0 Поздно ночью и все следующее утро йомены, военные и простые солдаты с обычными орудиями оков и огня обыскивали Дюнири и все близлежащие фермы и хижины; и ничего они не нашли, кроме какого-то незаконного спирта, который они выпили.
→ 'If you had those weapons, weapons from the man who has kept the Holy Father close prisoner, and who turned Turk in Cairo, worshipping Mahomet, they would be your bane and your certain death, God between us and evil. Do you not know that the whole barony is raised with the news of their coming, the French? The yeomanry of all West Cork and the County Kerry are afoot, and every man found with a musket from this ship must hang. A full gibbet by nightfall, and never a roof with its thatch unburnt.' Turning to the priest he cried, 'Mors in olla, vir Dei: mors in olla. For God's sake urge them to be quiet, Father dear, or there will be widows by the score tomorrow.' And reverting to Irish he said, 'There was the Prophet Eliseus, as our good Father Boyle will tell you, and he and his disciples were offered a meal in the desert: but someone cried out in a great voice, roaring from his chest, "Do not touch it, oh man of God. There is poison in the pot." Countrymen, that accursed ship would be the deadly pot for you, so it would, were you to touch it, God forbid.' With this he walked up into the prize, leaving them silent.
0 — Если бы у вас было это оружие, оружие от человека, который держал в плену Святого Отца и обратился в турока в Каире, поклоняясь Магомету, оно было бы вашим проклятием и верной смертью, Бог между нами и злом. Разве вы не знаете, что все баронство взбудоражено известием об их приходе, французах? Йомены всего Западного Корка и графства Керри в пути, и каждый человек, у которого будет найден мушкет с этого корабля, должен быть повешен. Полная виселица к ночи, и ни одной крыши с несгоревшей соломой. Повернувшись к священнику, он воскликнул: «Mors in olla, vir Dei: mors in olla». Ради бога, попроси их замолчать, милый отец, а то завтра будет множество вдов. И, вернувшись к ирландскому, он сказал: «Был пророк Елисей, как расскажет вам наш добрый отец Бойль, и ему и его ученикам была предложена трапеза в пустыне; «Не прикасайся к нему, о человек Божий. В горшке яд». Соотечественники, этот проклятый корабль станет для вас смертельным котлом, так и будет, если вы к нему прикоснетесь, не дай Бог. С этими словами он подошел к призу, оставив их в молчании.
→ They made room for Father Boyle and Stephen, the young officer whispering, 'I fear they may try to rush the side.' Half way up the ladder Stephen turned, and speaking in Irish he said, 'Men of Duniry, it is weapons you desire.'
'It is,' they cried. 'And it is weapons we shall have.'
'It is,' they cried. 'And it is weapons we shall have.'
0 Они уступили место отцу Бойлю и Стивену, молодой офицер прошептал: «Боюсь, они попытаются броситься в сторону». На полпути по лестнице Стивен повернулся и, говоря по-ирландски, сказал: «Люди Данири, вам нужно оружие».
«Это так, — кричали они. — И это оружие у нас будет.
«Это так, — кричали они. — И это оружие у нас будет.
→The tide withdrew, farther and unbelievably far, and the French ship settled, her wounded timbers groaning and even breaking under her weight. Most of the prisoners were confined between decks, but some gave the prize-crew a hand with various tasks, and some helped Stephen transfer the wounded to the Sacred Heart hospital behind and above Duniry. Some of the men of the village had been in one or another of the Irish regiments in the French service before the Revolution, and were still fluent in the language; it was they who learnt the purpose of the expedition and the nature of the ship's cargo for sure. The word spread and by the time Stephen came back from the hospital with Father Boyle there was a noisy, threatening crowd by the stranded ship, her landward side now almost dry. An awkward kind of accommodation-ladder had been shipped, and on a platform at its foot stood a guard of the Bellona's Marines, looking both cross and apprehensive, for not only were the men of the village very near to the point of stoning them, but the foreshore had quantities of seaweed, mud, general filth, and the women, who had already loosed their hair, were perfectly capable of flinging it, wrecking their sacred uniforms.
0 Прилив отступил, все дальше и невероятно далеко, и французский корабль остановился, его поврежденные бревна застонали и даже сломались под его тяжестью. Большинство заключенных были заключены между палубами, но некоторые помогали призовой команде с различными заданиями, а некоторые помогали Стивену доставлять раненых в госпиталь Святого Сердца за Данири и над ним. Некоторые жители деревни до революции служили в том или ином ирландском полку на французской службе и все еще свободно говорили на этом языке; именно они точно узнали цель экспедиции и характер корабельного груза. Слухи распространились, и к тому времени, когда Стивен вернулся из госпиталя с отцом Бойлем, возле севшего на мель корабля уже стояла шумная, угрожающая толпа, борт которого уже почти высох. Была поставлена неуклюжая жилая лестница, и на платформе у ее подножия стоял охранник из морских пехотинцев «Беллоны», выглядевший одновременно сердитым и настороженным, потому что жители деревни были очень близки к тому, чтобы забить их камнями, но на берегу было много морских водорослей, грязи, общей грязи, и женщины, которые уже распустили волосы, вполне могли разбрасывать ее, портя их священные мундиры.
→The French at last: looked for so long, so long promised. Things now seemed to be going astray somewhat; yet here at least was a great French ship and she filled with people, filled with arms.
0 Наконец-то французы: так долго искали, так долго обещали. Теперь все, казалось, пошло не так; и все же здесь, по крайней мере, был большой французский корабль, и он был наполнен людьми, наполнен оружием.
