Готовый перевод Stephen King: Full Dark, No Stars / Стивен Кинг: Полная тьма, ни одной звезды: 1922

1922

11 апреля 1930 г.

Отель «Магнолия»

Омаха, штат Небраска

ВСЕМ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫМ ЛИЦАМ:

Меня зовут Уилфред Лилэнд Джеймс и это моя исповедь. В июне 1922 я убил свою жену, Арлетту Кристину Уинтерс Джеймс и сбросил ее тело в старый колодец. Мой сын, Генри Фримен Джеймс, содействовал мне в этом преступлении, хотя в свои 14 он не нес ответственности. Я втянул его в это, играя на его страхах и подавляя его вполне понятные возражения в течение двух месяцев. Об этом я сожалею даже больше, чем о самом преступлении, по причинам, о которых я расскажу ниже.

Причиной моего преступного деяния и вечных мук стали сто акров плодородной земли в Хемингфорд Хоум, в штате Небраска. Жена получила эту землю в наследство от отца, Джона Генри, а я собирался присоединить ее к нашей ферме, размер которой в 1922 году равнялся восьмидесяти акрам. Моя жена так и не приспособилась к жизни на ферме (или роли супруги фермера), а потому пожелала продать этот участок за наличные близлежащей скотобойне. И когда я спросил ее, согласна ли она постоянно нюхать мясную вонь, она сказала, что мы могли бы продать нашу ферму и земли, когда-то принадлежавшие нашим отцам, а также ферму моего деда! Тогда я спросил, что мы будем делать с деньгами, но без земли, и она ответила, что можно переехать в город Омаха или даже в Сент-Луис, и открыть там магазин.

"Никогда не буду жить в Омахе", - сказал я. "Города для дураков.

Забавно, учитывая, где я живу сейчас; но долго это не продлится, - я это знаю, как знаю, кто это шумит в стенах. И я точно знаю, где окажусь, когда моя земная жизнь подойдет к концу. Сомневаюсь, что ад будет хуже Омахи. Может, это и есть Омаха, только без милых деревенек вокруг, только дымящаяся, воняющая серой пустота, по которой бродят потерянные души вроде моей.

Из-за этих 100 акров мы ссорились всю зиму и весну двадцать второго года. Генри оказался меж двух огней, но все же склонялся на мою сторону; внешне он был больше похож на мать, но в любви к сельской местности - на меня. Он был послушным парнем, в котором не было ничего от высокомерия его матери. Снова и снова он повторял ей, что не хочет жить ни в Омахе, ни в другом городе и уедет, только если она и я договоримся. Но мы так и не смогли.

Я думал обратиться в суд: я был уверен, что любой деревенский суд сочтет, что принимать решение о том, как использовать землю, должен Муж. И все-таки что-то меня удержало. Вовсе не страх перед пересудами соседей, сплетен я не боялся; это было кое-что иное. Понимаете, я ее возненавидел. Я стал желать ее смерти, это-то меня и удержало.

В каждом из нас, я считаю, живет еще один человек – Коварный чужак. Я думаю, что к марту 1922 года, когда над Хемингфордским округом плыли белые облака, а все поля были застелены пропитанным грязью снежным покрывалом, Коварный чужак внутри фермера Уилфреда Джеймса уже вынес приговор моей жене, решив ее судьбу. Она должна была умереть. В библии говорится, что неблагодарный ребенок более острый, чем зуб змеи, но ворчливая и неблагодарная жена – и того острее.

Я не чудовище и пытался уберечь ее от Коварного чужака. Я сказал, что если мы так и не придем к согласию, то ей стоит уехать к своей матери в Линкольн – шестьдесят миль отсюда – подходящее расстояние для временного расставания, которое еще не развод, но уже указывает на распад брачного союза.

– Ага, и оставить тебе земли моего отца, так что ли? – спросила она, вскинув голову.
За это время я успел возненавидеть то, как она дерзко поднимает подбородок, при этом коротко фыркая, словно необъезженная лошадь.
- Никогда, Уильф.

Я сказал, что я мог бы выкупить ее земли, если она настаивает. Правда это было бы на протяжении восьми, может даже десяти лет, но я бы выплатил все до последнего цента.

– Постоянно получать по центу хуже, чем не получать ничего, – ответила она (и снова фырканье и взмах головой). – Это известно каждой женщине. «Фаррингтон» заплатят сразу, к тому же дадут лучшую цену, и вообще будут гораздо щедрее тебя. И я не собираюсь жить в Линкольне.

Это же не город, а деревня, здесь церквей больше, чем домов."

Видите в какой я оказался ситуации? В какое положение она меня поставила? Разве я не могу рассчитывать, по крайней мере, на частичку вашего сочувствия? Нет? Тогда слушайте дальше.

В начале апреля того же года - восемь лет назад, все что я знаю - она пришла ко мне вся яркая и сияющая. Она потратила большую часть дня на салон красоты в МакКук, и ее волосы, ниспадающие большими кудрями вокруг ее щек, напоминали мне рулон туалетной бумаги, который можно найти в любой гостинице или отеле. Она сказала что у нее есть идея. То что нам стоит продать сто акров и ферму Фаррингтонскому синдикату. Она верила что они выкупят это все, только для того чтобы получить землю ее отца, что находилась рядом с железнодорожными путями (и возможно она была права).

"Затем", сказала эта нахальная мегера, "мы можем поделить деньги, развестись и начать новую жизнь отдельно друг от друга. Мы оба знаем что это как раз то, чего ты хочешь". Как будто она сама не хотела этого.

"О", сказал я (как будто она подкинула идею для серьезного размышления). "А с кем же из нас останется наш парень?"

"Со мной, разумеется" - сказала она с широко открытыми глазами. "Ребенку четырнадцати лет необходимо быть с его матерью".

Я начал "обрабатывать" Генри в тот же день, рассказав ему последний план его мамочки. Мы сидели в стоге сена. Я принял свое самое грустное выражение лица и говорил своим самым печальным голосом, рисуя возможную картину его жизни если его матери удастся осуществить этот план: как у него не будет ни фермы, ни отца, как ему придется искать себя в намного большей школе, все его друзья (большинство из которых он знал с младенчества) остались позади, как однажды в новой школе ему придется бороться за место среди незнакомцев, которые будут смеяться над ним и называть его деревенщиной. С другой стороны, сказал я, если мы сможем удержать земли, я уверен что мы сможем выплатить все банку к 1925му году и заживем счастливо без долгов, дыша свежим воздухом вместо наблюдения за свиными кишками, проплывающими вниз по нашему первоначально чистому ручью, от рассвета до заката. "А теперь, чего ты сам хочешь?" спросил я его после того как нарисовал эту картину с описанием как можно большего количества деталей.

"Остаться здесь с тобой, папа", сказал он. Слезы лились ручьем по его щекам. "Зачем ей надо быть такой... такой...."

"Продолжай", сказал я. "Правда никогда не может быть ругательством"

"Такой сукой!"

"Потому что большинство женщин такими и являются", сказал я. "Это неискоренимая часть их природы. Вопрос в том, что мы собираемся с этим делать"

Но Человек-Коварный внутри уже подумал о старом колодце за коровником, единственный, который мы использовали для помоев, так как он был мелким и грязным - всего 20 футов глубиной и немногим больше чем искусственный канал. Задачей было подвести его к этому. И я подвел, как ты должно быть понял; я мог убить свою жену, но должен был сохранить своего любимого сына. Иначе зачем тебе владеть 180 акрами земли, или даже тысячью, если у тебя нет никого с кем ты можешь разделить их и кому можешь передать их в наследство?

Я притворялся обдумывающим безумный план Арлетты превратить хорошие кукурузные земли в скотобойню. Я попросил дать мне время свыкнуться с этой идеей. Она согласилась. И следующие два месяца я работал над Генри, давая ему привыкнуть к совершенно необыкновенной идее. "Это не было таким сложным, как могло показаться; хоть он и имел такую же внешность как у его матери (женская внешность это сладость, ну вы понимаете, это то что заманивает мужчин в этот ядовитый улей) но у него не было ее чертовского упрямства. Все что нужно было, это нарисовать перед ним картину того, на что могла бы быть похожа его жизнь в Омахе или Сент-Луисе. Я предположил вероятность того, что и эти два переполненных и пыльных города могут не удовлетворить ее; ей возможно захочется остановиться в Чикаго. "Тогда", сказал я, "тебе придется ходить в школу с чернокожими".

Он стал холоден с матерью; после нескольких попыток восстановить чувство близости – все они наталкивались на грубость и резкие ответы – она тоже стала холодна с ним. Я (или скорее Коварный Человек) радовался этому. В начале июня я сказал ей, что после долгих раздумий, я решил, что никогда не позволю ей продать эти сто

акров без борьбы, даже если мы при этом обнищаем и разоримся.

Она сохраняла спокойствие. Решила взять юридическую рекомендацию (а адвокаты, как вы знаете, будут дружественны ко всем, кто им платит). Это я предвидел. И улыбался этому! Потому что она не могла заплатить за такую рекомендацию. К тому моменту у меня хранились все те небольшие наличные деньги, которые у нас были. Генри даже передал свою копилку мне, когда я попросил, так что она не могла оттуда ничего украсть, как это было мелочно. Она конечно же пошла в офис "Фаррингтона" в Деленде, будучи уверенной (как и я) что там она сможет получить юридические услуги, имеющие силу.

"Они смогут и она победит" - сказал я Генри в нашем теперь уже обычном месте для разговоров - в стоге сена. Я не был полностью в этом уверен, но я уже принял решение, которое я не мог назвать никак иначе, чем "план".

"Но папа, это же не честно" - закричал он. Сидя здесь в сене, он выглядел очень молодым, скорее лет на 10, а не на 14.

"Жизнь всегда несправедлива" сказал я. "Иногда единственная вещь, которую надо делать это забирать вещи которые тебе принадлежат по праву. Даже если это кому-то причиняет боль", я замолчал, изучая его выражение лица "Даже если кто-нибудь умирает".

Он побелел. "Папа!"

"Если бы она ушла" сказал я, "все было бы как должно быть. Все споры бы прекратились. Мы бы смогли мирно здесь жить. Я предложил ей все что я могу, чтобы заставить ее уйти, но она сама не уйдет. Остается только одна вещь, которую я могу сделать. То что мы можем сделать.

"Но я люблю ее!"

"Я тоже люблю ее" - сказал я. В это однако мало верится, но это было правдой. Ненависть, которую я испытывал к ней в том 1922 была значительней чем мужчина может испытывать к любой женщине, если только любовь не была причастна к этому. И невыносимо признавать, она была, Арлетт была добродушной женщиной. Наши "супружеские отношения" никогда не прекращались, хотя с тех пор как начались эти споры о сотне акров, наши совокупления в темноте стали все больше и больше похожими на животную привычку.

"Это не обязательно должно быть болезненным", сказал я. "И когда это это закончится...колодец..."

Я повел его за наш коровник и показал ему колодец, где он разразился горькими слезами. "Нет, папа. Только не так. Не важно как"

Но когда она вернулась с Делана (Гарлан Коттери, наш ближайший сосед, подвозивший ее в своем Форде большую часть пути, оставил ее идти пешком последние две мили) и Генри умолял ее "угомониться, чтобы мы могли стать семьей снова", она потеряла терпение, ударила по губам, и сказала прекратить выпрашивать как собака.

"Твой отец передал тебе эту боязливость. Еще хуже то, что он передал ее тебе вместе со своей жадностью".

Как будто у нее самой не было этого греха!

"Адвокат уверяет меня что земля моя и я могу делать с ней все что захочу, и я собираюсь продать ее. Что касается вас двоих, вы можете оставаться здесь и дышать запахом поджаривающихся свиней, самостоятельно готовить себе пищу и заправлять постели. Ты, сынок, можешь пахать здесь весь день и читать его утомительные книги всю ночь. Они сделали его немного лучше, но ты можешь стать даже еще лучше. Кто знает?"

"Мама, это не справедливо!"

Она посмотрела на своего сына так как женщина может посмотреть на незнакомца, который осмелился дотронуться до ее руки. И как мое сердце возрадовалось, когда я увидел в его ответном взгляде на нее всего лишь хладнокровие. "Вы можете отправляться к дьяволу, вы оба. Что же касается меня, то я собираюсь открыть в Омахе магазин одежды. Это мое представление о справедливости"

Этот разговор имел место в пыльном дворике перед домом, как раз между самим домом и сараем, и ее представление о справедливости было ее последним словом. Она прошла через двор, поднимая пыль своими изящными городскими туфлями, зашла в дом и с шумом захлопнула дверь. Генри посмотрел на меня. В уголке его рта была кровь и его нижняя губа опухла. Ярость в его глазах была близка к неконтролируемой, чистого класса, которую только подростки могут испытывать. Это ярость, которая не считается с ценой. Он кивнул головой. Я кивнул в ответ, всего лишь рассудительно, но внутри меня Человек-Коварный злобно ухмылялся.

Эта пощечина была ее смертельным приговором.

Через два дня, когда Генри пришел ко мне на новое поле я увидел что он опять ослаб. Это не было потрясением или неожиданностью; время между детством и зрелостью - бурное время, и те кто сейчас находится в этом периоде, вертятся как флюгера, используемые некоторыми фермерами Среднего Запада над их зерном в силосе.

"Мы не можем", сказал он. "Папа, она во Грехе. А Шеннон говорит, что те, кто умирают во Грехе попадают в ад."

Будь проклята эта Методистская церковь и Методистское молодое братство, подумал я... но Человек-Коварный всего лишь улыбался. Следующие десять минут мы болтали о теологии в зеленых хлебах, в то время как ранние летние облака - лучшие облака, единственные что плавают как шхуны - медленно проплывали над нами, оставляя позади тени, похожие на следы от волн. Я объяснил ему что я полностью против отправления Арлетты в ад, мы отправим ее на небеса.

"Для убитого мужчины или женщины", сказал я, " смерть не Божий умысел, но Человеческий. Он...или она... уходят до того как он ...или она.... могут искупить свой грех, поэтому все их проступки должны быть прощены. Если думать об этом с такой стороны, то каждый убийца - это Врата в Рай.

"Ну а что насчет нас папа? Разве мы не отправимся в Ад?

Я указал на поля, гордый новым урожаем. "Как ты можешь говорить так, глядя на Небеса вокруг нас?" Она намеревалась изгнать нас отсюда, это в точности как ангел с пламенным мечом изгнал Адама и Еву с Райского сада"

Он уставился на меня, тревожась. Тьма. Я ненавидел такие помрачения моего сына, хотя часть меня верила тогда и все еще верит что это не я тот кто сделал это с ним, это она.

"И подумай", сказал я. "Если она едет в Омаху, она сама зароет себя еще глубже в яме Преисподней. Если она возьмет тебя с собой, ты станешь городским парнем-"

"Я никогда не стану!" Он прокричал это так громко, что вороны по взлетали с ограждений и закружили в синем небе как обуглившаяся бумага.

"Ты молод и ты станешь" сказал я. "Ты забудешь все это .... научишься городскому образу жизни...и тоже станешь рыть себе яму"

Если бы он вернулся говоря что убийцы не уповают на отправление своих жертв на Небеса, я мог бы попасть в просак. Одно из двух: либо его познания в теологии не зашли так далеко, либо он не хотел обсуждать такие вещи. И есть ли вообще Ад, или мы создаем свой здесь на земле? Когда я размышляю над последними восьми годами своей жизни я склоняюсь к последнему.

"Как?" спросил он. "Когда?"

Я сказал ему.

"И мы сможем и дальше жить здесь?"

Я сказал мы могли бы.

"А не будет ли ей больно?"

"Нет" сказал я. "Это будет быстро".

Казалось его удовлетворил этот ответ. И все таки этого могло бы не случиться, если бы не сама Арлетт.

Мы остановились на субботней ночи где-то в середине июня, которая была такой же хорошей, как любая другая, насколько я помню. Арлетт иногда выпивала по бокалу вина летними вечерами, иногда больше. Была хорошая причина для этого. Она была из тех людей, кто никогда не пропустят пару стаканчиков, не пропуская четыре, затем и шесть, а затем и целую бутылку. И еще одну, если такая имелась. "Я должна быть очень осторожна, Уилф. Мне это так нравится. К счастью, моя будущая энергия - это сила".

Той ночью мы сидели на крыльце, смотрели на последние задержки света над полями, слушали убаюкивающие трели цикад. Генри был в своей комнате. Он едва притронулся к ужину и пока Арлетт и я сидели на крыльце в наших кресло качалках с подушками для МА и ПА, мне показалось что я слышал нечеткий звук, который мог быть рвотой. Вспоминая это думаю что просто когда этот момент наступил, он не был способен пройти через это. Его мать проснется с плохим настроением следующим утром и с похмельем и никому не известно как близко она была к тому, чтобы никогда не увидеть еще один рассвет над Небраской. Хотя я все еще прорабатывал план. Не потому ли что я был как один из тех русских угнездившихся (не пойму что за слово).

Возможно. Возможно каждый человек такой. Внутри меня был Человек-Коварный, но внутри него был Надеющийся человек. Тот парень умер когда-то между 1922м и 1930-м. Человек-Коварный причиняя свой ущерб испарился. Без его проектов и амбиций жизнь была пустым местом.

Я принес бутылку с собой на крыльцо, но когда я попытался наполнить ее пустой стакан, она накрыла его рукой. "Нет необходимости напоить меня чтобы сделать то что ты хочешь. Я хочу этого тоже. У меня зуд. Она раздвинула ноги и положила руку на свою промежность показывая где собственно зуд был. Внутри нее была Вульгарная Женщина, возможно даже шлюха - и вино всегда выпускало ее на свободу.

"Во всяком случае выпей еще бокал", сказал я. "Нам есть что отпраздновать".

Она осторожно взглянула на меня. Даже один стакан вина делал ее глаза мокрыми (как будто часть ее проливала слезы по всему вину, которое она хотела и не могла выпить), и в лучах заката они казались оранжевыми, как глаза фонаря из тыквы со свечами внутри.

"Судебного процесса не будет" сказал я "и не будет развода. Если Фаррингтон может заплатить нам за мои 80 вместе с сотней твоего отца, наш спор завершен".

В первый и единственный раз в нашем проблемном замужестве она действительно была изумлена. "Что ты говоришь? Мне не показалось? Не делай из меня дуру, Уилф"

"Я не делаю" сказал Человек-Коварный. Он говорил с сердечной искренностью. "Генри и я много раз обсуждали это-"

-Вы были не разлей вода, это правда, - сказала она. Она убрала руку от стакана, и я воспользовался моментом чтобы наполнить его.

"Всегда на скирде сена или сидя на поленнице, или совещаясь в поле. Я думала, вы говорили о Шеннон Котери." Вдох и кивок. Мне показалось,она выглядела немного задумчивой. Она сделала глоток из второго бокала вина. Два глотка из второго бокала и она все еще могла поставить бокал и пойти спать. Четыре глотка и я мог вручить ей бутылку. Не упоминая о двух других, что стояли в стороне.

"Нет",- сказал я.- "Мы не говорили о Шеннон",- хотя я и видел, как Генри иногда держал ее руку по дороге к школе Хеминфорд Хоум.- "Мы говорили об Омахе. Мне кажется, он хочет поехать." Это бы не было большим преувеличением, не после одного бокала вина и двух глотков другого. Она от природы была недоверчива, моя Арлетта, всегда искала скрытые мотивы.

И конечно в этом случае у меня он был. "По крайней мере обдумывает эту идею. И Омаха не так далеко от Хеминфорда."

"Да, не далеко. Я говорила вам обоим об этом тысячи раз". Она сделала еще глоток вина и вместо того, чтобы поставить бокал, как делала это прежде, задержала его в руке. Оранжевый свет над западным горизонтом утопал в таинственном зелено-фиолетовом свете, который через стекло, казалось, горел.

"Если бы это был Сент Луис, то тогда это было бы другое дело".

"Я бросила ту идею"- сказала она, что конечно значило, что она тщательно обдумала все возможности и нашла их проблематичными. За моей спиной конечно. Она все делала за моей спиной за исключением юриста. Но и об этом я также мог бы не узнать, если бы она только не захотела использовать это в качестве дубины, которой бы и побила меня.

"Как думаешь, они купят весь участок? Все 180 акров?"- спросил я.

"Откуда мне знать?" Глоток. Второй бокал наполовину пустой. Если бы я сказал ей сейчас, что пора остановиться, и забрал бы у нее выпивку, она бы не послушала меня.

"Не сомневаюсь, что знаешь"- сказал я.- "Эти 180 акров как Сент Луис. Ты все изучила".

Искоса она проницательно посмотрела на меня...затем разразилась резким неприятным смехом.- "Возможно, так и есть".

"Я считаю, мы должны поискать дом на предместьях города"- сказал я.- "Где по крайней мере есть на что посмотреть".

"Где бы ты просиживал свою задницу в кресло-качалке, давая своей жене делать всю работу для разнообразия? Наполни его. Раз празднуем, так давай праздновать".

Я наполнил оба. В мой бокал попала только пара капель, я ведь сделал всего глоток.

"Я думал, я мог бы поискать работу механика. Машины и грузовики, но по большей части сельскохозяйственное машинное оборудование. Если мне все еще удается поддерживать в рабочем состоянии этот старый Фармал"- я указал бокалом на большой трактор, стоящий около коровника - "значит я могу заставить работать что угодно".

"Генри уговорил тебя".

"Он убедил меня в том, что лучше воспользоваться шансом попытаться стать счастливым в городе, чем оставаться здесь одному, что точно обернулось бы нищетой".

"Мальчик проявляет здравый смысл, и мужчина слушает! В конце концов! Аллилуйя!"- она осушила свой бокал и потребовала еще. Она схватила мою руку и наклонилась ко мне достаточно близко, чтобы я смог уловить запах кислого винограда в ее дыхании.- "Ты можешь получить то, что хочешь, сегодня, Уилф". Она дотронулась своим языком, окрашенным в пурпурный цвет, до середины верхней губы.- "Кое-что плохое".

"С нетерпением жду"- сказал я. Если я не собирался отклоняться от плана, то еще более плохая вещь должна была случиться этой ночью в кровати, что мы делили пятнадцать лет.

"Давай попросим Генри спуститься",- сказала она нечленораздельно.- "Хочу поздравить его". (Упоминал ли я, что глагола "благодарить" не было в словаре моей жены? Вероятно, нет. Возможно, сейчас и не нужно.) Ее глаза зажглись, словно ей в голову пришла идея.- "Угостим его бокалом вина! Он достаточно взрослый!" Она толкнула меня локтем подобно старикам, сидящим на скамейках, расположенных около здания суда, и рассказывающих грязные шутки.- "Если мы немного развяжем ему язык, то можем узнать, что он делал с Шеннон Котери...

''Сперва,выпей еще один бокал вина,''-сказал Человек-Коварный.

Она опустошила бутылку, выпив еще два бокала (первой бутылки). Затем она начала петь "Авалон" своим лучшим менестрельским голосом и закатывать глаза. Было мучительно смотреть на это и еще более невыносимо слушать.

Я пошел на кухню за другой бутылкой вина, думая, когда лучше всего позвать Генри. Хотя, как я сказал, я не сильно надеялся, я мог сделать это только при условии, что он стал бы моим сообщником. А сердцем я верил, что он бы испугался довести дело до конца, когда разговор иссякнет и придет время. Если все так и будет, он просто отведет ее в постель. Утром я бы сказал ей, что передумал о продаже отцовских земель.

Генри вошел, и ничего на его белом, горестном лице не предвещало успеха. "Папа, я не думаю, что смогу",- прошептал он.- "Это ведь мама".

"Если ты не можешь, значит не можешь",- сказал я, и слова эти не принадлежали человеку Коварному. Я смирился; что будет, то будет.- "В любом случае, она впервые счастлива за последние месяцы. Пьяная, но счастливая".

"Не слегка подвыпившая? Она пьяная?"

"Не удивляйся так. Делать как она хочет это единственный способ, делающий ее счастливой. Конечно 14 лет это достаточно долго, чтобы научить тебя этому".

Нахмурившись, он прислушался к звукам с веранды, где родившая его женщина начала грубое, но дословное исполнение "Грязного МакГи". Генри хмурился от этой кабачной баллады, возможно из‑за припева ("Она хотела, помочь ему засунуть его / Для этого, был готов Грязный МакГи вновь"), но вероятнее из‑за того, как нечленораздельно она произносила слова. Год назад Генри дал клятву Методистскому Молодежному Братству, во время кемпинга под открытым небом в День труда. Я наслаждался его шоком. Когда подростки не мечутся как флюгера при сильном ветре, они так же жестки как пуритане.

"Она хочет, чтоб ты присоединился к нам и выпил бокал вина."

"Папа, ты знаешь, я клялся никогда не пить."

"Ты должен смириться с ее желанием. Она хочет праздновать. Мы распродаем все и переезжаем в Омаху."

"Нет!"

"Ладно…посмотрим. Это тебе решать, сын. Выходи на крыльцо."

Его мать, пошатываясь на ногах, поднялась, когда увидела его, обняла за талию, прижавшись слишком плотно к нему, и стала покрывать его лицо экстравагантными поцелуями. Судя по его гримасам, неприятно пахнущими,. Тем временем, Человек-Коварный наполнял ее стакан, который снова был пуст.

– Наконец-то мы все вместе! Мои мужчины прозрели! – Она подняла свой бокал в тосте, и выплеснула добрую его часть на свою грудь. Засмеявшись, она подмигнула мне. – Если будешь хорошо себя вести, Уилф, сможешь позднее высосать его из одежды.

Когда она шлепнулась обратно в свое кресло, задрав юбки, и засунув их между ногами, Генри посмотрел на нее смущенно и с отвращением.

Она заметила его взгляд и рассмеялась.

"Не обязательно быть такой ханжой. Я видела тебя с Шеннон Коттери. Маленькая плутовка, но у нее красивые волосы и хорошенькая фигурка." Она выпила оставшееся вино и рыгнула. "Если ты до сих пор не притронулся к ней, значит ты дурак. Только тебе бы быть поосторожней. 14 - это не так мало для женитьбы. Здесь, 14- это не мало для женитьбы на двоюродной сестре". Она еще немного посмеялась и протянула мне стакан. Я наполнил его из второй бутылки.

"Папа, по-моему ей хватит", сказал Генри, так не одобрительно, как священник. Над нами замерцали первые звезды в нашем огромном, плоском и пустом поле зрения, которое я любил всю свою жизнь.

"О, даже не знаю", сказал я. "Истина в вине, вот что Плиний Старший сказал... в одной из тех книг, над которыми твоя мать постоянно насмехается."

"В руке весь день плуг, нос всю ночь в книге", сказала Арлетт. "Кроме тех моментов когда его кое-что во мне."

"Мама!"

"Мама!" глумилась она, а потом подняла свой стакан в направлении фермы Харлана Коттери, несмотря на то, что мы были слишком далеко, чтобы видеть ее огни. На самом деле, мы не увидели бы ферму будь она и на милю ближе, потому что кукуруза уже подросла. Когда в Небраску приходит лето, каждый фермерский дом становится кораблем, плывущим по безбрежному зеленому океану. "За Шеннон Коттери и ее новенькие сиськи, и если мой сын не знает какого цвета ее соски, то он тугодум."

Мой сын ничего не ответил на это, но то, что увидел я на его помрачневшем лице, заставило Человека-Коварного обрадоваться.

Она повернулась к Генри, схватила его руку, и пролила вино на его запястье. Игнорируя его легкое отвращение и изучая его лицо с внезапной суровостью, она сказала: – Только смотри, когда вы ляжете с ней в поле или позади сарая, ни проткни ее. – Она сжала свободную руку в кулак, высунула средний палец, затем использовала его, чтобы очертить круг вокруг своей промежности: левое бедро, правое бедро, правая часть живота, пупок, левая часть живота и снова к левому бедру. – Исследуй все, что захочешь, и трись вокруг этого своим Джонни Маком, пока он не почувствует себя хорошо и не сплюнет, но остерегайся укромного места, чтобы не оказаться узником на всю свою жизнь, как твои мамочка с папочкой.

Он встал и ушел, все еще не говоря ни слова, и я не виню его за это. Даже для Арлетт этот спектакль был слишком вульгарен. Он должен был своими глазами увидеть эту перемену в матери - сложной женщине, которая иногда, словно содержательница вонючего борделя, любила наставлять молоденьких неопытных посетителей. Все бы ничего, но ему была мила девочка Коттери и от этого было еще хуже. Очень молодые пареньки ставят на пьедесталы свою первую любовь, а кто-то приходит и плюет на их образец совершенства...иногда это даже дело рук чьей-то матери...

Я неотчетливо услышал как хлопнула его дверь. И слабо, но все же были слышны рыдания.

"Ты задела его чувства," сказал я.

Она выразила мнение, что такое чувство, как справедливость всегда было уделом слабаков. Потом она протянула стакан. Я наполнил его, зная, что она не вспомнит ни слова из того, что сказала, завтра утром (если все еще предположить, что она встретит это утро), и будет все отрицать

-сильно отрицать-если я сказал бы ей. Я видел ее в таком состоянии опьянения и раньше, но годы назад.

Мы закончили вторую бутылку (она закончила) и половину третьей перед тем, как ее подбородок упал на грудь, облитую вином и она начала храпеть.

Исходя из ее сжатого таким образом горла, этот храп звучал как рычание собаки.

Я положил руку на ее плечи, подсунул под ее подмышки и поставил ее на ноги. Она бормотала возражения и слабо хлопнула меня одной из своих мерзких рук. "Оставь меня. Я хочу спать."

"И будешь спать", сказал я. "Но в своей постели, а не на крыльце"

Я вел ее - спотыкающуюся и храпящую, с одним закрытым глазом, а с другим, смотрящим мутным взглядом - через гостиную. Дверь Генри открылась. Он встал в ней, его лицо не выражало никаких эмоций и выглядел он намного старше, чем был на самом деле. Он кивнул мне. Всего лишь наклон головы, но этим он сказал все, что мне было необходимо знать.

Я уложил ее на кровать, снял туфли и оставил ее храпеть с расставленными ногами и одной рукой, свисающей с матраца. Вернулся в гостиную и увидел Генри, стоящего возле радио, которое Арлетт заставила меня купить годом раньше.

"Она не смеет так говорить о Шеннон", прошептал он.

"Но будет", сказал я. "В этом вся она, такой ее создал Бог."

"И она не может увести меня от Шеннон."

"И это она сделает", сказал я. "Если мы ей позволим."

"Не мог бы ты... Папа, не мог бы ты нанять себе адвоката?"

"Ты что думаешь, что адвокат, услуги которого я смогу оплатить той немногой суммой денег, которые я храню в банке, сможет противостоять адвокатам, которых Фаррингтон спустит на нас? Они качались в графстве Хемингфорд; я не держал в руках ничего тяжелее серпа, которым хотел срезать сено. Они хотят эти 100 акров и она их даст им. Это единственный способ, но ты должен помочь мне. Поможешь?"

Он долго ничего не говорил. Он опустил голову и я видел слезы падающие на вязанный коврик. А потом он прошептал,

"Да. Но если я должен видеть все это...я не уверен, что смогу..."

"Ты все же можешь помочь мне, при этом тебе не придется смотреть. Иди в сарай и принеси брезентовый мешок."

Он сделал так как я попросил. Я прошел на кухню и взял ее самый острый мясницкий нож. Он побледнел, когда вернулся с мешком и увидел нож.

"Обязательно нужно так? Ты не мог бы...подушкой..."

"Это будет слишком медленно и мучительно", сказал я. "Она будет бороться." Он принял это, как будто до моей жены я уже убил дюжину женщин и поэтому все знал. Но это было не так. Все, что я знал, так это то, что во всех моих полу-планах - другими словами, в моих мечтах избавиться от нее - я всегда видел тот самый нож, который сейчас держал в руке. И поэтому, будет именно нож. Нож либо совсем ничего.

Мы стояли там, в свете керосиновых ламп - до 1928 года электричества не было везде, кроме генераторов в Доме Хемингфорд - смотрели друг на друга, в прекрасной ночной тишине, нарушаемой лишь ее противным храпом. Но в комнате был еще кто-то третий: ее неотвратимая сила воли, которая существовала отдельно от женщины (я думал, что чувствовал это; спустя 8 лет уверен, что чувствовал). Это история про привидений, но приведение было там еще до того, как умерла эта женщина..

"Ладно, Папа. Мы..Мы отправим ее на Небеса." Лицо Генри просветлело от этой мысли. Для меня сейчас это настолько отвратительно, особенно когда я думаю о том как он закончил.

"Это будет быстро", - сказал я. И мальчишкой и мужчиной я перерезал больше сотни свиных глоток, и думал, что здесь тоже самое. Но я ошибался.

Буду рассказывать быстро. Бессонными ночами, которых у меня множество, события прокручиваются и прокручиваются в моей голове, каждый удар и хрип и всплеск крови вспоминаются мне в детальном замедлении, поэтому рассказать об этом я хочу быстро.

Мы отправились в спальню, я впереди с разделочным ножом в руке, мой сын с брезентовым мешком. Мы шли на цыпочках, хотя могли бы бить тарелки и все равно не разбудили бы ее. Я жестом показал Генри встать справа от меня, у ее головы. Теперь мы могли слышать тиканье будильника Биг Бен на ее прикроватном столике, также как и ее храп, и тут любопытная мысль пришла мне в голову: выглядели мы, как врачи, ухаживающие за важным пациентом в его предсмертные минуты. Но думаю, врачи не трясутся от страха и вины у смертного ложа.

Пожалуйста, пусть крови будет не слишком много, думал я. Пусть она вся попадет в мешок. А еще лучше, пускай он пойдет на попятный сейчас, в последнюю минуту.

Но он этого не сделал. Возможно, он думал, что я возненавижу его, если сделает; возможно он смирился с тем, что она отправится на Небеса; возможно, он вспомнил тот непристойный средний палец, который тыкал в кружок вокруг ее промежности. Не знаю. Я знаю только то, что он прошептал "Прощай, Мама," и надел мешок ей на голову.

Она захрипела и попыталась высвободиться. Я намеревался пробраться под мешок,чтобы завершить всё дело, но парень тянул его вниз так крепко, удерживая ее, что я просто не смог. Через мешковину я видел очертания ее носа, похожего на акулий плавник. Я также видел выражение паники, проступавшее на лице мальчика, и знал, что он не продержится долго.

Я поставил одно колено на кровать, а рукой держал ее за плечо. Потом, полоснул по брезенту и горлу под ним. Она закричала и стала сильно биться. Кровь хлынула через прорезь в брезенте. Руки ее поднялись и били воздух. Генри с визгом отбежал подальше от кровати. Я же пытался держать ее. Она била по мешку руками и я полоснул по ним, отрубив 3 ее пальца по самую кость.

Она снова вскрикнула - звук был такой же тонкий и резкий, как кусок льда- и рука упала и дернулась на покрывале. Я прорезал еще одно кровоточащее отверстие в брезенте, и еще одно, и еще одно. Я сделал пять порезов перед тем, как она оттолкнула меня своей здоровой рукой и сорвала брезентовый мешок со своего лица. Она не могла снять его полностью со своей головы - он зацепился за волосы - и поэтому выглядел он, как сетка.

Я разрезал ее горло двумя первыми порезами достаточно глубоко, чтобы был виден хрящ в трахее. Двумя последующими я изрезал ее щеку и рот, последним настолько глубоко, что у нее появилась ухмылка, как у клоуна. Она протянулась до самых ее ушей, обнажив зубы. Она издала гортанный, сдавленный рев и звук этот походил на рык льва во время кормежки. Кровь все вылетала из ее горла на покрывало. Помню, подумал, что выглядело это также, как пролитое ею вино в последний день.

Она попыталась выбраться с кровати. Я поначалу был ошарашен, а потом меня это взбесило. Она доставляла мне неприятности все время нашего супружества и была этой неприятностью даже сейчас, во время нашего кровавого развода. Но чего еще я мог ожидать?

"О, папа, пусть она прекратит!", вскрикнул Генри. "Сделай так, чтобы она перестала, папа, ради Бога, пусть она прекратит это!"

Я вскочил на нее словно страстный любовник и повалил ее обратно на промокшую от крови подушку. Из глубины ее покалеченного горла снова донеслось грубое рычание. Я задел ее волосы рукой, дернул голову назад и снова перерезал ей горло. После я разорвал свободный кусок покрывала с моей стороны кровати и завернул в него ее голову, ловя первые потоки из яремной вены.

Струя крови попала и на мое лицо и капала с подбородка, носа и бровей.

Вопли Генри позади меня прекратились. Я повернулся и увидел, что Бог сжалился над ним (при этом я удивился, что Он не отвернулся от нас, когда понял, что мы собираемся сделать): он потерял сознание. Ее побои стали слабеть. И в конце концов, она уже лежала неподвижно...но я все еще возвышался над ней, прижимая покрывало, которое теперь уже было полностью пропитано кровью. Я напомнил себе, что она никогда так легко не сдавалась. И я был прав.

Через тридцать секунд (маленькие, заказанные по почте часики, отсчитали их), она снова попыталась вскочить, на этот раз с такой силой выгнув спину, что у нее почти получилось сбросить меня с себя. Давай, ковбой, подумал я. Возможно даже сказал вслух. Этого я не помню, да поможет мне Бог. Все, что угодно, но только не это.

Она стала ослабевать. Я отсчитал еще тридцать крошечных секунд, после них еще тридцать, для пущей уверенности. Генри на полу зашевелился и застонал. Он начал садиться и понял, что это не очень хорошая идея. Он пополз в самый дальний угол комнаты и свернулся клубком.

"Генри?", сказал я.

От свернувшейся фигурки в углу не донеслось ни звука.

"Генри, она мертва. Она мертва, мне нужна твоя помощь."

Все еще ничего.

"Генри, уже слишком поздно отступать. Дело сделано. Если не хочешь попасть в тюрьму - и чтобы твой отец не попал на электрический стул - поднимись и помоги мне."

Он, пошатываясь, пошел к кровати. Волосы упали ему на глаза;они блестели сквозь слипшиеся от пота волосы, словно глаза животного, скрывающегося в кустах. Он несколько раз облизал губы.

"Не вставай в кровь. Нам конечно придется убрать больше, чем я хотел бы, но мы сможем позаботиться об этом. Если конечно мы не разнесем ее по всему дому, так то."

"Я должен смотреть на нее? Папа, я что, должен смотреть на нее?"

"Нет. Ни ты, ни я не должны."

Мы завернули ее в покрывало, как в саван. Как только мы сделали это, я понял, что мы не сможем пронести ее через весь дом; в моих полу-планах и мечтах я видел всего лишь сдержанный поток крови, пачкающий покрывало в том месте, где лежало ее порезанное горло (аккуратно порезанное). Я не предвидел или даже не принял во внимание действительность: некогда белое покрывало стало черно-фиолетовым в темной комнате, сочилось кровью, как раздутая губка сочилась бы водой.