→One of the French frigates in the cove chanced it. She cut her cable, squeezed through an improbable gap and ran east before the gale with everything she could set, joining the ship of the line in her way back to France. The rest submitted to the overwhelming force: for by this time the Bellona had joined.
'William,' said Jack Aubrey to Reade in the tender, 'pray run down to the Doctor and tell him that Captain Geary is lending us some hands to pump and seeing us back to Bantry to be patched up, and Warwick is giving poor Stately a tow. Tell him that all is well, and that I hope to ride across and see him in a day or two. It is only a short way across by land—that is how the news of our being here reached Bantry: a boy on an ass to tell them that it was the French at last.'
'William,' said Jack Aubrey to Reade in the tender, 'pray run down to the Doctor and tell him that Captain Geary is lending us some hands to pump and seeing us back to Bantry to be patched up, and Warwick is giving poor Stately a tow. Tell him that all is well, and that I hope to ride across and see him in a day or two. It is only a short way across by land—that is how the news of our being here reached Bantry: a boy on an ass to tell them that it was the French at last.'
0 Это случилось с одним из французских фрегатов в бухте. Он перерезал трос, протиснулася в невероятную брешь и побежал на восток перед штормом со всем, что мог, присоединившись к линейному кораблю на обратном пути во Францию. Остальные подчинились превосходящей силе: к этому времени к ним присоединилась «Беллона».
-- Уильям, -- сказал Джек Обри Риду в тендере, -- сбегай-ка, пожалуйста, к доктору и скажи ему, что капитан Гири дает нам несколько рук, чтобы откачать и проводит нас обратно в Бэнтри, чтобы залатать, а Уорвик дает бедняге Величественный буксир. Скажи ему, что все в порядке и что я надеюсь через день или два переехать туда и повидаться с ним. Это всего лишь короткий путь по суше — вот как известие о нашем пребывании здесь достигло Бэнтри: мальчишка на осле, чтобы сказать им, что это наконец-то французы.
-- Уильям, -- сказал Джек Обри Риду в тендере, -- сбегай-ка, пожалуйста, к доктору и скажи ему, что капитан Гири дает нам несколько рук, чтобы откачать и проводит нас обратно в Бэнтри, чтобы залатать, а Уорвик дает бедняге Величественный буксир. Скажи ему, что все в порядке и что я надеюсь через день или два переехать туда и повидаться с ним. Это всего лишь короткий путь по суше — вот как известие о нашем пребывании здесь достигло Бэнтри: мальчишка на осле, чтобы сказать им, что это наконец-то французы.
→ They treated him with infinite consideration—of course they would do all he desired—they gave him the most cordial joy of his victory—hoped that his people had not suffered and thanked the Lord they had been ordered from Bere Haven on rumours of gunfire—led him to the cabin—would the Commodore care for a dish of tea? of cocoa? Perhaps gin and hot water, or the whiskey of these parts? All this time they were approaching the cove, and now Jack's frigate captains came aboard, passionate for news, grieved for the Bellona's battered state—she could indeed be seen to be wallowing along, her pumps flinging water wide to leeward.
0 Они относились к нему с бесконечным вниманием — конечно, они сделают все, что он пожелает — они доставили ему самую сердечную радость от его победы — надеялись, что его народ не пострадал, и благодарили Господа за то, что им было приказано покинуть Бере-Хейвен на основании слухов о стрельбе — провел его в каюту — не желает ли коммодор чашку чая? какао? Может быть, джин и горячая вода или местный виски? Все это время они приближались к бухте, и теперь капитаны фрегатов Джека поднялись на борт, страстно желая новостей, огорченные потрепанным состоянием «Беллоны» — действительно было видно, что он барахтается, его насосы разбрасывают воду в подветренную сторону.
→ He went aboard the nearest seventy-four, Royal Oak, which received his shabby, battle-stained and indeed bloody person with all the compliments due to his broad pennant, and with very great enthusiasm. 'Gentlemen, I bring you prizes,' he said. 'There is a cove among that group of islands there'—pointing—'which conceals four French troop carriers and two frigates. I should take them myself, but I have four foot water in the hold and gaining fast, having had a bout with that fellow aground down there—a very determined fighter indeed—and the ship is slow and heavy.'
0 Он поднялся на борт ближайшей семьдесят четвертой яхты «Ройял Оук», которая приняла его потрепанную, запятнанную в боях и даже окровавленную особу со всеми комплиментами, подобающими его широкому вымпелу, и с большим воодушевлением. «Господа, я приношу вам призы, — сказал он. «Среди этой группы островов есть бухта, — указал он, — в которой прячутся четыре французских авианосца и два фрегата. Я бы взял их сам, но у меня в трюме четыре фута воды, и я быстро набираю воду, так как имел бой с тем парнем, который сел на мель — действительно очень решительный боец, — а корабль медленный и тяжелый.
→The reason for this headlong flight appeared a moment later, when two English seventy-fours and a frigate appeared round the northern cape. Jack signalled them to heave to, emphasizing the order with a gun, told Tom to look to the Stately, and if she could be left, to make the best of his way towards the troop-ships' cove, and so dropped into Ringle.
0 Причина этого стремительного бегства обнаружилась через мгновение, когда вокруг северного мыса показались две английские семьдесятчетверки и фрегат. Джек дал им знак подниматься, подчеркнув приказ пушкой, велел Тому смотреть на «Стейтли» и, если его можно оставить, как можно лучше добраться до бухты военных кораблей, и таким образом высадить Рингла.
Резюме
- Пол:
- мужчина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 27 июля 2011 г. (5562 дня) по приглашению gojungle
- Деятельность:
-
3029 версий перевода
с общим рейтингом 0
15 комментариев
Карма: 1 (оценок: 1)