В чулане было стеганое одеяло. Я не мог пресечь ту краткую мысль о том, что моя мать подумала, если бы увидела, что я собираюсь сделать из этого свадебного подарка, сшитого с такой любовью. Я положил его на пол. Арлетт мы опустили на него. А потом завернули ее в одеяло.

"Быстро," сказал я. "Пока не начало капать. Нет...погоди..сходи за лампой."

Его не было так долго, что я уже начал бояться, как бы он не сбежал. Но тут я увидел прыгающий свет в коротком коридорчике между его спальней и спальней, которую делили Арлетт и я. Я видел, как по его бледному, восковому лицу текли слезы.

"Поставь ее на туалетный столик."

Он поставил лампу на книгу, которую я читал: Синклер Льюис Мэйн Стрит. Я так и не прочел ее до конца; я просто не мог вынести этого. Благодаря свету лампы, я обратил внимание на брызги крови на полу и целый ее бассейн прямо возле кровати.

"С одеяла течет еще больше," сказал он. "Если б я знал как много в ней крови..."

Я снял наволочку со своей подушки и надел ее на конец одеяла, как носок на кровоточащую голень. "Возьми ее за ногу," сказал я. "Мы должны сделать это прямо сейчас. И не упади в обморок снова, Генри, потому что сам я не смогу этого сделать."

"Как бы мне хотелось, чтобы это был сон," сказал он, но наклонился и взял в руки середину одеяла. "Как думаешь, пап, это может быть сном?"

"Мы обдумаем это ровно через год, после того, как все останется далеко позади." Часть меня действительно верила в это."Давай быстрее. Пока наволочка не начала протекать. Или одеяло."

Мы перенесли ее через коридор, через гостиную и входную дверь, как мужчины несущие мебель, завернутую в ковер. Как только мы спустились с крыльца, я смог вздохнуть с облегчением; кровь во дворе скрыть легко.

С Генри все было в порядке до тех пор, пока мы не дошли до угла коровника и пока не показался колодец. Он был окружен деревянными столбиками, так что никто не мог случайно наступить на деревянную крышку, закрывающую колодец. Эти столбики в свете звезд выглядели зловеще и ужасно и от их вида, Генри издал сдавленный крик.

"Это не могила для мамы..." Он не смог справиться с этим и потерял сознание, упав в поросль сорняков, которая росла позади коровника. Неожиданно, весь мертвый вес, убитой мною жены, перенесся исключительно на мои руки. Я учел, что если положу этот нелепый сверток на землю - упаковка его уже совсем скривилась и порезанная рука выглядывала из нее - то у меня будет достаточно времени, чтобы привести его в чувство. Но я решил, что милосерднее будет оставить его лежать. Поэтому я подтащил ее к краю колодца, опустил жену на землю и поднял деревянную крышку. Как только я прислонил ее к двум столбикам, то тут же вдохнул запах колодца: вонь застоявшейся воды и гниющих сорняков. Попытался справиться со своей глоткой, но проиграл. Держась за два столбика, чтобы сохранить равновесие, я согнулся для того чтобы выблевать свой ужин и немного вина, выпитого мной. Я слышал гулкие всплески, когда блевотина ударялась о темную воду. Этот всплеск, как и мысль "Давай, ковбой", оставалась в моей памяти последние восемь лет. Я все еще буду просыпаться посреди ночи с этим эхом в моей голове и буду чувствовать щепки столбиков, впивавшихся в мои ладони, когда я схватился за них и держался, чтобы не упасть.

Я попятился назад от колодца и споткнулся об сверток, в котором была Арлетт. Упал. Порезанная рука была буквально в дюймах от моих глаз. Я засунул ее обратно в одеяло и погладил, будто бы успокаивая. Генри все еще лежал в сорняках, подсунув руку под голову, как подушку. Выглядел он как ребенок, спящий после напряженного дня во время сбора урожая. Над головой сияли тысячи, десятки тысяч звезд. Я мог видеть созвездия - Орион, Кассиопея, Большая и Малая Медведица - которые мне показал отец. Где-то вдалеке, собака Коттери, Рекс, гавкнула разок а потом затихла. Помню, думал, что эта ночь не закончится никогда. И это действительно было так. Во всех смыслах, она так и не закончилась.

Я поднял сверток и тут он дернулся.

Я замер, дыхание все же сохранилось, несмотря на гулко стучащее сердце. Я думал, что был уверен в том, что действительно почувствовал это. Ждал пока это произойдет снова. Или возможно, пока ее рука не выползет из-под одеяла и не попытается ухватить меня за запястье порезанными пальцами.

Но ничего не произошло. Я выдумал это. Уверен, что выдумал. И поэтому бросил ее в колодец. Стеганное одеяло развернулось с того конца, который не держала наволочка, а потом послышался всплеск. Намного более громкий, чем от моей блевотины, но был еще хлюпающий глухой звук. Я знал, что вода в колодце не так глубока, но надеялся, что ее хватит, чтобы скрыть тело. По этому глухому звуку я понял, что не скроет.

Позади меня послышался высокий смех, звук настолько безумный, что я покрылся гусиной кожей от задницы до затылка. Генри очнулся и поднялся на ноги. Даже более того. Он скакал за коровником, размахивая руками в звездном небе и хохотал.

"Мама упала в колодец, а мне плевать!" пел он. "Мама упала в колодец, а мне плевать, мой хозяин ушел!"

Я добрался до него за три шага и ударил его так сильно, как только мог, оставляя окровавленные следы от моих пальцев на его пушистой щеке, еще не познавшей бритвы. "Заткнись! Тебя услышат! Твой - Ну вот, идиот, ты снова разбудил эту проклятую собаку."

Рекс пролаял раз, два, три раза. А потом тишина. Мы стояли, я, задрав голову, сжимал плечи Генри, и прислушивался. Пот тек по моей шее. Рекс гавкнул еще раз и прекратил. Если кто-либо из семьи Коттери проснулся, то они подумали бы, что собака лаяла на енота. Ну или я надеялся на это.

"Иди в дом," сказал я. "Худшее уже позади."

"Правда, папа?" он торжественно глянул на меня. "Правда?"

"Да. Ты в порядке? Ты не собираешься снова падать в обморок?"

"А что, я падал в обморок?"

"Да."

"Я в порядке. Я просто... Не знаю почему я так смеялся. Я был сбит с толку. Наверное потому, что теперь я свободен. Все кончено!" У него вырвался смешок и он хлопнул себя по губам, как мальчишка, ненароком сказавший плохое слово перед бабушкой.

"Да," сказал я. "Все кончено. Мы останемся здесь. А твоя мать уехала в Сент-Луис...или, возможно, в Чикаго..ну а мы останемся здесь."

"Она...?" Его взгляд блуждал между колодцем и крышкой, прислоненной к тем трем столбикам, которые так зловеще выглядели в свете звезд.

"Да, Хэнк, она это сделала." Его мать ненавидела, когда я называл сына Хэнком, она говорила, что это звучит слишком просто, но теперь, она ничего не могла сделать с этим.

"Встала и равнодушно покинула нас. И конечно же, нам очень жаль, но между тем, уборка не ждет. Так же, как и школа."

"И я все еще могу...дружить с Шэннон."

"Конечно," сказал я, и увидел в уме средний палец Арлетт, развратно тычущий в отверстие вокруг ее промежности. "Конечно, можешь.

Но если когда-нибудь, что-нибудь сподвигнет тебя признаться Шэннон-"

Выражение ужаса появилось на его лице. "Да никогда!"

"Это ты так сейчас думаешь, и я рад этому. Но если желание сделать это когда-нибудь овладеет тобой, запомни: она сбежит от тебя."

"Конечно, сбежит," пробормотал он.

"А теперь иди в дом и возьми оба ведра с кладовой. А также лучше захвати парочку ведер для молока с коровника. Наполни их водой с помпы на кухне и той дрянью, что она хранит под раковиной."

"Мне подогреть воду?"

Слышал, как моя мать говорила, Холодная вода отмоет кровь, Уилф. Запомни.

"Не надо." сказал я. "Я приду как только поставлю крышку обратно на колодец."

Он начал поворачиваться, а потом схватил меня за руку. Его руки были ужасно холодными. "Никто и никогда не узнает!" хрипло прошептал он мне прямо в лицо. "Никто и никогда не узнает, что мы сделали!"

"Никто и никогда," сказал я, куда как смелее, чем чувствовал на самом деле. Все уже пошло неправильно и я начал осознавать, что наш поступок никогда не станет таким каким был в моих мечтах.

"Она же не вернется, правда?"

"Что?"

"Ну она же не будет являться нам?" Правда сказал он это с деревенским говором, тем самым, который заставлял Арлетт трясти головой и округлять глаза. Это только сейчас, спустя восемь лет, я осознал насколько ненавистно звучит это слово.

"Нет", сказал я.

Но я ошибался.

Я глянул в колодец и несмотря на то, что глубиной он был всего в двадцать футов, там не отражалась луна и все, что я мог увидеть, так это тусклое пятно одеяла. Или, возможно, это была наволочка. Я опустил крышку на ее место, немного подправил ее и пошел назад в дом. Я постарался пойти той дорогой, какой мы несли наш ужасный сверток, намеренно шаркая ногами, чтобы уничтожить следы крови. Завтра утром я добьюсь лучшего.

В ту ночь, я открыл для себя то, что большинство людей никогда не смогут уяснить: убийство - это грех, убийство - это проклятье (несомненно, проклятье рассудка и души, даже если атеисты правы и не существует никакой жизни после смерти), но убийство - это к тому же, труд. Мы оттирали спальню до тех пор пока не заболели наши спины, потом переместились в коридор, гостиную и, в конце концов, на крыльцо. Каждый раз когда мы думали, что закончили, кто-то из нас находил очередное пятно. Когда заря окрасила небо на востоке, Генри стоя на коленях оттирал трещины между досками пола в спальне, а я, стоя на своих, осматривал вязанный коврик Арлетт в гостиной, дюйм за дюймом, ища ту самую единственную капельку крови, которая могла подвести нас. На нем не было ни одной - и в этом отношении нам повезло - но вот рядом была капля размером с цент. Выглядело это, как капля крови от пореза во время бритья. Я очистил ее, а затем вернулся в нашу спальню, чтобы посмотреть, как там Генри. Он вроде выглядел получше, да и я чувствовал себя лучше. Думаю, это из-за рассвета, ведь дневной свет всегда разгоняет худшие из наших кошмаров. Но когда Джордж, наш петух, впервые за день прокукарекал, Генри аж подпрыгнул. А потом засмеялся. Это был тихий смешок, но он не ужаснул меня, как тогда, когда Генри, очнувшись, смеялся между коровником и старым колодцем.

"Я не могу идти в школу, пап. Я так устал. И...мне кажется, что люди увидят все на моем лице. Особенно Шеннон."

Я даже и не думал о школе, и это было еще одним признаком полу-планов. Я же должен был сделать это после того, как Школа Графства закроется на каникулы. Оставалось подождать всего неделю. "Можешь посидеть дома до понедельника, скажешь учителю, что у тебя грипп и ты не хочешь заражать весь остальной класс."

"Ну это не грипп, но я болен."

Как и я.

Мы расстелили чистую простынь, которую достали из ее бельевого шкафа (так много вещей в доме было ее...но не теперь) и сложили в нее окровавленное постельное белье. Матрац, конечно же тоже был в крови, поэтому его стоило выбросить. В сарае был другой, не такой хороший, как этот. Я связал в узел постельное белье, а Генри нес матрац. Мы подошли к колодцу, как раз перед тем, как солнце окрасило горизонт. Небо над головой было совершенно чистым. День для кукурузы выдастся отменным.

"Я не могу смотреть туда, пап."

"Тебе и не нужно," сказал я и еще раз поднял деревянную крышку. Я подумал, что надо было бы оставить ее открытой с самого начала - думай наперед, не делай лишней работы, говорил мой отец - но я знал, что не стал бы так поступать. Особенно ощутив (или думая, что ощутил) эту последнюю слепую судорогу.

Теперь- то я мог посмотреть на дно и то, что я увидел было ужасно. Она приземлилась сидя на раздробленных ногах под собой. Наволочка была разорвана и лежала в подоле ее платья. Стеганое одеяло и покрывало свободно болталось на ее плечах, словно меховая накидка.

Завершил картину брезентовый мешок, которым была охвачена ее голова и волосы, как сеткой: она выглядела так, будто собралась провести ночь в городе.

Да! Ночь в городе! Вот почему я так счастлива! Вот почему я ухмыляюсь от уха до уха! А ты заметил, какая красная у меня помада, Уилф? Я бы никогда не пошла с таким оттенком помады в церковь. Нет, это такая помада, которой красится женщина, когда хочет сделать кое-что непристойное для своего мужчины. Давай, спускайся, Уилф, почему бы и нет? Не беспокойся насчет лестницы, просто прыгай! Давай покажи мне, как сильно ты хочешь меня! Ты поступил со мной скверно, а теперь позволь и мне сделать то же для тебя!

"Папа?" Генри стоял повернувшись к коровнику и понурив плечи, как мальчишка, ждущий пока его ударят. "Все в порядке?"

"Да." Я бросил сверток с бельем, надеясь, что упадет он прямо на нее и скроет этот ужасный оскал, но, вместо этого, из-за сквозняка он разместился в подоле ее платья. И теперь она сидела на каком-то странном, запачканным кровью, облаке.

"Ее закрыло? Закрыло, пап?"

Я схватил матрац и кинул его внутрь. Одним концом он приземлился в грязную воду, а потом упал напротив округлой, вымощенной камнем, стены, соорудив над моей женой навес, скрывающий ее кровавый оскал.

"Теперь закрыло." Я опустил старую деревянную крышку на место, при этом зная, что предстоит еще куча работы: колодец надо было наполнить. Но, как бы то ни было, это могло и подождать. Это было опасно, именно поэтому я и соорудил круг из столбиков вокруг него. "Пойдем-ка в дом и позавтракаем."

"Да я не смогу съесть ни единого кусочка!"

Но съел. Мы оба. Я сделал яичницу с беконом и картошкой, и мы съели все, до последнего кусочка. От тяжелой работы просыпается голод. Все это знают.

Генри проспал до вечера. Я не спал. Несколько часов я провел за кухонным столом, попивая черный кофе чашку за чашкой.

Еще несколько часов я провел, гуляя в кукурузе от одного ряда до другого и слушал, как листья, похожие на мечи, шуршат на легком ветерке. Когда на дворе июнь и наступает пора кукурузы, она практически разговаривает. Некоторых это беспокоит (есть даже такие идиоты, которые говорят, что, фактически, это звук с которым кукуруза и растет), но меня, наоборот, всегда успокаивало это шуршание. Оно очищало мой разум. И теперь, сидя в номере городского отеля, я скучаю по этому.

Жизнь в городе не для сельчанина; для них такая жизнь похожа на вечные муки.

Покаяние, кажется, тоже тяжелое дело.

Я гулял, слушал кукурузу, пытался придумать план и, в конце концов, сделал это. я должен был, и не только для себя.

Время тогда было такое, совсем не как 20 лет назад, когда мужчина в моей ситуации мог и не волноваться; тогда, дело человека касалось только его, особенно если он был уважаемым фермером: парень, который платил налоги, ходил по воскресеньям в церковь, болел за бейсбольную команду Хемингфорд Старс и голосовал, исключительно, за Республиканцев. Думаю, в те времена, все, что происходило на ферме - оставалось на ней.

О ничем не примечательных вещах, никем не сообщалось. И в те времена, жена мужчины считалась его делом и если бы она вдруг исчезла, то на том бы все и закончилось.

Но те времена прошли, да даже если бы и не прошли...была земля. 100 акров земли. Компания Фарингтон желала эти акры для своей проклятой бойни для свиней и Арлетт позволила им поверить в то, что они их получат. А это уже опасно, и значило это, что мечт наяву и полу-планов уже недостаточно.

Я вернулся в дом после полудня, уставший, но с ясным умом и в конец успокоившись. Несколько наших коров мычали, ведь их так и не подоили. Я выполнил эту работу, а потом отправил на пастбище, решив, что оставлю их там до заката, вместо того, чтобы собирать их всех вместе для второй дойки после ужина. А им было все равно; коровы согласны на все. Я размышлял о том, что если бы Арлетт была такой, как одна из наших Буренок, то она все еще была бы жива и ныла бы по поводу новой стиральной машины из каталога Обезьянья Палата. И, вероятно, я бы купил ее ей.

Она всегда могла уговорить меня. Ну разве что если это не касалось земли. Это она должна была понимать получше. Земля - мужское дело.

Генри все еще спал. В последующие недели он много спал, и я позволял ему, хотя в обычное лето, я завалил бы его домашней работой, как только закончилась бы школа. А вечерами он бы или ходил в гости к Коттери или гулял бы с Шэннон по нашей грязной дороге, держась за руки и любуясь на то, как всходит луна. Естественно, не во время поцелуев. Я надеялся, что наш поступок не испортит ему столь приятного времяпрепровождения, но больше верилось в обратное. Это я испортил все. И конечно же, я был прав.

Я очистил свой ум от таких мыслей, говоря себе, что вполне достаточно и того, что он спит. Мне нужно было снова сходить к колодцу и лучше бы сделать это одному. Наша голая постель, казалось, кричала об убийстве. Я пошел к шкафу и рассматривал ее одежду. У женщин много одежды, да? Юбки и платья и свитера и нижнее белье - некоторые вещички из последнего настолько сложные и странные, что мужчина врядли сможет сказать, где у них перед. Взять их все было бы ошибкой, ведь грузовик все еще был припаркован у сарая, а Модель Т под вязом.

Она ушла пешком и взяла то, что смогла унести. Но почему она не поехала на Т? Потому что я услышал, как она начала заводить машину и остановил ее. Достаточно правдоподобно. Значит...всего один чемодан.

Я положил в него все, что по моему разумению, могло понадобиться женщине и без чего она просто не смогла бы уйти. Положил некоторые драгоценности и фотографию ее родителей в позолоченной рамке. Рассмотрел туалетные принадлежности в ванной и решил оставить все, кроме бутылочки духов с распылителем и щетки для волос. На ее ночном столике лежал Новый завет, который дал ей Пастор Хоукинс, но я ни разу не видел, чтобы она его читала, поэтому решил оставить его там, где он и лежал. Но я взял пузырек с железосодержащими таблетками, она принимала их во время месячных.

Генри все еще спал, но теперь он метался из стороны в сторону, словно был во власти кошмарных снов. Я спешил разобраться со всеми делами, так быстро, как только мог, чтобы к моменту его пробуждения быть в доме. Обошел сарай и подошел к колодцу, поставил чемоданчик на землю и, уже в третий раз, поднял старую крышку, рассыпающуюся в щепки. Слава Богу, Генри рядом не было. Слава Богу, он не видел того, что видел я. Думаю, это свело бы его с ума, меня почти свело.

Матрац был отодвинут в сторону. Сначала я подумал, что это она оттолкнула его, перед тем как попытаться вылезти наверх. Потому что она все еще была жива. Она дышала. Или мне так показалось. Ну а потом, способность мыслить рационально прорвалась сквозь мой первоначальный шок - я начал спрашивать себя, что это за дыхание такое, во время которого женское платье вздымается не только на груди, но повсюду, от выреза до самой кромки платья - ее челюсть начала двигаться, как будто она изо всех сил старалась говорить. Но из ее, сильно увеличившегося рта вырывались не слова, а крыса, жующая ее лакомый язык. Крысиный хвост показался первым. Потом нижняя челюсть еще больше расширилась и крысиные когти на лапах рылись в ее щеке в поисках чего-то ценного.

Крыса шлепнулась на подол ее платья, и, как только она это сделала, огромный поток ее братьев и сестер повалил из под него. На усах одной из крыс было что-то белое - кусочек ее трусов. Я бросил на них чемодан. Вообще не думал об этом - мой мозг просто взревел от отвращения и ужаса - просто сделал это. Чемоданчик приземлился на ее ноги. Большинство грызунов - а может и все - довольно проворно избежали столкновения с ним. После этого, они потоком устремились в черную дыру, которую матрац (они всем своим весом должны были сдвинуть его) скрывал и исчезли в мгновение. Я вполне хорошо знал, что это была за дыра; отверстие трубы, которая снабжала водой поилки в сарае, до тех пор пока уровень воды не снизился, после этого она стала бесполезной.

Ее платье просто распалось на ней. Фальшивое дыхание прекратилось. Но она пристально смотрела на меня и то, что изначально казалось клоунской гримасой, теперь выглядело, как свирепый взгляд горгоны. Я видел крысиные укусы в ее щеках и к тому же исчезла одна из ее мочек ушей.

"Святый Боже," прошептал я. "Арлетт, мне так жаль."

Твои извинения не принимаются, казалось, говорил ее взгляд. И когда меня найдут в таком виде, с крысиными укусами на мертвом лице и с изжеванным нижним бельем под платьем, то ты молнией отправишься в Линкольн. И мое лицо будет последним лицом, которое ты увидишь. Мы еще встретимся, когда электричество будет поджаривать твою печень и сжигать сердце, а я в это время буду ухмыляться.

Я опустил крышку и, шатаясь пошел в сторону сарая. Там-то мои ноги и подвели меня и если бы я стоял на солнце, то вырубился бы точно так же, как Генри вчерашней ночью. Но я был в тени и после того, как посидел 5 минут, опустив голову к коленям, я снова пришел в чувство. До нее добрались крысы - ну и что с того? Они же до всех нас когда-нибудь доберутся. Крысы и жуки. Рано или поздно, даже самый толстый гроб разрушается и позволяет жизни кормиться смертью. Так все заведено в мире, и что это значит? Когда останавливается сердце и мозгу не хватает кислорода, наша душа либо уходит куда-то еще, либо просто подмигивает нам. В любом случае, мы уже не чувствуем, как нашу плоть сгрызают с костей.

Я отправился в дом и как только дошел до ступенек крыльца, одна мысль остановила меня: а как насчет подергивания? Что если она все еще была жива, когда я бросил ее в колодец? Что если она была жива, но парализована и не могла двигаться, как и один из ее порезанных пальцев, в тот момент, когда крысы вылезли из трубы и начали свое расхищение? Что если она чувствовала, как одна из них извивалась в ее удобно увеличенной для этих целей пасти и начала -!

"Нет," прошептал я. "Она ничего не чувствовала, потому что она и не шевелилась. Ни разу. Она была мертва, когда я бросил ее туда."

"Папа?" Генри позвал меня сонным голосом. "Пап, это ты?"

"Да."

"С кем ты говоришь?"

"Да ни с кем. Сам с собой."

Я вошел. Он сидел за кухонным столом в майке и трусах, выглядел он потрясенным и несчастным. Его волосы, торчащие вихрами, напомнили мне о тех временах, когда он был малышом и смеялся, гоняя кур во дворе со своим гончим псом Бу (этим летом он умер).

"Хотелось бы, чтобы мы этого не делали," сказал он, когда я присел напротив него.

"То, что сделано - то сделано, изменить ничего нельзя," сказал я. "Сколько раз я тебе говорил об этом, малыш?"

"Почти миллион." Он на пару мгновений опустил голову, а потом глянул на меня. Глаза его были покрасневшими, налитыми кровью. "Нас поймают? Мы отправимся в тюрьму? Или.."

"Нет. У меня есть план."

"У тебя уже был план, по которому ей бы не было больно! Посмотри, что из этого вышло!"

Рука моя чесалась ударить его за это, поэтому я положил ее рядом с другой. Не время было для взаимных обвинений. Да и кроме того, он был прав.

Все пошло не так из-за меня. Ну, думаю, кроме крыс. Крысы - не моя вина. Но они были. Конечно, они были моей виной. Если бы не я, то она бы сейчас стояла у плиты и накрывала стол для ужина. Возможно, она все еще продолжала бы разговоры о 100 акрах, да, но была бы жива и здорова, вместо того, чтобы валяться в колодце.

Голос где-то глубоко в голове прошептал мне, что крысы, скорее всего уже вернулись. И поедают ее. Они сначала съедят самые лучшие части, самые вкусные, самые лакомые, а потом...

Генри протянулся через стол, чтобы дотронуться до моих скрещенных рук. Я раскрыл их.

"Прости меня," сказал он. "Мы вместе."

Я любил его за это.

"С нами все будет в порядке, Хэнк; если будем держать нос выше, то с нами все будет хорошо. А теперь послушай."

И он слушал. В какой-то момент начал клевать носом. Когда я закончил, он задал мне всего один вопрос: когда мы будем наполнять колодец?

"Пока не будем," сказал я.

"А это не опасно?"

"Опасно," сказал я.

Пару дней спустя, в то время, как я чинил часть забора в четверти мили от фермы, я заметил большое облако пыли, клубящееся над нашей дорогой Омаха - Шоссе Линкольн. Похоже, к нам собирались гости из мира, частью которого Арлетт так сильно желала стать. Я пошел назад в дом в фартуке, карманы которого были полны позвякивающих гвоздей и с молотком, заткнутым за пояс. Генри нигде не было видно. Возможно он спустился к роднику, чтобы искупаться; или, может быть, он был в своей комнате и спал.

К тому времени, как я добрался до палисадника и сел на пенек для колки дров, я узнал, приближавшуюся машину: грузовичок Красная Крошка Ларса Олсена. Ларс работал в Хемингфорде кузнецом и молочником. Но также, за определенную плату, он мог и подвезти кого-нибудь, именно это он и делал в тот июньский день. Грузовик въехал во двор, заставив Джорджа, нашего злого петуха, и его маленький куриный гарем, взлететь. Еще до того, как двигатель перестал закашливаться до смерти, с пассажирского сидения вылез полный мужчина, укутанный в развевающийся пыльник. Он стянул темные очки, показывая большие (и забавные) белые круги вокруг глаз.

"Уилфред Джэймс?"

"К вашим услугам," сказал я, приподнявшись. Я был вполне спокоен. Если бы он приехал на Форде графства со звездой на борту, я бы забеспокоился.

"Вы - ?"

"Эндрю Лестер," сказал он. "Адвокат."

Он вытянул руку. Я задумался.

"Перед тем, как я пожму вашу руку, не могли бы вы сказать чьи интересы вы представляете, Мистер Лестер?"

"В настоящее время, я работаю на Компанию Фарингтонский домашний скот Чикаго, Омахи и Де Мойн."

Да, подумал я, вне сомнений. Но готов поспорить, что у тебя нет даже двери с твоим именем. Большим парням из Омахи незачем жрать деревенскую пыль, чтобы прокормиться, так ведь? Большие парни сидят за своими столами, задрав ноги и пьют кофе, восхищаясь прелестными лодыжками своих секретарш.

И я сказал ему, "В таком случае, сэр, почему бы вам не продолжить и просто опустить руку? Без обид."

Он так и сделал, да и еще и с адвокатской ухмылочкой. Пот прорезал чистые дорожки на его пухлых щеках, а волосы его были полностью спутанными после поездки. Я прошел мимо него к Ларсу, который снял клапан с двигателя и занимался там чем-то бесполезным. Он что-то насвистывал и звучало это также весело, как и пение птиц на проводах. Я завидовал ему в этом. Я думал, что,, возможно и у нас с Генри когда-нибудь выдастся счастливый денек - в таком разнообразном мире, как наш, возможно все - но будет он не летом 1922 года. И даже не осенью.

Я пожал Ларсу руку и спросил, как он поживает.

"Честно говоря, терпимо," сказал он. "но сухо. Я бы выпил чего-нибудь."

Я кивнул в направлении восточной стороны дома. "Ты знаешь где напитки."

"Догадываюсь, как всегда, холодное и приятное?"

"Скажем так," согласился я, раздумывая: Но если ты выкачаешь воду из того, другого колодца, то вкус - это последнее о чем тебе стоит беспокоиться. "Попробуй и узнаешь."

Он пошел к тенистой стороне дома, где стоял внешний насос в своем небольшом укрытии. Мистер Лестер смотрел, как он идет, а потом повернулся ко мне. Он расстегнул свой пыльник. Костюм под ним, нуждался в химчистке, по возвращению назад в Линкольн, Омаху, Дэланд или где он там вешал свою шляпу, когда не занимался делами Коула Фаррингтона.

"Я бы тоже выпил, Мистер Джеймс."

"И я. Забивать гвозди в забор - работа горячая." Я оглядел его с ног до головы. "Но готов поспорить, не такая горячая, как проехать 20 миль в грузовике Ларса."

К колодцу был прикован ковшик. Ларс наполнил его полностью и выпил, при этом его кадык двигался вверх и вниз по его тощей, загорелой шее, а потом наполнил его снова и предложил Лестеру, смотревшему на него так же сомнительно, как и я на его протянутую руку.

"Может, Мистер Джеймс, мы могли бы попить внутри. Там немного попрохладней."

"Да, там прохладней," согласился я. Но я не приглашаю внутрь тех, кому не пожимаю руки."

Ларс Олсен видел, откуда ветер дует, поэтому, не теряя времени, решил вернуться к своему грузовику. Но сначала он протянул Лестеру ковшик. Мой гость не давился водой, как Ларс, он пил брезгливыми маленькими глотками. Как адвокат, короче говоря - но он не остановился, пока ковшик не опустел, и это тоже присуще адвокатам. Хлопнула экранная дверь и вышел Генри в своем комбинезоне и босиком. Он бегло взглянул на нас, будто мы его абсолютно не интересовали - хороший мальчик! - и пошел туда, куда пошел бы любой энергичный деревенский парень: посмотреть что там Ларс делает со своим грузовиком и, если повезет, чему-нибудь научиться.

Я сел на охапку дров, которую мы держали под брезентовый навесом в этой части дома. "Я полагаю вы здесь по делу. По делу моей жены."

"Да."

"Ну что ж, раз вы напились, тогда нам лучше взяться за это. У меня еще достаточно много работы, а уже 3 часа дня."

"От рассвета до заката. Фермерство - тяжкая жизнь." Он вздохнул, будто знал это.

"Да это так, и требовательная жена способна сделать ее еще тяжелее. Я полагаю, это она прислала вас сюда, но я понятия не имею зачем - если это все из-за канцелярской работы, то я считаю, что помощник шерифа мог и сам приехать и помочь мне в этом."

Он удивленно глянул на меня. "Ваша жена не посылала меня Мистер Джеймс. На самом деле я приехал, чтобы найти ее здесь."

Это был спектакль и следующей должна была быть моя озадаченная реплика. А потом надо похихикать, так как хихиканье шло дальше по сценарию. "Это все подтверждает."

"Подтверждает что?"

"Когда я был мальчишкой в Фордайс, у нас был сосед - мерзкий старый распутник по имени Брэдли. Все звали его Папаша Брэдли."

"Мистер Джеймс - "

Моему отцу приходилось время от времени вести с ним дела и иногда он брал меня с собой. Больше всего они торговали посевным зерном, по крайней мере весной, но иногда они также обменивались инструментами. В те времена по почте нельзя было ничего переслать назад, и хороший инструмент мог обойти все графство перед возвращением назад, к владельцу.

"Мистер Джеймс, я с трудом понимаю, как это отно - "

"И каждый раз, когда мы отправлялись в гости к этому старому парню, мама говорила мне затыкать уши, потому что каждое слово, исходившее изо рта Папаши Брэдли, было либо ругательством, либо чем-то непристойным." В каком-то смысле, я начал наслаждаться этим. "Так что, разумеется, я слышал кое-что и по жестче. Помню, любимым выражением Папаши было: "Никогда не забирайся на кобылу без узды, потому что ты ни за что не угадаешь куда эта сука побежит."

"Я что, должен понимать о чем вы говорите?"

"Как думаете, Мистер Лестер, куда убежала моя сучка?"

"Вы что пытаетесь сказать, что ваша жена...?"

"Сбежала, Мистер Лестер. Удрала. Ушла по-английски. Упорхнула. Такие выражения легко приходят мне в голову, как жадному читателю и человеку, изучающему американский сленг. Однако, Ларс и большая часть городского народа - сказали бы просто "Она сбежала и оставила его", когда обо всем узнается. Или, как в нашем случае, его и сына. Разумеется, я думал, что она свалила к своим друзьям, почитателям свиней, из компании Фарингтона, и следующее, что я услышал бы от нее, так это известие о том, что она продает акры отца."

"Что она и намеревается сделать."

"Она уже все подписала? Потому что в этом случае мне придется обратиться к закону."

"Ну собственно говоря, еще не подписала. Но когда она это сделает, я бы посоветовал вам вопреки всему не тратиться на судебное разбирательство, которое вы точно проиграете."

Я встал. Одна из лямок моего комбинезона сползла с плеча и я повесил ее на место большим пальцем. "Ну, так как здесь ее нет, то это еще "спорный вопрос", как говорят юристы, вы так не считаете? Я бы на вашем месте поискал ее в Омахе." Я улыбнулся. "Или Сент Луис. Она постоянно твердила о Сент Лу. Это звучало так, как будто она так устала от своих парней, от меня и сына, которого она родила. Как говорится, хорошо, что избавились от хлама. Чума в оба ваших дома. Между прочим, Шекспир. Ромео и Джульетта. Пьеса о любви."

"Простите великодушно, но для меня это все более чем странно, Мистер Джеймс." Он достал шелковый платок из кармана костюма - готов поспорить, что у путешествующих юристов вроде него, куча карманов - и принялся вытирать им лицо. Щеки его теперь уже были не просто покрасневшими, а ярко красными. И покраснел он не от дневной жары. "В самом деле, очень странно, учитывая сумму денег, которую мой клиент готов заплатить за часть собственности, сопредельной с Ручьем Хемингфорд вблизи Западной железнодорожной линии."

"Ну, чтобы привыкнуть к этому, мне потребуется немного времени, но все же у меня есть преимущество перед вами."

"Правда?"

"Я знаю ее. Я уверен, вы и ваши клиенты уже подумали, что сделка совершена, но Арлетт Джеймс... скажем так, поймать ее - все равно, что прибить желе к полу. Надо помнить о том, что говорил Папаша Брэдли, Мистер Лестер. Ведь этот мужик был деревенским гением."

"Я могу посмотреть в доме?"

Я снова засмеялся, но уже без притворства. Он был раздражен, из-за меня и вполне понятно, что не желал возвращаться с пустыми руками. Он проехал двадцать миль в пыльном грузовике без дверей, и ему предстояло потрястись еще двадцать, перед тем, как возвратиться в Хемингфорд (да еще и вне сомнений, после всего этого пришлось бы проехаться на поезде), у него задница болела и люди, которые послали его сюда, уж точно будут недовольны его отчетом по приезду назад после этого тяжкого путешествия. Бедный парень!"

"Тогда у меня встречный вопрос: а вы не могли бы спустить штаны, чтобы я глянул, что у вас под ними?"

"Это отвратительно."

"Я вас не виню. Думайте об этом, как...не о сравнении, это было бы неправильно, а как о своего рода иносказании."

"Я вас не понимаю."

"Ну, у вас есть час, чтобы подумать об этом пока будете возвращаться в город - два, если Красная Крошка Ларса отбросит шины. И могу уверить вас, Мистер Лестер, если я позволю вам сунуться в мой дом - мою частную собственность, мой замок - вы не найдете тело моей жены в шкафу или..."

И вдруг случился этот ужасный момент, когда я чуть не сказал или на дне колодца. Я почувствовал, как по лбу потек пот. "Или под кроватью."

"Я не говорил..."

"Генри!" позвал я. "Иди ка сюда на минутку!"

Генри подошел, волоча ноги по пыли, опустив голову. Он выглядел встревоженным, может даже виноватым, но это было даже хорошо. "Да, сэр?"

"Скажи этому мужчине где твоя мама."

"Я не знаю. Когда в пятницу утром ты позвал меня завтракать, ее уже не было. Она собралась и ушла."

Лестер напряженно смотрел на него. "Сынок, это правда?"

"Да, сэр."

"Правда, и ничего кроме правды, да поможет тебе Господь?"

"Пап, я могу вернуться в дом? Мне нужно сделать всю домашнюю работу за то время, что я был болен."

"Давай, иди," сказал я, "но не медли. Помни, твоя очередь доить коров."

"Да, сэр."

Он поплелся вверх по ступеням и вошел внутрь. Лестер смотрел на него, а потом повернулся ко мне. "Что-то тут не так, как выглядит."

"Я смотрю, Мистер Лестер, у вас нет обручального кольца. Если бы вы носили его так же долго, как я, то уж наверняка знали бы, что в семьях всегда так. А еще вы знали бы кое что еще: никогда не знаешь куда сука сбежит."

Он поднялся. "Это еще не конец."

"Конец," сказал я. Хотя знал, что это не так. Но если все пойдет хорошо, то мы уж точно будем ближе к концу, чем до этого. Если.

Он уже пошел через палисадник, но вдруг вернулся. Снова вытер лицо своим шелковым платком и сказал, "Если вы считаете, что эти 100 акров вдруг стали вашими только потому, что вы напугали жену...отослали ее вещи к тете в Де Мойн или к сестре в Миннесоту -"

"Проверьте в Омахе," сказал я, улыбаясь. "Или Сен-Лу. Родственники ей были не нужны, но она помешалась на идее жизни в Сен-Лу.

Бог знает почему."

"Если вы считаете, что можете посадить там что-то и снять урожай, то подумайте хорошенько. Та земля не ваша. Мы встретимся в суде, если вы посадите там хоть семечко."

Я сказал: "Она еще объявится, когда заболеет тяжелой формой банкрот-ита"

Хотелось мне сказать другое, Нет, не моя...но во всяком случае, и не ваша. Просто нужно посидеть там. И все будет в порядке, потому что через 7 лет она станет моей после того как я обращусь в суд за признанием ее юридически мертвой. Я могу и подождать. 7 лет без вони дерьма свиней в те дни, когда ветер дует с запада? 7 лет без криков умирающих кабанов (ведь они так похожи на крик умирающей женщины) или без кишок плывущих по ручью, красному от крови? Да это будут отличные 7 лет моей жизни.

"Хорошего дня, Мистер Лестер, имейте в виду, солнце возвращается. После полудня оно становится совсем горячим и все это отразится на вашем лице."

Он забрался в грузовик так и не ответив. Ларс помахал мне, за что Лестер огрызнулся на него. Ларс удостоил его взгляда, который мог означать, что будут и ругань и крики, все что захочешь, ведь до Хемингфорда еще 20 миль.

Когда они уехали, оставив после себя столб пыли, Генри вернулся на крыльцо.
"Я все правильно сделал, папа?"

Я взял его за запястье, сжал его и сделал вид, что не почувствовал, как на мгновение напряглась плоть под моей рукой, будто бы подавив желание высвободиться. "Все хорошо. Отлично."

"Завтра мы будем наполнять колодец?"

Я внимательно думал об этом, ведь от моего решения зависели наши жизни. Шериф Джонс уже был в годах и в фунтах. Он конечно не был лентяем, но без веской причины, двигаться не стал бы. Со временем Лестер убедит Джонса навестить нас, но, вероятно, не раньше чем он заставит одного из двух сыновей Фарингтона звонить шерифу и напоминать, какая компания была крупнейшим налогоплательщиком в Округе Хемингфорд (если не упоминать соседние округа Клэй, Филмор, Йорк и Сьюард). Но, во всяком случае, у нас было еще 2 дня.

"Нет, не завтра," сказал я. "Послезавтра."

"Пап, почему?"

"Да потому что Шериф Округа будет здесь, а шериф Джонс хоть и стар, но не глуп. Заполненный колодец может пробудить в нем подозрения, почему это он был заполнен, да еще и недавно. Но заполнить его все равно надо будет...и для этого будет веская причина..."

"Какая причина? Скажи!"

"Скоро," сказал я. "Скоро."

Весь следующий день мы ждали пока над нашей дорогой начнет клубиться пыль, не от грузовичка Ларса, а от машины Окружного Шерифа. А он не приезжал. Пришла Шеннон Коттери, хорошо выглядящая в хлопковой блузке и юбке в клеточку, пришла спросить, как себя чувствует Генри и не присоединится ли он к ней и ее родителям во время ужина, если с ним все в порядке.

Генри сказал, что он здоров, а я, с глубокими опасениями, смотрел как они шли по дороге, держась за руки. Он хранил ужасный секрет, а это тяжело. Желание раскрыть его - самая естественная вещь в мире. И он любил девчонку (или думал, что любил, ведь в 15 так всегда). Что еще хуже, он должен был врать, а она могла понять, что это ложь. Говорят, влюбленные глаза ничего не видят, но это такая дурацкая аксиома. Иногда они видят больше, чем надо.

Я прополол сад (вырвав больше гороха, чем сорняков), затем сел на крыльцо и закурил трубку, ожидая его возвращения. И он вернулся, перед восходом луны. Он скорее едва тащился, чем шел, с опущенной головой и поникшими плечами. Я почувствовал облегчение, пусть мне было неприятно видеть его таким. Если бы он поделился своей тайной, даже ее частью, сейчас он бы так не брел. Если бы он поделился тайной, он бы не вернулся вовсе.

"Ты сказал ей то, что мы решили?" спросил я, когда он присел.

"То, что решил ты. Да."

"И она пообещала не говорить об этом родне?"

Да.

"Но сделает ли она это?"

Он вздохнул. "Вероятно, да. Она любит их, они любят ее. Думаю, они заметят что-то в ее лице и вытянут это из нее. Да даже если они этого и не сделают, то она, вероятнее всего расскажет все Шерифу, если он надоест Коттери своими расспросами, вот так."

"Лестер проследит, чтобы он это сделал. Он будет гавкать на Шерифа Джонса, потому что его хозяева в Омахе гавкают на него. Все идет кругом, и когда остановится - никто не знает."

"Не стоило нам этого делать." Он подумал, а потом еще раз горячо прошептал это.

А я ничего не сказал. Некоторое время и он ничего не говорил. Мы смотрели, как всходит луна над кукурузой, красная и полная.

"Па? Можно мне стакан пива?"

Я глянул на него, удивился и в то же время нет. А потом зашел внутрь и налил нам обоим по стаканчику. Дал ему один и сказал, "Ни завтра, ни послезавтра, ты больше не получишь, учти."

"Нет." Он сделал глоток, скривился, а потом снова глотнул. "Врать Шэн было так противно, пап. Это так грязно."

"Грязь смывается."

"Только не эта," сказал он и сделал еще глоток. В этот раз не кривясь.

Немного погодя, после того, как луна стала серебристой, я отошел в уборную и слушал, как кукуруза и ночной бриз рассказывают друг другу старинные секреты мира. Когда вернулся на крыльцо, Генри уже не было. Его стакан пива был наполовину выпит и стоял на перилах лестницы. Я слышал, как он говорил в сарае "Скоро, начальник. Скоро."

Я пошел посмотреть. Он обхватил руками шею Эльфи и поглаживал ее. Думаю, он даже плакал. Мгновение я наблюдал за ним, но так ничего и не сказал. Пошел в дом, разделся и лег в ту самую кровать, в которой я перерезал горло жене. Я долго не мог заснуть. И если вы не понимаете почему - все причины, все почему - то тогда это чтиво не для вас.

Я назвал всех наших коров в честь мелких греческих богинь, но Ельфи оказалась либо плохим выбором, либо какой-то шуткой. В случае если вы не помните историю о том, как в наш старый грустный мир пришло зло, позвольте освежить вам память: все плохое пришло к нам тогда, когда Пандора дала волю своему любопытству и открыла ящик, оставленный ей на хранение. Единственное на что ей хватило ума оставить в нем, была Эльфи, богиня надежды. Но в то лето 1922, у нашей Эльфи больше не осталось надежды. Она была стара и капризна, достаточно молока она более не давала, и мы очень старались получить хоть самую малость из того, что она могла дать; как только ты присаживался на стул, она пыталась лягнуть тебя. Вообще-то, мы еще в прошлом году должны были пустить ее на еду, но я не соглашался на цену, предложенную Харланом Коттери за ее забой, а я, в свою очередь был абсолютно плох в этом деле... ты, читатель, наверное согласен с такой самооценкой.

"Она будет жестковата," сказала Арлетт (которая тайно любила Эльфис, возможно от того, что никогда не доила ее).

"Лучше оставить ее в покое." Но теперь, Эльфис могла пригодится - в колодце, раз уж на то пошло - и в этом случае ее смерть будет куда полезней, чем пара волокнистых кусков мяса.

Спустя 2 дня после визит Лестера, сын и я, надели ей на нос недоуздок и повели ее за коровник. На полпути к колодцу Генри остановился. Глаза его были полны тревоги. "Папа! Я чувствую ее запах!"

"Ладно, тогда иди в дом и возьми пару ватных шариков для носа. Они у нее на комоде."

Даже несмотря на то, что его голова была опущена, я увидел, как он косо глянул на меня. Этот взгляд говорил - Это все из-за тебя. Ты виноват во всем, потому что не смог уступить.

Тем не менее, я не сомневался, что он поможет мне сделать то, что предстоит. Что бы он обо мне не думал, была еще девчонка и он уж точно не хотел чтобы она узнала, что он сделал. Конечно, я принудил его к этому, но она бы все равно не поняла.

Мы привели Эльфис к крышке колодца, где она вполне резонно стала упираться. Повели корову к дальней стороне, держа веревки недоуздка, как ленты каланчи во время танца, и силой затащили ее на прогнившую древесину. Под ее весом крышка треснула. Старая корова стояла на ней, свесив голову, выглядя при этом тупой и в то же время такой упрямой и показывала желто-зеленые остатки зубов.

"Что теперь?" спросил Генри.

Я только начал говорить, что не знаю, как вдруг крышка колодца развалилась на две части с громким щелчком. Мы держали веревки, хотя на одно мгновение я подумал, что буду затянут в этот проклятый колодец с вывихнутыми руками. А потом веревка оборвалась и вернулась обратно. Она оборвалась с обоих концов. Там, внизу, Эльфис начала биться в агонии и барабанить копытами по каменным стенам колодца.

"Папа!"закричал Генри. Он сжимал руки в кулаки возле рта, костяшками пальцев впиваясь в верхнюю губу. "Пусть она перестанет!"

Эльфис издала долгий, гулкий стон. Ее копыта продолжали бить по камню.

Я взял Генри за руку и потащил его, спотыкающегося, обратно к дому. Толкнул его на софу, которую Арлетт заказала по почте и приказал оставаться там, пока я не вернусь. "И запомни, все почти закончилось."

"Этому никогда не будет конца," сказал он и повернулся лицом вниз на софе. Он закрыл уши руками, несмотря на то, что здесь Эльфис было не слышно. Но тем не менее, Генри все еще слышал ее, да и я тоже.

Я достал с врхней полки кладовой свой шалун 22-ого калибра. Он бы мог оказать услугу. А если Харлан услышит прокатившийся между ним и мной выстрел? Это бы соответствовало всей истории тоже. Если только Генри сумеет сохранить рассудок так долго, чтобы рассказать об этом.

Вот немного из того, чему я научился в 1922: всегда бывает нечто похуже. Ты думаешь, что видел самую страшную вещь; ту, что смешивает все твои кошмары в самый причудливейший ужас, какой вообще существует, и единственным утешением служит лишь то, что ничего ужаснее-то уже не произойдет. Даже если и может, твой рассудок просто не выдержит, и ты больше не будешь ничего понимать. Но вот что-то более ужасное происходит, рассудок остается прежним, и, как бы дела не обстояли, ты существуешь. Может, ты и в курсе, что все веселье исчезло из твоего мира, что ты уже сделал все, на что был способен; ты можешь сожалеть о том, что ты не среди мертвых, но ты идешь. Осознавая, что это ад вокруг ты смастерил собственными руками, ты, тем не менее, идешь. Потому что другого и не остается.

Эльфис приземлилась прямо на тело моей жены, но ухмыляющееся лицо Арлетт, повернутое к миру, освещаемому солнцем, все еще прекрасно виднелось, и все еще казалось, что она смотрит на меня. И крысы вернулись. Упавшая в их мирок корова, несомненно побудила их возвратиться в трубу, которую я, в конечном счете, прозвал Крысиным Бульваром, но все же, они почувствовали запах свежего мяса и поспешили на разведку. Крысы уже начали покусывать бедную старую Эльфис пока она лягалась (уже намного слабее), и одна из них уселась на голову моей мертвой жены, словно какая-то жуткая корона. Она как-то проделала дыру в мешке и вытащила пучок волос Арлетт своими ловкими когтями. Щеки Арлетт, некогда круглые и хорошенькие, теперь свисали клочьями.

Хуже некуда, подумал я. Без сомнения, я достиг конца этого ужаса.

Но, да, все самое худшее всегда впереди. Как только я присмотрелся, замерев в шоке и отвращении, Эльфис снова лягнула и одно из ее копыт попало по тому, что еще напоминало лицо Арлетт. Челюсть моей жены сломалась с щелчком и все, что находилось ниже носа съехало влево, как на шарнирах. Но эта ухмылка от уха до уха все еще осталась. Причем, от того, что она теперь не располагалась в одной плоскости с глазами, было только хуже. Выглядело это так, будто у нее теперь два лица для слежки за мной, вместо одного. Ее тело сдвинулось под матрацем, заставив его заскользить. Крыса с головы Арлетт засуетилась под ним. Эльфис снова промычала. Я тут же подумал, что если бы Генри додумался вернуться именно в этот момент и глянул в колодец, то он, наверное, прибил бы меня за то, что я заставил его участвовать во всем этом. И, вероятнее всего, я действительно заслуживал смерти. Но, тем не менее, так он станется один, а один он будет абсолютно беззащитен.

Часть крышки упала в колодец; другая часть все еще держалась на месте. Я зарядил ружье, пристроил его под наклоном и прицелился в Эльфис, лежащую со сломанной шеей и головой, задранной к каменной стене колодца. Подождал пока успокоятся руки и выстрелил.

Одного выстрела было достаточно.

Вернувшись в дом я обнаружил, что Генри уснул на кушетке. Ничего странного в этом я не заметил, так как сам был слишком шокирован. В тот миг, он казался мне единственной в мире, поистине подающей надежды, вещью: конечно, запачканной, но не настолько замызганной, чтобы нельзя было отмыться. Я нагнулся и поцеловал его в щеку. Генри застонал и отвернулся. Там я его и оставил и пошел в коровник за инструментами. Он присоединился ко мне спустя три часа, когда я вытащил сломанную, висящую часть колодезной крышки и начал заполнять колодец.

"Я помогу," - промолвил он ровным и тоскливым голосом.

"Хорошо. Бери грузовик и езжай к куче грязи в Вест Фенс-"

"Что, сам?" Недоверие в его голосе было слабоватым, но все равно меня ободрило присутствие хоть каких-то эмоций в нем.

"Ну ты ведь знаешь все передние передачи и сможешь отыскать заднюю, так?"

"Ага-"

"Значит, все будет хорошо. Я пока продолжу и к твоему возвращению, худшее будет уже позади."

Я думал, что он снова скажет, что этому кошмару конца не будет, но он не сделал этого. И снова я взялся за лопату. Макушку Арлетт все еще было видно, да и мешок, из которого торчал этот ужасный клок волос, вытащенный наружу. По всей видимости, в колыбели бедер моей жены, был уже целый выводок новорожденных крысят.

Я услышал, как грузовик кашлянул один раз, потом второй. Я надеялся, что рычаг не отплатит Генри той же монетой, сломав ему руку.

Когда Генри повернул рукоятку в третий раз, наш старый грузовичок взревел, подавая признаки жизни. Он затормозил, разбрасывая искры, раз или два стрельнул дросселем, и укатил.

Его не было почти почти час, а когда он вернулся, то кузов грузовика был полон камней и земли. Он подъехал к самому краю ямы и заглушил двигатель. Когда Генри снял футболку, то его блестящий от пота торс показался таким тонким, что я мог пересчитать все его ребра. Сперва я даже не смог вспомнить, когда в последний раз видел его за едой. Но потом понял: это был завтрак в то утро, когда мы покончили с ней.

Я подумал о том, какой хороший ужин предстоит Генри сегодня вечером. Нам обоим предстоит. Никакой говядины, но есть свинина в морозилке...

"Глянь вон туда," - сказал он своим новым ровным голосом и показал пальцем.

Я увидел, как к нам приближалось взъерошенное, как петушиный хвост, облако пыли. Я заглянул в яму. Недостаточно хорошо, пока что. Половина Эльфис все еще торчала вверх.

Все бы ничего, конечно, но угол окровавленного матраса тоже был виден в грязи.

"Помоги мне,"- сказал я.

"Хватит ли у нас времени, папа?" Это прозвучало лишь слегка заинтересованно.

"Не знаю. Возможно. Не стой просто так, помоги же мне."

Еще одна лопата была прислонена к стене коровника возле обломков крышки колодца. Генри схватил ее и мы начали выгребать грязь и камни из грузовичка так быстро, как только могли.

К тому времени, как машина окружного Шерифа с золотой звездой на двери и прожектором на крыше, остановилась у камня для рубки мяса (снова обратив Джорджа и кур в бегство), я и Генри уже сидели на ступеньках крыльца и разделяли последнюю вещь, сделанную Арлетт при жизни: кувшин лимонада. Шериф Джонс выбрался из машины, подтянул ремень, снял свой Стетсон, зачесал назад свои седеющие волосы и передвинул свою шляпу на то место, где заканчивалась белая кожа на уровне бровей и начиналась медно-красная. Был он в одиночестве. И я воспринял это, как хороший знак.

"Добрый день, джентльмены." Он взглянул на наши обнаженные тела, грязные руки и потные лица. "Неплохо потрудились этим днем, да?"

Я ругнулся. "Это моя вина, черт побери."

"Да вы что?"

"Одна из наших коров свалилась в старый колодец для скота," сказал Генри.

Джонс снова переспросил, "Да вы что?"

"Ага," сказал я. "Не хотите лимонаду, Шериф? Арлетт сделала."

"Арлетт, правда? Она что, решила вернуться?"

"Нет," сказал я. "Она забрала свое любимое шмотье, но оставила лимонад. Угощайтесь."

"Непременно. Но сперва, посетил бы вашу уборную. После 55 лет или где-то так, такое ощущение, что я готов ссать на каждый куст. Проклятые неудобства."

"Уборная на заднем дворе. Просто идите по тропинке и увидите полумесяц на двери."

Она захохотал, словно бы это была самая смешная шутка за весь год и пошел за дом. Интересно, остановится ли он по дороге, чтобы заглянуть в окна? Безусловно, остановится, если он хорош в своей работе, а я слышал, что очень даже хорош. По крайней мере, в молодости был хорош.

"Пап," сказал Генри. Он говорил тихим голосом.

Я посмотрел на него.

"Если он что-то вынюхает, больше ничего мы уже не сможем поделать. Я конечно могу врать, но убить еще раз - ни за что.

"Ладно," сказал я. Это был короткий разговор, но я очень часто обдумывал его спустя 8 лет.

Шериф Джонс вернулся назад, застегивая ширинку.

"Пойди принеси стакан для Шерифа," сказал я Генри.

Генри ушел. Джонс перестал возиться с ширинкой, снял шляпу, поправил волосы и снова надел ее. Его значок искрился на полуденном солнце. Пистолет на его бедре был большим и, хоть Джонс и был достаточно стар для участия в Великой Войне, кобура выглядела, как собственность Американских Экспедиционных Войск. Может, она принадлежала его сыну. Он умер там.

"Душистая уборная," сказал он. "В жаркий день - самое то."

"Арлетт частенько клала туда негашеную известь," сказал я. "Я стараюсь соответствовать, на тот случай если она вернется. Проходите на крыльцо, посидим в тени."

"Тень - это, конечно, хорошо, но я лучше постою. Надо бы растянуть спину."

Я сел на свое кресло-качалку с подушкой на нем. Он стоял напротив, смотря на меня сверху вниз. Не нравится мне такое положение дел, но я как мог, старался быть терпеливым.

Пришел Генри со стаканом. Шериф Джонс налил себе лимонада, попробовал, а затем быстро проглотил большую часть и облизал губы.

"Отличный, да? Не слишком кислый и не слишком сладкий, прям в самый раз." Он засмеялся. "Я наверно похож на Златовласку, да?" Он допил оставшийся лимонад, но отказался, когда Генри предложил ему обновить стаканчик. "Ты же не хочешь, чтобы я обоссал каждый забор по пути в Хемингфорд Хоум? А потом и по дороге в город?"

"Вы что, переехали? спросил я. "Я думал участок в Хемингфорд Хоум."

Я ничего не ответил на это. Он не выглядел спешащим человеком, но, возможно, он делал это намеренно.

Он снял шляпу, зачесал волосы, но в этот раз не стал надевать ее снова. Он серьезно посмотрел на меня, потом на Генри, а потом снова на меня. "Догадываюсь, вы знаете, что я здесь не по своему желанию. Я вообще думаю, что все что происходит между мужчиной и его женой - это их дело. Так и должно быть, ведь правда? Библия говорит нам, что мужчина - глава женщины, и если женщина должна чему-то научиться, то именно дома, от мужа. Послание к Коринфянам. Если бы Библия была моим единственным начальником, я бы поступал так, как в ней сказано, и жизнь была бы куда проще."

"Я вообще удивлен, что Мистера Лестера нет здесь, с вами," сказал я.

"О, он хотел приехать, но я был против. Он даже хотел, чтобы я получил ордер на обыск, но я сказал, что он мне не нужен. Я решил, что вы либо позволите мне осмотреться, либо нет." Он пожал плечами. Лицо его выглядело достаточно мирно, но взгляд был проницателен и подвижен: быстрый и пытливый, пытливый и быстрый.

Когда Генри спросил меня о колодце, я ответил, что мы просто понаблюдаем за ним и решим насколько он крут. Если он окажется таковым, то мы покажем ему и насколько круты мы. Мы не должны выглядеть так, будто нам есть, что скрывать. Если ты заметишь, что я щелкаю большим пальцем, это будет означать, что мы должны попробовать. Но давай договоримся, Хэнк. Если ты не щелкнешь пальцем, то я буду держать рот на замке.

Я поднял стакан и допил лимонад. Когда Генри посмотрел на меня я щелкнул пальцем. Совсем чуть-чуть. Это можно было принять за мышечный спазм.

"О чем вообще, этот Лестер думает?" спросил Генри, он выглядел возмущенным. "Он что считает, что мы связали ее и бросили в подвал?" Его руки так и лежали по сторонам, без малейшего движения.

Шериф Джонс искренне рассмеялся, его огромное брюхо тряслось над ремнем. "Да не знаю я, о чем он там думает. Да мне и все равно по большому счету. Адвокаты - как блохи на шкуре человеческой природы. Я не должен так говорить, ведь я работаю на них - да и против них тоже - всю мою сознательную жизнь. Но..." Внимательный взгляд остановился на мне. "Я был бы не против осмотреться, хотя бы потому, что вы не позволили сделать это ему. Ему это очень не понравилось."

Генри почесал руку. Его большой палец пару раз дернулся.

"Я не пустил его в дом, так как он мне не понравился," сказал я. "Ну, что бы быть до конца честным, кажется мне не понравился бы и сам Апостол Иоанн, если бы он пришел от лица команды Коула Фарингтона."

Шериф Джонс очень сильно рассмеялся: Ха, ха, ха! Но глаза его не смеялись.

Я поднялся на ноги. Встать наконец-то было облегчением для меня. Ведь стоя, я был на три или четыре дюйма выше Джонса. "Осмотрите все, что ваша душа пожелает."

"Я вам признателен. Это сделает мою жизнь куда проще, ведь так? Мне еще предстоит иметь дело с судьей Криппс по возвращению, и этого более чем достаточно. По крайней мере, не придется выслушивать как одна из Фарингтонских ищеек-законников тявкает на меня, если уж я могу помочь им.

Мы отправились в дом, я шел впереди, а Генри замыкал шествие. После парочки лестных отзывов о том, насколько чиста наша гостиная и насколько аккуратна кухня, мы пошли дальше по коридору. Шериф Джонс мельком глянул на комнату Генри, после чего мы переместились к главной достопримечательности. Я открыл дверь спальни со странной уверенностью: кровь снова будет там. она будет разлита по полу, разбрызгана по стенам и новый матрац будет пропитан ею. шериф Джонс посмотрит на все это. А потом повернется ко мне, достанет наручники, висящие на его мясистых бедрах возле револьвера, и скажет: Вы арестованы за убийство Арлетт Джеймс, не так ли?

Там не было никакой крови, даже не пахло ей, ведь у нас было несколько дней, чтобы проветрить комнату. Постель была заправлена, пусть и не так, как это делала Арлетт; мой способ был более похож на армейский, несмотря на то, что я не был на войне, забравшей сына Шерифа по причине больных ног. Фрицев нельзя убивать если у тебя плоскостопие. Мужчины с плоскостопием могут убивать только своих жен.

"Миленькая комнатка," заметил Шериф Джонс. "Солнце светит сюда первым делом, да?"

"Да." сказал я. "Более того, здесь практически всегда прохладно, даже летом, так как солнце с другой стороны." Я подошел к комоду и открыл его. Это странное чувство опять вернулось, да еще и было сильнее, чем прежде. А где стеганное одеяло? спросит он. То самое которое лежало посреди верхней полки?

Конечно же, он этого не спросил, но с рвением подошел поближе, когда я предложил ему. Его пытливые глаза - ярко-зеленые, прямо-таки кошачьи - посмотрели сюда, туда и вообще, повсюду. "Куча одежды," сказал он.

"Да," признал я, "Арлетт обожала шмотье и почтовые каталоги. Но она взяла всего один чемодан - у нас их два, и второй все еще здесь, вон он в дальнем углу - я бы сказал, она взяла те вещи, которые нравились ей больше всего. И, видимо, они были более практичными. У нее было две пары брюк и пара джинсов, и даже они исчезли, а ведь она не особо любила штаны."

"Ну вроде бы, штаны - самое то для путешествий, верно? И для мужчин и для женщин. И женщина могла бы выбрать именно их. Особенно, если она спешила."

"Наверное, да."

"Она также забрала свои ювелирные украшения," сказал Генри позади нас. Я даже слегка испугался; почти забыл, что он с нами.

"Что, правда? Ну, полагаю, она могла это сделать."

Он еще раз взглянул на одежду, а потом закрыл двери шкафа. "Милая комната," сказал он, тащась назад по коридору, держа в руках свой Стетсон. "И дом хорош. Женщина должно быть совсем сдурела, если додумалась оставить такую миленькую комнатку в таком же миленьком доме вроде этого."

"Мама часто говорила о большом городе," сказал Генри и вздохнул. "Она все думала о том, чтобы открыть там какой-нибудь магазинчик."

"Да?" Шериф Джонс рассматривал его своими кошачьими зелеными глазами. "Ну, на это ведь нужны деньги, не так ли?"

"У нее есть земля отца," сказал я

"Да,да." он робко улыбнулся, будто бы забыл об этих акрах. "Ну может оно и к лучшему. «Лучше жить в земле пустынной, нежели с женою сварливою и сердитою.» Книга притчей Соломоновых. Ты доволен, что она ушла, сынок?"

"Нет," сказал Генри и слезы потекли из его глаз. Я благословил каждую.

"Ну все-все, хватит," сказал Шериф Джонс. А после этого пустого и небрежного утешения, он нагнулся, уперев руки в свои пухлые колени и посмотрел под кровать. "А это, похоже, пара женских туфель. Уже не новые. Из тех, в которых было бы удобно ходить. Не думаю, что она ушла босиком, а вам как кажется?"

"Она носила парусиновые туфли," сказал я. "Как раз-таки они и исчезли."

Именно они и исчезли. Выцветшие зеленые, она их называла своими садовыми туфлями. Я и вспомнил о них только тогда, когда начал засыпать колодец.

"Ага!" сказал он. "Еще одна загадка решена." Он достал посеребренные часы из кармана жилетки и сверился с ними. "Ну что ж, мне пора. Время прямо-таки летит."

Мы отправились назад через дом, Генри снова шел в конце, может быть для того, чтобы стереть слезы с глаз, будучи незамеченным. Мы проводили Шерифа до его седана Максвелл со звездой на двери. Я все собирался спросить не хотел бы он глянуть на колодец - я даже уже знал, как все это назвать

-но тут он остановился и посмотрел на моего сына с пугающей добротой.

"Я тут останавливался у Коттери," сказал он

"О." сказал Генри. "Правда?"

"Ну я ж говорил, что теперь мне приходится поливать каждый куст, но я предпочитаю уединенную уборную, если уж такая вдруг подворачивается, ну и конечно, допуская, что хозяева содержат ее в чистоте и мне не приходится беспокоиться насчет ос, в то время как я стою и жду пока из меня покапает хоть немного. А Коттери - чистюли. Дочурка тоже хорошенькая. Твоего возраста, да?"

"Да, сэр," сказал Генри, немного повысив тон на слове "сэр".

"Я так понимаю, она нравится тебе? А ты ей, исходя из слов ее мамы."

"Она так сказала?" спросил Генри. Он был удивлен, но ему было приятно.

"Да, Миссис Коттери сказала, что ты переживал из-за матери и Шэннон что-то сказала ей по этому поводу. Я поинтересовался, что именно, но она ответила, что не в праве рассказывать, но я ведь мог спросить и у Шэннон. И я так и сделал."

Генри смотрел на свои ноги. "Я же сказал ей, чтобы она не говорила никому."

"Я надеюсь ты не собираешься держать обиду на нее за это?" спросил Шериф Джонс. "Ну, я имею в виду, что когда здоровый мужик, вроде меня, со звездой на груди спрашивает маленькую девчушку о том, что она знает, то для нее, наверное, сложновато держать язык за зубами, ты так не думаешь? Ей некуда деваться, она просто должна сказать, ведь так?"

"Не знаю," сказал Генри, все еще глядя вниз. "Возможно." Его несчастье не было наигранным; он в самом деле был несчастен. И это даже не смотря на то, что и сейчас все шло именно так, как мы надеялись.

"Шэннон сказала, что твои родители сильно скандалили по поводу продажи этих ста акров и в тот момент, когда ты встал на сторону отца, Миссис Джеймс довольно сильно ударила тебя."

"Да," сказал Генри бесцветно. "Она просто слишком много выпила."

Шериф Джонс повернулся ко мне. "Она была пьяна или просто слегка навеселе?"

"Где-то посередине," сказал я. "Если бы она слишком пьяна, то она проспала бы всю ночь, вместо того, чтобы собирать вещички и смотаться, как воровка."

"Вы, наверное, подумали, что она вернется как только протрезвеет?"

"Да-да, я тоже так подумал. Ну, я уверен, что вы услышите о ней, как только она свяжется с Мистером Лестером. Если уж она действительно решила жить сама по себе, если это то, что у нее в мыслях, то ей точно понадобятся деньги для этого."

И это он тоже знал.

Его взгляд вдруг заострился. "Мистер Джеймс, а у нее были с собой хоть какие-то деньги?"

"Ну..."

"Не надо смущаться. Исповедь полезна для души. Католики так и считают, правда?

"В моем шкафу я хранил коробку. В ней было 200 баксов на оплату услуг сборщиков, они начнут в следующем месяце."

"И Мистеру Коттери," напомнил Генри. Шерифу Джонсу он сказал: "У Мистера Коттери есть уборочная машина для кукурузы. Харрис-Гигант. Почти новая.

"Ага, да, видел ее у него во дворе. Здоровенная штуковина, да? И что же, с коробки пропали все деньги?"

Я кисло улыбнулся - правда, на самом деле улыбался не именно я; Человек-Коварный был на месте как раз с тех самых пор, как Шериф Джонс подъехал к пеньку для колки дров. "Оставила двадцатку. Так великодушно с ее стороны. Но как раз столько и возьмет с нас Харлан Коттери за пользование комбайном, так что все в порядке. Ну а когда дойдет и до сборщиков урожая, то, думаю, Стопенхаузер в банке даст мне небольшую ссуду. Если только он не обязан чем-то Фаррингтону. В любом случае, мой лучший работник и помощник как раз здесь, со мной."

Я попытался взъерошить Генри волосы. Но он смущенно увернулся.

"Ну раз так, то у меня огромный запас новостей для Мистера Лестера, да? Не думаю, что ему понравится хоть одна, но если он настолько умен, насколько считает, то ему будет достаточно знать лишь то, что она скоро объявится в его офисе, и скорее всего быстрее чем он думает. Люди обычно появляются, как только у них заканчиваются деньги, не так ли?"

"Бывало и у меня," сказал я. "Если мы закончили, Шериф, нам бы с мальчиком лучше бы вернуться к работе. Этот бесполезный колодец стоило засыпать еще года три назад. Моя старая корова - "

"Эльфис," Генри говорил, как во сне. "Ее звали Эльфис."

"Эльфис," согласился я. "Она вышла из коровника и решила прогуляться по крышке, ну та и сломалась. Не получилось у нее умереть собственной смертью. Пришлось пристрелить ее. Пойдемте за коровник и я покажу вам свою расплату за лень с ее проклятыми копытами торчащими оттуда. Там мы ее и похороним, и с этих пор я буду называть его колодцем имени Уилфреда-идиота."

"Ну, я бы посмотрел. Там наверное есть на что глянуть. Но мне еще предстоит спорить с этим старым, раздражительным судьей. В другой раз." Ворча, он забрался в машину. "Спасибо за лимонад и за любезность. Вы могли бы вести себя и похуже, учитывая кто послал меня сюда."

"Да все в порядке," сказал я. "У каждого из нас - своя работа."

"И несем наши кресты." Его проницательный взгляд снова остановился на Генри. "Сынок, Мистер Лестер сказал, что ты что-то скрывал. Он был уверен.

И ты скрывал, ведь так?"

"Да, сэр," произнёс Генри упавшим и каким-то жутким голосом. Будто все его эмоции улетучелись, как содержимое ящика Пандоры когда она открыла его. Но там не было Эльфис для нас с Генри; труп нашей Эльфис был в колодце.

"Если он спросит, то я скажу ему, что он ошибся," сказал Шериф Джонс. "Адвокату компании совсем не обязательно знать, что мать подняла руку на сына, будучи в подпитии." Он полез под сидение, вытащил длинный инструмент в форме буквы "с", который я достаточно хорошо знал и протянул его Генри. "Спасешь старику спину и плечи, сынок?"

"Да, сэр, с радостью." Генри взял заводную рукоятку и пошел к переднему бамперу Максвелла.

"Помни о запястье!" крикнул Джонс. "Она брыкается, как бык!" Потом он повернулся ко мне. Любознательный блеск пропал из его глаз. Да и зеленый цвет тоже. Они теперь выглядели скучными и серыми и такими тяжелыми, как озера в облачный день. Это было лицо человека, который мог бы.... "Мистер Джеймс," сказал он. "Я бы хотел кое-что спросить у вас. Как мужчина у мужчины."

"Ладно," сказал я и постарался приготовиться к тому, что услышу дальше: Там, в колодце, еще одна корова? По имени Арлетт? Но я был неправ.

"Я могу разослать ее имя и описание телеграфом, если хотите. Ну она же не могла уйти дальше Омахи, верно? Не со 180 долларами. А женщина, прожившая большую часть жизни ведя хозяйство, вообще не имеет понятия о том, как прятаться. Врядли ей понравится жить в дешевых комнатах на востоке. Я мог бы привести ее назад. Ежели пожелаете, мог бы притащить ее за волосы."

"Щедрое предложение, но - "

Скучные серые глаза исследовали меня. "Вы бы подумали, прежде чем отвечать. Иногда с женщинами нужно разговаривать с помощью руки, если вы понимаете о чем я, и после этого, как правило, все налаживается. Неплохой удар - это как раз то, что придает сладость некоторым девчонкам. Подумайте."

"Обязательно."

Спустя 2 минуты от него осталась только пыль, клубящаяся на дороге.

"Он даже не захотел посмотреть," удивился Генри.

“Нет.”

И похоже, это было хорошим знаком.

Мы упорно и быстро махали лопатами когда заметили, что он приближается и поэтому ничего из колодца сейчас не торчало, за исключением одной из ног Эльфис. Копыто виднелось фута на четыре ниже края колодца. Вокруг него клубились мухи. Шериф был бы удивлен, конечно, а потом и еще больше удивился бы, если бы заметил, что грязь на этом торчащем копыте начала пульсировать.

Генри бросил свою лопату и схватил меня за руку. День был жарким, но его рука была ледяной. "Это она!" прошептал он. Казалось, его лицо состоит из одних лишь глаз. "Она пытается выбраться!"

"Да не будь ты таким проклятым дурачком," сказал я, но не мог отвести глаз от этого поднимающегося облака грязи. Было такое ощущение, будто колодец был живым и мы наблюдали биение его спрятанного сердца.

Потом грязь и галька разбрызгалась по сторонам и появилась крыса. Ее глаза, черные как капли масла, щурились на солнце. Она была настолько же крупной, как и взрослая кошка. А к ее усам прицепился лоскуток коричневого, запачканного кровью брезента.

"Ах, ты падла!" крикнул Генри.

Что-то просвистело в дюйме от моего уха, а затем кромка лопаты Генри раскроила надвое крысиную голову и взор её потух.

"Она послала её", - сказал Генри. Он усмехался. "Теперь все крысы принадлежат ей".

"Вовсе нет. Ты просто расстроен."

Он бросил лопату и пошел к куче камней, с помощью которых мы собирались завершить работу и полностью заполнить колодец. Там он присел и восхищенно посмотрел на меня. "Ты уверен? Ты совершенно точно уверен, в том что она не охотится за нами? Говорят, убиенные возвращаются, что бы преследовать кого бы то ни было - "

"Много чего говорят. И что молния два раза в одно место не попадает, и что разбитое зеркало сулит семь лет неудач, и что крики козодоя в полночь означают, что кто-то из семьи умрет." Я старался быть убедительным, но все еще смотрел на дохлую крысу. И на этот лоскут брезента в крови. С ее сетки для волос. Она была все еще на ней, там внизу, в темноте, но теперь в ней была дырка из которой торчали ее волосы.

Это наверное был последний писк моды того лета среди мертвых женщин.

"Когда я был маленьким, я на самом деле верил в то, что если наступлю на какую-нибудь щель, то мама сломает спину," сказал Генри задумчиво.

"Там - видишь?"

Он стряхнул пыль с задницы и встал рядом со мной. "Все-таки я сделал его, я сделал этого мудака, да?"

"Сделал!" И так как мне не понравилось как это прозвучало - совсем не понравилось - я похлопал его по спине.

Генри все ухмылялся. "Если Шериф вернулся бы сюда, как ты ему и предлагал, и увидел бы эту крысу, прокладывавшую путь наверх, у него могли бы возникнуть некоторые вопросы, не так ли?"

Что-то в этой мысли заставило Генри истерично засмеяться. Минуты четыре-пять он смеялся, до смерти перепугав при этом ворон, взлетевших с забора, который отделял коров от кукурузы, но в конце концов он взял себя в руки. К тому времени, как мы закончили работу, солнце уже село и мы могли слышать сов, готовящихся к охоте на чердаке сарая до восхода луны. Камни на крышке исчезнувшего колодца, были плотно расположены и я уже не думал, что крысы смогут вылезти на поверхность. Мы не беспокоились и о том, чтобы вернуть на место сломанную крышку; в этом не было нужды. Генри выглядел уже абсолютно нормальным и я подумал, что мы оба славно выспимся этой ночью.

"Как насчет сосиски, бобов и кукурузного хлеба?" спросил я.

"А можно я запущу генератор и включу радио?"

"Да сэр, можно."

Он улыбнулся, своей старой доброй улыбкой. "Спасибо, пап."

Я наготовил как на четырех батраков, и мы съели все.

Двумя часами позднее, когда я уже сидел в кресле в гостиной и клевал носом в экземпляр Сайлас Марнер, Генри вышел из своей комнаты в одних летних кальсонах. Он рассудительно посмотрел на меня. "Мама всегда настаивала, чтобы я молился перед сном, ты знал?"

Я удивленно моргнул . "До сих пор? Нет, не знал."

"Ага. Даже когда она уже не могла смотреть на меня, пока я не надену штаны, так как я уже взрослый и это было бы неправильно. Но теперь я не могу молиться, может и никогда не смогу. Мне кажется, что если я встану на колени, Бог тут же убьет меня."

"Если он есть," сказал я.

"Надеюсь, что нет. Это конечно делает нас одинокими, но надеюсь, что его нет. Наверное все убийцы надеятся на это. Ведь если нет Рая, то нет и Ада."

"Сынок, это я убил ее."

"Нет - мы сделали это вместе."

Это не было правдой - он уже не был ребенком и я обманывал его - но он верил в это, и, наверное, верил бы всегда.

"Да тебе не стоит беспокоиться обо мне, пап. Я знаю, ты думаешь, что я могу расколоться - возможно рассказать все Шеннон. Или что я могу почувствовать себя до такой степени виноватым, что просто войду в Хемингфорд и во всем признаюсь Шерифу."

Конечно я думал об этом.

Генри покачал головой, медленно и совсем без эмоций. "Этот Шериф - ты видел как он тут разглядывал все? Видел его глаза?"

"Да."

"Он определенно постарается посадить нас обоих на электрический стул, вот что я думаю, и плевать ему будет, что мне исполнится пятнадцать только в августе. И он будет там, будет смотреть на нас этими своими жестокими глазами, когда нас будут привязывать и - "

"Хватит Хэнк. Достаточно."

А для него этого было недостаточно. "- и потянут переключатель. Я не позволю этому произойти, будь на то возможность. Его глаза не станут последним, что я видел в своей жизни." Он обдумал все, что только что сказал. "Никогда."

"Давай в постель, Генри."

"Хэнк."

"Хэнк. Иди в постель. Я люблю тебя."

Он улыбнулся. "Знаю, но я не заслуживаю этого." Он исчез еще до того, как я смог ответить ему.

Итак, в кровать, как говаривал Мистер Пепис. Мы спали пока охотились совы и пока Арлетт сидела в своей глубокой темноте со сдвинутым на сторону от удара копытом, подбородком. На следующий день выглянуло солнце и это был хороший денек для кукурузы, а мы занимались домашней работой.

Когда я зашел внутрь, весь уставший и разгоряченный, увидел, что на крыльце красовалось блюдо с запеканкой. Под тарелкой с одного края развевалась записка. Там было написано: Уилф - Нам так жаль о той неприятности с которой ты столкнулся и мы будем рады помочь всем, чем можем. Харлан сказал, чтобы ты не беспокоился по поводу оплаты комбайна этим летом. Будь так добр, если что-то узнаешь о жене, дай и нам знать. С любовью, Салли Коттери. ПС: Если Генри придет к Шэн, я отправлю вместе с ним черничный пирог.

Я, улыбаясь, сунул записку в передний карман комбинезона. Наша жизнь без Арлетт началась.

Если Бог вознаграждает нас за хорошие дела - а Ветхий Завет гласит, что это так и Пуритане определенно этому верят - то возможно, Сатана тоже вознаграждает нас, но за плохие дела. Я конечно не уверен, но могу сказать, что то лето было вполне неплохим, достаточно жарким и солнечным, что полезно для кукурузы, и достаточно дождливым, для того чтобы наш акр огорода оставался свежим. Были конечно и гром и молния в некоторые дни, но ни разу не было тех средне-западных ветров, сметающих на своем пути все овощи. Харлан Коттери приходил к нам со своим Харисом Гигантом и он ни разу не сломался. Я боялся, что Фармингтон Компани станут вмешиваться в мои дела, но они не делали этого. Я без особых проблем взял займ в банке и полностью выплатил его еще к октябрю, потому что цены на кукурузу были заоблачно высоки, а стоимость грузовых перевозок Грейт Вестерн наоборот ниже некуда. Если вы знаете историю, то вы в курсе двух вещей - цена производства и цена погрузки - поменялись местами еще в 1923 году и до сих пор оставались на прежнем уровне. Великая депрессия началась для фермеров среднего запада только следующим летом, когда развалилась Чикагская Сельскохозяйственная Биржа.

Но то лето, 1922 года было настолько идеальным, насколько фермер мог только желать. Было только одно происшествие, немного омрачившее его и заставившее нас снова связаться с нашей бычьей богиней, но об этом позже.

Мистер Лестер приходил дважды. Он старался извести нас, но у него не получалось и он знал об этом, так как в тот июль выглядел довольно затравленным. Думаю, его начальство изводило его самого и он просто передавал это нам. Ну или пытался передать. В первый раз, он задал нам много вопросов, которые на поверку были не вопросами, а явными намеками. Думал ли я, что с моей женой произошло несчастье? Должно быть; я и не думал об этом, или она все же скорее всего связалась бы с ним, чтобы урегулировать этот вопрос со ста акрами земли, а может просто приползла бы на ферму, поджав хвост. Или может быть я думал, что она попала в руки какому-нибудь плохому актеру, встретив его в дороге? Ведь такое случается время от времени, не так ли? И безусловно, это было бы очень удобно для меня.

Ну а во второе его появление, он выглядел настолько отчаянным, насколько и затравленным и пришел он вот с чем: попала ли моя жена в беду прямо здесь, на ферме? Именно это и произошло, так? Именно по этой причине ее так и не нашли, ни живой ни мертвой?

"Мистер Лестер, если вы таким образом пытаетесь спросить убил ли я жену, то мой ответ - нет."

"Ну конечно же, вы бы и не смогли сказать ничего другого"

"Все, это ваш последний вопрос, сэр. Забирайтесь в свой грузовик, уезжайте и больше не возвращайтесь. А если все же попытаетесь, я пойду на вас с топором."

"Да я вас посажу за нападение!" На нем в тот день был целлулоидный воротничок и в тот момент он весь искривился. Я вполне мог его пожалеть тогда, с этим его воротничком, упирающимся в нижнюю часть подбородка и с этими линиями от пота на пыльном, круглом лице, его подергивающимися губами и выпученными глазами.

"Не выйдет. Я предупредил вас убраться с моей собственности, имею право, и я намерен послать вашей фирме заказное письмо, излагающее данное предупреждение.

Вернетесь снова - нарушите мои границы - и я накажу вас за это. Имейте в виду, сэр." Ларс Олсен, который привез Лестера сюда на своей Красной Малышке, аж приложил к ушам руки, чтобы слышать лучше.

Когда Лестер дошел до пассажирской двери грузовика, он протянул руку, указывая на меня пальцем, словно в зале судебных заседаний, с замашкой на театральность. "Думаю это вы убили ее! И рано или поздно, все выплывет наружу!"

Генри - или Хэнк, как он предпочитал теперь, чтобы его называли - вышел из коровника. Он заготавливал сено и держал вилы поперек груди, как винтовку в строевой стойке. "Я думаю, вам лучше убраться отсюда до того, как вы начнете истекать кровью," сказал он. Добрый и довольно робкий мальчишка, которого я знал до лета 1922 года, никогда не сказал бы ничего подобного, но этот сказал и Лестер понял, что он не шутил. Он забрался внутрь. Так как дверью хлопнуть он не мог, то просто устроился сложив руки на груди.

"А ты Ларс, заглядывай в любое время," любезно сказал я, "но не тащи его с собой, вне зависимости от того, сколько он предложит за перевозку своей бесполезной задницы."

"Конечно, сэр, Мистер Джеймс," сказал Ларс и они отбыли.

Я повернулся к Генри. "Ты действительно проткнул бы его вилами?"

"Да, сэр. Заставил бы его повизжать." А затем, совсем не улыбаясь, он вернулся в коровник.

Но он не всегда был так мрачен в то лето и причиной тому была Шеннон Коттери. Он часто виделся с ней (больше чем им обоим требовалось; это я выяснил осенью). Она стала приходить к нам по вторникам и четвергам, в долгополой, аккуратно нахлобученной шляпе и приносила сумку, полную всяких вкусных, съедобных штучек. Она еще тогда говорила, мол "знаю я что мужчины готовят" - так будто бы ей все 30 лет, а не всего лишь 15.

- и еще говорила, что намерена проследить за тем, чтобы хотя бы пару раз в неделю мы достойно ужинали. И несмотря на то, что сравнить ее стряпню я мог только с запеканкой ее матери, могу сказать, что даже в свои 15, она была отменным поваром. Генри и я могли всего лишь кидать стейки на сковороду; а она при помощи приправ, делала старое, жесткое мясо, изумительным на вкус. Она носила нам свежие овощи в своей сумке - не просто какую-то морковку и горошек, но и такие экзотические (для нас) штуки, вроде спаржи и жирных зеленых бобов, которые она готовила с жемчужным луком и беконом. Был даже десерт. Даже сейчас, сидя в номере отеля, я могу закрыть глаза и ощутить аромат ее выпечки. Я могу увидеть ее, стоящей у кухонной стойки, покачивающей попкой во время разбивания яиц или взбивания сливок.

Великодушная, вот как можно было назвать Шеннон: и в бедрах, и в груди, и в сердце. Она была так нежна с Генри и заботилась о нем. Именно это побудило меня заботиться о ней...только, Читатель, это было не совсем так. Я любил ее, и мы оба любили Генри. После таких вот обедов по вторникам и четвергам, я настаивал на том, что помою посуду, а их отправлял на крыльцо. Порой слышал их бормотание и украдкой наблюдал как они сидят бок о бок на плетеных стульях, смотрят на Западное Поле и держатся за руки, словно давно женатая пара. В других случаях я видел, как они целуются и уж в этом не было совершенно ничего от давно женатой пары. В этих поцелуях присутствовала какая-то милая срочность, которая присуща только очень молодым людям, и я украл ее у них, несмотря на то, как ныло сердце.

В один из жарких четвергов, она пришла довольно рано. Ее отец был со своим комбайном на Северном Поле, вместе с Генри, позади них шла небольшая группа индейцев с резервации Шошон в Лайм Биска...ну а за ними Олд Пай ехал на погрузчике. Шеннон попросила о ковшике холодной воды, и я с радостью его дал. Она стояла в тенистой стороне дома, выглядя невозможно прекрасно в объемном платье, закрывавшем ее от горла до голени и от плеч до запястий - едва ли не в Квакерском платье. Она выглядела крайне серьезно, возможно даже испуганно, и на мгновение я и сам испугался. Он рассказал ей, подумал я. Как оказалось, все было не так. Ну, разве что, только в некоторой степени не так.

"Мистер Джеймс, Генри болен?"

"Болен? Почему, нет. Здоров как конь, я бы сказал. И ест столько же. Ты же сама видела. Хотя, даже больной человек не отказался бы от твоей стряпни, Шеннон."

Этим я заработал ее улыбку, но она была немного рассеянной. "Этим летом он изменился. Я всегда знала о чем он думает, а теперь не знаю. Его что-то тяготит."

"Да неужели?" спросил я (слишком уж искренне).

"Вы не замечали?"

"Нет, мэм." (Замечал) "Со мной он такой же, каким и был. Но он очень много думает о тебе, Шэн. Может то, что ты принимаешь за задумчивость, на самом деле томления от любви."

Я было уже подумал, что она улыбнется по настоящему, но нет. Она дотронулась до моего запястья. Ее рука была холодной от ручки ковша. "Я думала об этом, но.." Остальное она просто выпалила. "Мистер Джеймс, если он заигрывал с кем-то еще - с какими-нибудь девочками в школе - вы же скажете мне об этом, ведь так? Вы же не станете..беречь мои чувства?"

Я же расхохотался на это и увидел, как ее милое личико посветлело от облегчения. "Шэн, послушай. Потому что я твой друг. Лето - время тяжелого труда и теперь, когда Арлетт ушла, я и Хэнк еще более заняты, чем однорукие обойщики. Ночью, когда мы возвращаемся домой, мы едим - вкусно и сытно, если ты заглядываешь к нам - а потом часок читаем. Бывает он говорит, как скучает по матери. После мы отправляемся спать и на следующий день все повторяется. Едва ли у него хватает времени на ухаживания за тобой, не то что за другой девочкой."

"Он ухаживает за мной, хорошо," сказала она и посмотрела в ту сторону, где комбайн ее отца пыхтел на фоне неба.

"Ну...это ведь хорошо, не так ли?"

"Я просто подумала..он такой молчаливый в последнее время..такой угрюмый..иногда он просто смотрит куда-то вдаль и мне приходится звать его два или три раза, пока он услышит меня и ответит." Она сильно покраснела. "Даже целуется он по-другому. Не знаю, как объяснить это, но по-другому. И если вы когда-нибудь расскажете ему все это, я умру. Просто умру."

"Никогда не расскажу," сказал я. "Друзья друг на друга не ябедничают."

"Должно быть я глупо выгляжу. Конечно же он скучает по маме, я знаю. Но в школе так много девчонок красивее меня...

красивее меня..."

Я поднял ее подбородок так, что она теперь смотрела на меня. "Шеннон Коттери, когда мой мальчик смотрит на тебя, то видит самую красивую девочку во всем мире. И он прав. Если бы мне было столько же сколько и ему, я бы и сам за тобой ухаживал, а почему бы и нет."

"Спасибо вам," сказала она. В уголках ее глаз сверкали слезы, словно крошечные бриллианты.

"Единственное о чем тебе стоит беспокоиться, так это о том, чтобы ставить его на место в случае чего. Мальчишкам иногда надо выпускать пар, знаешь ли. И если что, то говори мне. Между друзьями это тоже нормально."

Она обняла меня и я ее в ответ. Хорошие такие, крепкие объятия, но хороши они были больше для Шэннон, чем для меня. А все потому, что Арлетт была между нами.

Она была между мной и кем бы-то ни было в то лето 1922-ого, так же дела обстояли и у Генри. И Шэннон только что поведала мне об этом.

Одной августовской ночью, когда было много собрано и команде Олд Пай было заплачено в первую очередь, я проснулся от коровьего мычания. Проспал время дойки, подумал я, но нащупав отцовские карманные часы на столе и всмотревшись в них, я обнаружил, что сейчас четверть третьего утра. Я поднес часы к уху, чтобы убедиться, что они все еще тикают, но и безлунная темнота в окне, могла бы послужить не хуже для этих целей. Да это и не было мычанием испытывавшей неудобства коровы, которой пора было избавиться от накопившегося молока. Это был звук животной боли. Коровы иногда издают такие звуки во время отела, но наши богини уже давным давно прошли этот жизненный этап.

Я поднялся, направился за дверь, но вернулся к чулану за своим 22-ым. Пока я торопливо шел мимо, с винтовкой в одной руке и ботинками в другой, слышал как Генри храпит за закрытой дверью своей комнаты. Я надеялся, что он не проснется и не решит последовать за мной, ведь это может быть опасно. К тому времени на равнинах оставалось несколько волков, но Олд Пай как-то сказал мне, что среди лис полно больных, особенно на Плато и в Медицинской бухте. Шошонцы называли эту болезнь бешенством и скорее всего, орала в коровнике именно какая-то бешеная тварь.

К тому времени как я вышел из дома, агонизирующее мычание стало раздаваться намного громче и, как-то, пусто. Гулко, как эхо. Как корова в колодце, подумал я.Эта мысль моментально охладила плоть на моих руках и заставила крепче сжать 22-ой .

Когда я дошел до двери коровника и плечом открыл ее, то услышал, что и другие коровы мычат из сочувствия, но эти звуки были больше похожи на спокойные расспросы, нежели на рев умирающего животного, который и разбудил меня..и разбудит Генри, если я не положу конец тому, что его вызвало. На крючке справа от двери висела углеродная лампа - в коровнике мы старались не использовать открытый огонь, до тех пор пока это не было необходимо, особенно летом, когда сеновал был полон, а стойло битком забито.

Я нащупал кнопку и нажал на нее. Появился круг сверкающего сине-белого цвета. Поначалу я был слишком ослеплен, чтобы разглядеть хоть что-то; я мог только лишь слышать эти болезненные крики и стук копыт одной из наших богинь, пытающейся избавиться от того, что причиняло ей боль. Это была Ахелоя. Как только глаза немного привыкли к свету, я заметил ее, качающую головой в разные стороны, она отходила назад до тех пор пока ее задняя часть не уперлась в дверь стойла - третьего справа от прохода - а потом она пошатываясь снова двинулась вперед. Остальные коровы уже начали серьезно паниковать.

Я рысью пробрался к стойлу, припрятав 22-ой под левой рукой. Рывком открыл дверь и отступил на шаг. Ахелоя в переводе "отгоняющая боль", но наша Ахелоя была явно при смерти. Когда она спотыкаясь пошла к проходу, я увидел, что ее задние ноги измазаны кровью. Корова встала на дыбы, словно лошадь (раньше никогда не видел такого), и я увидел огромную Норвежскую крысу, уцепившуюся за один из ее сосков. Под весом крысы он сильно растянулся. Застыв от удивления (и ужаса), я представил, как Генри, будучи ребенком, иногда вытягивал изо рта розовую жвачку. Арлетт ругала его - Не делай этого. Никому не интересно смотреть на то, что ты жуешь.

Я поднял пистолет, но затем опустил. Как я мог выстрелить в крысу, раскачивающуюся назад и вперед, как груз на конце маятника?

Тем временем в проходе, Ахелоя трясла головой из стороны в стороны, как будто это могло бы хоть как-то помочь. Как только все четыре ее ноги опустились на пол, крыса уже могла стоять на заваленных сеном досках коровника. Она выглядела словно какой-то странный щенок с капельками кровавого молока на усах. Я стал искать что-нибудь чем можно было бы кинуть в крысу, но только я собрался схватить метлу, оставленную Генри после уборки стойла Фемоны, как Ахелоя опять вздыбилась и крыса с шумом упала на пол. Сначала я подумала, что так она просто отогнала ее от себя, но потом заметил розовый и сморщенный огрызок, торчащий изо рта крысы, как сигара. Эта проклятая тварь просто оторвала один из сосков бедной Ахелои. Корова положила голову на одну из перекладин в коровнике и устало промычала, словно говоря: Я все эти годы давала тебе молоко и не приносила никаких проблем, ни одной не могу вспомнить, так какого же ты позволил этому случиться со мной? Кровь струилась по ее вымени. Даже испытывая шок и отвращение, я все же не думал, что от полученной травмы она может умереть, но ее вид - и вид крысы, с невинным соском Ахелои во рту - привел меня в бешенство.

Я все не решался выстрелить, частично из-за боязни пожара, но в большой степени я боялся, что держа в руке углеродную лампу, я просто промахнусь.

Так что вместо этого, я опустил винтовку, надеясь, что смогу убить нарушителя спокойствия точно так же, как Генри убил крысу из колодца лопатой. Но Генри был мальчишкой с быстрой реакцией, а я мужчиной средних лет, да еще и разбуженный посреди ночи звуками. Крыса без труда уклонилась от меня и устремилась к центральному проходу. Оторванный сосок подпрыгивал в ее рту и до меня дошло, что крыса ела его - тепленького и, несомненно, полного молока - даже на бегу. Я побежал за ней, хлопнул пару раз, но оба раза промахнулся. А потом я увидел где именно она бежала: по трубе, ведущей к колодцу с покойником. Ну конечно! Крысиный Бульвар! Колодец-то был засыпан и это был единственный выход наружу. Если бы его не было, они были бы захоронены заживо. Вместе с ней.

Но я с уверенностью мог сказать, что эта штука была слишком большой для трубы. Скорее всего она вылезла откуда-то снаружи - из навозной кучи, может.

Но я с уверенностью мог сказать, что эта штука была слишком большой для трубы. Скорее всего она вылезла откуда-то снаружи - из навозной кучи, может.

Она прыгнула в отверстие трубы и как только сделала это, ее тело поразительным образом вытянулось. Я еще раз взмахнул прикладом винтовки и разбил выступающую часть трубы. По крысе я совсем не попал. Когда я опустил углеродную лампу в зев трубы, то заметил мелькание ее лысого хвоста, скользящего в темноту, а также услышал, как ее мелкие коготки царапали оцинкованный металл. И она исчезла. Мое сердце бешено стучало, а перед глазами стояли белые точки. Я глубоко вдохнул, но зловонный запах гниения и разложения был настолько силен, что мне пришлось заткнуть нос рукой. Желание закричать было подавлено необходимостью вырвать. Из-за этой вони в моих ноздрях, я почти видел Арлетт на другом конце трубы, ее плоть, битком набитую жуками и личинками; ее лицо, стекающее с черепа, губы в оскале.

Я отполз от этой ужасной трубы на четвереньках, расплескивая рвоту сначала налево, потом направо, и как только от моего ужина ничего не осталось, начал блевать желчью. Через мокрые от слез глаза, я увидел, что Ахелоя вернулась в свое стойло. И это было хорошо. По крайней мере, мне не пришлось бы гнать ее по кукурузному полю и натягивать на нее поводок, чтобы отвести обратно.

Для начала я хотел заткнуть трубу - хотел сделать это прежде всего - но как только моя глотка успокоилась, чистое мышление снова заявило о себе.

Ахелоя была более намного важнее. Она давала много молока. А что еще важнее, я был за нее в ответе. Я держал аптечку в небольшом шкафчике в сарае, вместе с книгами. В ней я нашел большую бутыль антисептической мази. В углу была куча чистых тряпок. Я взял половину тряпок и направился к стойлу Ахелои. Закрыв дверку стойла, чтобы получить копытом, я сел на доильный стульчик. Думаю, часть меня чувствовала, что я заслуживаю удара. Но старая добрая Ахелоя, стояла абсолютно неподвижно, когда я погладил ее бок и прошептал "Тише, коровка,"

и хоть она и вздрогнула, когда я смазал мазью ее искалеченную часть, все же она стояла тихо.

Приняв все необходимые меры для предотвращения инфекции, я вытер рвоту тряпками. Важно было сделать это как можно лучше, любой фермер скажет вам, что человеческая блевотина привлекает хищников, словно плохо накрытая мусорная яма. Енотов, сурков, но в большей степени крыс. Крысы обожают человеческие отходы.

У меня еще остались пара тряпок, но это были кухонные обрезки Арлетт, слишком тонкие для моего следующего дела. Я снял ручную косу с крючка и отрезал ею рваный квадрат в брезенте. Вернувшись в сарай, я наклонился и посветил лампой в трубу для того, чтобы убедиться, что там нет крысы (или еще одной; там где есть хоть одна крыса, может быть и другая), следящей за мной, готовой защищать свою территорию, но она была пуста настолько, насколько глубоко я мог видеть, а это примерно фута на четыре. В трубе не было и помета, что меня вовсе и не удивило.

Там был действующий проход - пока единственный для них - и они не стали бы засирать его до тех пор, пока могут делать это снаружи.

Я забил трубу брезентом. Так как он был жестким и большим, мне пришлось заталкивать его ручкой метлы, но тем не менее я сделал это.

"Вот так," сказал я. "Посмотрим как вам это понравится. Подавитесь."

Я пошел назад и глянул на Ахелою. Она тихо стояла и мягко взглянула на меня через плечо, когда я погладил ее. Конечно я знал тогда и знаю сейчас, что она была всего лишь коровой - фермеры не испытывают романтического трепета к природе - но от этого взгляда у меня до сих пор наворачиваются слезы на глаза и душат рыдания. Он как будто говорил, я знаю ты сделал все, что мог. Знаю, это не твоя вина.

Но была моей.

Мне казалось, что я долго не смогу уснуть, а когда все таки получится, мне будет сниться эта крыса, снующая по заваленному сеном коровнику, с соском в пасти, но я все же уснул и сон мой позволил мне отдохнуть и не принес никаких сновидений. Я проснулся, как только утренний свет заполнил комнату и принес с собой вонь разлагающегося тела мертвой жены на моих руках, простынях и наволочках. Я сел прямо, стараясь дышать ртом, но уже знал, что этот запах был иллюзией. Моим плохим сном. Ночью этого не было, но с первыми утренними лучами восходящего солнца и с широко открытыми глазами, я его почувствовал.

Я был готов к тому, что от крысиного укуса у коровы начнется заражение, несмотря на мазь, но этого не произошло. Ахелоя умерла позже, в тот же год, но не от этого. Тем не менее, она больше не давала молока; ни капельки. Должно быть я должен был забить ее, но у меня все еще было сердце. Из-за меня, она и так много страдала.

На следующий день я протянул Генри список покупок и сказал, что он может взять грузовик, чтобы съездить за ними. Его лицо расплылось в ослепляющей улыбке.

"Грузовик? Я сам?"

"Ну вроде ты все еще знаешь все передачи? И все еще в состоянии ехать задним ходом?"

"Блин, ну конечно!"

"Ну тогда, я думаю, ты готов. Может конечно в Омаху - или даже в Линкольн - ты не попадешь, но если не будешь торопиться, то доедешь до Хемингфорд Хоум."

"Спасибо!" Он обнял меня и поцеловал в щеку. На какое-то мгновение, можно было бы подумать, что мы снова друзья. Я даже позволил себе поверить в это, но в сердце я знал, что все не так. Хоть и все улики уже под землей, правда-то была между нами, и это уже навсегда.

Я дал ему кожаный бумажник с деньгами внутри. "Он принадлежал твоему деду. Теперь он твой; в любом случае, я собирался подарить его на твой день рождения осенью. Внутри деньги. Можешь взять себе сдачу, сколько бы ее не осталось." Я почти добавил, что ему не стоит тащить домой бродячих собак, но вовремя остановил себя. Так острила его мамаша.

Он попытался снова отблагодарить меня, но не смог. Это было бы уже слишком.

"На обратном пути тормозни у кузницы Ларса Олсена и заправься. Только не забудь, а то домой вернешься пешком, а не на колесах."

"Не забуду. И еще кое что Пап"

"Да."

Он робко взглянул на меня, перебирая ногами. "Можно я заеду к Коттери и попрошу Шэн поехать со мной?"

"Нет," сказал я и его лицо осунулось еще до того, как я добавил: "Ты попросишь разрешение у Салли или Харлана, чтобы Шэн могла поехать с тобой. И ты обязательно скажешь им, что еще ни разу не ездил в город. Я рассчитываю на твою честь, сын."

Как будто у кого-то из нас она осталась.

Я наблюдал, как наш грузовик испаряется в клубке пыли, им же созданном. В горле стоял комок. У меня было какое-то глупое, но очень сильное предчувствие, что я больше не увижу Генри. Думаю, это то, что испытывает каждый родитель, когда видит, как его ребенок в первый раз, без какого-либо контроля, уезжает и это чувство понимания, что он уже не ребенок. Но я не мог слишком долго утопать в своих чувствах; было еще одно важное дело и я должен был разобраться с этим сам. Конечно, он увидел бы, что произошло с коровой и скорее всего, догадался бы, кто это сделал, но я думал, что все еще могу сам справиться с этим. И хотя бы немного оградить его от знания.

Первым делом, я проверил Ахелою, он выглядела вялой, но тем не менее вполне в порядке. Дальше я проверил трубу. Она все еще была закупорена, но у меня не было иллюзий на этот счет; конечно это займет некоторое время, но в конце концов, крысы прогрызут брезент. Мне стоило сделать лучше. Я взял мешок Портлендского цемента и замесил немного в старом ведре. Вернувшись в сарай, дожидаясь пока цемент затвердеет, я запихал брезент еще глубже в трубу. Примерно еще на два фута, и эти два фута я залил цементом. К тому времени, как Генри вернулся (причем в добром духе; все таки он взял с собой Шэннон и они купили на сдачу мороженное и содовую), цемент затвердел. Предполагаю, что несколько крыс оставались снаружи в поисках пищи, но несомненно, я замуровал большую часть из них - включая и ту, которая напала на бедную Ахелою - замуровал там внизу, в полной тьме. В полной тьме, в которой они и сдохнут. Если и не от удушья, то от голода, как только их безмолвная буфетная будет истощена.

Так я думал тогда.

Между 1916 и 1922, даже самые тупые фермеры Небраски процветали. Харлан Коттери, который был совсем не глуп, процветал больше всех. Это было заметно по его ферме. У него появился коровник и сарай в 1919, а в 1920, он вырыл глубокий колодец, качающий воду в количестве невероятных шести галлонов в минуту. Годом спустя, он соорудил водопровод (несмотря на это, он вполне разумно пользовался туалетом на заднем дворе). Ну и три раза в неделю, он и его девчонки наслаждались небывалой роскошью тех времен: ванной и душем с горячей водой, которая не нагревалась кастрюлями на кухне, а поставлялась по трубам сначала из колодца, а потом в сточную яму. Эти ванны раскрыли секрет Шэннон Коттери, который я, наверное уже знал с того момента, как она сказала: "Он ухаживает за мной" - сказала это таким плоским, матовым голосом, что было не похоже на нее, и смотрела она при этом не на меня, а на силуэты сборщиков урожая своего отца.

Это произошло в конце сентября, когда кукуруза уже была собрана, но оставалось еще много работы в садах. Одним субботним утром, когда Шэннон наслаждалась ванной, ее мать шла по коридору со множеством постиранного белья, которое она вынесла со двора, так как было пасмурно. Шэннон скорее всего думала, что закрыла дверь - большинство дам считают свои водные процедуры делом крайне личным и у Шэннон Коттери была особая причина так думать к концу лета 1922 года - но, возможно, защелка была не до конца закрыта. Ее мать заглянула внутрь и несмотря на то, что старая простынь, служившая душевой занавеской, была полностью натянута, брызги воды сделали ее почти прозрачной. Салли не было никакой нужды видеть девочку полностью; она просто видела ее фигуру, но на этот раз уже без всяких Квакерских, объемных платьев, скрывающих ее округлости. И этого было достаточно. Девочка была на пятом месяце, или около того; в любом случае, хранить свой секрет она больше не смогла бы.

Двумя днями после, Генри вернулся со школы (теперь он ездил туда на грузовике), выглядя при этом испуганным и виноватым. "Шэн не появлялась в школе эти два дня," сказал он, "поэтому я заехал к Коттери, поинтересоваться все ли с ней в порядке. Я просто подумал, что она могла слечь с испанкой. Но они меня не пустили. Миссис Коттери просто сказала, чтобы я уходил и сказала, что ее муж придет поговорить с тобой вечером, когда закончит свои дела. Я спросил, могу ли я чем-то помочь, а она ответила "Ты уже сделал достаточно, Генри."

Я вспомнил о том, что говорила Шэн. Генри взялся за лицо и сказал, "Она беременна, пап, и они выяснили это. Я знаю, что это так. Мы хотели пожениться, но боюсь, они не позволят."

"Даже не думай о них," сказал я, "Я сам не позволю."

Он посмотрел на меня оскорбленным взглядом. "Почему?"

Я подумал: Ты видел, что произошло между мной и твоей матерью и еще спрашиваешь? Но то, что я сказал, звучало как: "Ей всего 15, а тебе и того меньше."

"Но мы любим друг друга!"

О, этот бесхребетный возглас. Мои руки сжимали рабочий комбинезон и мне пришлось приложить усилие, чтобы они оставались открытыми. Злость ни к чему не приведет. Мальчишке нужна была мать для обсуждения таких вопросов, но его мама сидела в заполненном колодце, несомненно в окружении свиты дохлых крыс.

"Я знаю, ты любишь, Генри..."

"Хэнк! Много кто рано женится!"

Когда-то так было; не так много как в начале века, когда границы закрылись. Но этого я не произнес. Сказал, что нет у меня денег для начала их семейной жизни. Может годам к 25, если цены на овощи будут неплохи, но не сейчас. Да еще и с ребенком на подходе -

"Этого хватит!" сказал он. "Если бы ты не вел себя как мудак из-за этих 100 акров, денег было бы полно! И она бы мне дала какую-то их часть! И не разговаривала бы со мной таким образом!"

По началу я был слишком шокирован, чтобы что-то отвечать на это. Прошло уже 6 недель с тех пор, как имя Арлетт - или даже какое-то смутно вспоминаемое ее прозвище

-все, что произошло между нами.

Он смотрел на меня вызывающе. Позже, далеко внизу нашей тупиковой дороги, я увидел Харлан Коттери. Я всегда считал его своим другом, но дочь, оказавшись беременной, могла это изменить.

"Нет, она бы не говорила с тобой так", - я согласился, и заставил себя посмотреть ему прямо в глаза. "Она разговаривала бы с тобой хуже.

И рассмеялась бы, вероятно. Если ты заглянешь в своё сердце, сынок, ты увидишь это".

Нет!

"Да твоя мать называла Шэннон маленькой плутовкой, после чего посоветовала держать свой член в штанах. Это был ее последний совет, и, несмотря на то, что это было так же грубо и пагубно, как и все о чем она говорила, тебе стоило последовать ему.

Генри перестал злиться. "Это случилось после..после той ночи..когда мы.. Шэнн не хотела, но я уговорил ее. Как только мы начали, ей понравилось, так же как и мне. Как только мы начали, она стала просить этого." Он говорил это со странной, немного больной гордостью, после чего устало покачал головой. "Сейчас те сто акров просто зарастают там сорняками, а я ничего не могу поделать. Если бы Мама была здесь, она помогла бы мне все уладить. Деньги могут уладить все, так она говорила." Генри кивнул в сторону приближающегося клуба пыли.

"Если ты забыл, как крепко твоя мать держалась за последний цент, то у тебя, для твоей же пользы, хреновая память," сказал я. "И если ты забыл, как она двинула тебе по губам в тот раз-"

"Не забыл," вдруг ответил он. А потом, что было еще неожиданней сказал: "Я думала ты поможешь мне."

"Я пытаюсь. Прямо сейчас, я хочу, чтобы ты поменьше здесь ошивался. Для отца Шэннон твое пребывание тут - все равно, что красная тряпка для быка. Давай я оценю обстановку - его состояние - и возможно позову тебя на крыльцо." Я взял его за запястье. "Я сделаю все возможное, сынок."

Он выхватил руку. "Уж постарайся.!

Генри вошел в дом, и как раз перед тем, как Харлан подъехал на своей новой машине (Нэш, такой зеленой и блестящей, даже сквозь слой пыли), до меня донесся дверной хлопок.

Нэш, пыхтя сдал назад и остановился. Вышел Харлан, снял свой пыльник, сложил его и кинул на сидение. А пыльник он напялил, так как оделся по случаю: белая рубаха, узкий галстук, выходные хорошие штаны, подпоясанные ремнем с серебряной пряжкой. Он замялся, поправляя брюки и подтягивая их под свой аккуратный, небольшой живот. Он всегда был добр ко мне и я считал нас не просто друзьями, но очень хорошими друзьями, но в тот момент, я его ненавидел. И не потому, что он пришел взыскать с меня за то, что натворил Генри, видит Бог я и сам сделал бы то же самое, если бы можно было вернуться в прошлое. Нет, все дело было в новеньком, ослепительном Нэше. В серебряной пряжке в виде дельфина. В силосе, в домашнем водопроводе. А больше всего бесило, наличие у него послушной жены обычной наружности, которую он оставил на ферме, несомненно, для приготовления ужина, несмотря на все ее волнения. Женщинам на заметку: таким женам не надо бояться, что вся их жизнь вытечет через порез на глотке.

Он устремился к ступеням крыльца. Я стоял, протянув руку и ждал пожмет ли он ее или не станет. На его лице отражалось смятение, пока он просчитывал все за и против, но в конце концов Харлан быстро пожал мне руку. "У нас большие проблемы, Уилф,"

сказал он.

"Знаю. Генри только что рассказал. Лучше поздно, чем никогда."

"Да лучше бы вообще никогда," мрачно ответил он.

"Присядешь?"

Он обдумал и это перед тем, как сесть в кресло-качалку Арлетт. Я знал, что сидеть ему не хотелось - взбешенному и расстроенному мужику это ни к чему - но он сделал это.

"Может холодного чая? Лимонада правда нет, Арлетт разбиралась в лимонаде, но -"

Он махнул своей короткой, толстой рукой. Толстой, но сильной. Харлан был одним из самых богатых фермеров в Графстве Хемингфорд, но помощника у него не было; как дело доходило до сенокоса или уборки урожая, он все делал сам при помощи наемных работников. "Хочу вернуться домой до заката. Ни черта не вижу в свете фар. У моей девчонки булочка в печи, я думаю ты знаешь кто, черт побери, ее туда поставил."

"Изменится ли что-то если я скажу, что мне жаль?"

"Нет." Его губы были крепко сжаты и я видел как пульсировал кровь по обеим сторонам его шеи. "Я взбешен, словно шершень, и что еще хуже, мне просто не на кого злиться. Я не могу злиться на детей, потому что они все еще дети, хотя если бы Шэннон не носила бы ребенка, я бы положил ее на колени и отлупил за все хорошее. Ее растили и воспитывали куда лучше. "

Я думал спросить, считает ли он, что Генри плохо воспитан. Но вместо этого я заткнулся, и позволил ему сказать все то, что он обдумывал по пути сюда. Он конечно заготовил речь и иметь с ним дело было бы куда легче, выскажи он все.

"Я бы хотел обвинить Салли в том, что она не заметила положение девочки раньше, но все ведь знают, что у впервые беременных живот долго не показывается..ну и, Бог ты мой, сам знаешь в каких платьях Шэн ходит. Ну это не впервой. Она с 12 лет таскает эти платья, аля Встреча старух, с тех самых пор, как у нее стали расти.."

Он вытянул свои пухлые ручонки напротив гуди. Я кивнул.

"И я хотел бы обвинить тебя, так как ты видимо пропустил разговор отца с сыном." Да как будто ты что-то знаешь о воспитании сыновей, подумал я. "Ну что-то типа того, что у него в штанах пистолет и ему стоит заботиться о безопасности." Он всхлипнул и прокричал, "Моя..малютка..дочь..еще слишком молода, чтобы стать матерью!"

Была на мне, конечно, вина о которой Харлан не догадывался. Если бы я не поставил Генри в положение, когда ему отчаянно нужна была женская любовь, Шэннон была бы в порядке. Еще хотел спросить не оставил ли Харлан и для себя обвинений за то что был слишком занят. Но я молчал. Молчать не для меня, но жизнь с Арлетт многому научила.

"Но я конечно не могу винить тебя, так как этой весной твоя жена оставила вас, и вполне понятно, что твое внимание было занято совсем другим

Так что перед тем как ехать к вам, я нарубил почти половину вязанки дров, чтобы хотя бы немного выпустить пар, и, похоже, это помогло. Я же пожал вам руку, верно?"

Слыша в его голосе эти самовосхваления, я испытывал непреодолимое желание сказать, что это не было изнасилованием, думаю для танго все еще требуются двое. Но я просто ответил, "Да, пожали," и на том и оставил.

"Ну что ж, теперь нам надо решить, что вы будете с этим делать. Вы и тот мальчишка, который сидел за моим столом и ел еду, приготовленную моей женой."

Какой-то дьявол - существо, которое вселяется в человека когда разум уступает - заставил меня сказать, "Генри хочет жениться на ней и дать имя ребенку."

"О Боже, это настолько смешно, что я не хочу даже слышать этого. Я имею в виду, что у Генри, конечно, уже есть и горшок в который можно пописать и окно в которое этот горшок можно выкинуть - знаю, вы хорошо постарались Уилф, настолько хорошо насколько смогли, но это лучшее, что я могу сказать. Хорошие годы были, но тем не менее вы до сих пор всего на шаг впереди банка. Ну а что вы будете делать в неурожайные годы? А они всегда приходят. Другое дело, если бы у вас были деньги с той сотни ярдов - они помогли бы пережить тяжелые времена, это понятно - но раз Арлетт ушла, эти деньги - все равно, что запор для сидящей на горшке старой тетки."

Всего на какой-то момент я задумался о том, как бы все было если бы я отдал Арлетт эту долбанную землю. Наверное, я жил бы в вечной вони. Мне пришлось бы выкопать новый родник для коров, потому что они не стали бы пить из ручья в котором плавали бы свиные кишки и кровь.

Все верно. Но все же, я бы жил, а не существовал, Арлетт жила бы со мной и Генри не стал бы угрюмым, вечно страдающим мальчиком. Мальчиком, который с самого детства столкнулся с кучей неприятностей.

"Ну так, а что вы хотели бы сделать?" спросил я. "Готов поспорить, у вас есть что-то на уме."

Кажется, он меня не услышал. Он смотрел куда-то через поля, туда где стояла его новая силосная башня. У него было грустное, расстроенное лицо, но я зашел слишком далеко и написал слишком много, чтобы врать; его выражение лица ничуть не тронуло меня. 1922 год был худшим в моей жизни, год в котором я превратился непонятно в кого и Харлан Коттери стал для меня просто очередной неудачей на жалкой и каменистой дороге моей жизни.

"Она такая светлая," сказал Харлан. "Миссис МакРэди в школе говорит Шэн - самая хорошая ученица за всю ее карьеру, а это не много, не мало, 40 лет. Она хороша в Английском и даже еще лучше в математике, а это, как говорит Миссис МакРэди, редкость для девочек. Она в тригометрии разбирается, Уилф. Ты знал? Миссис МакРэди сама-то тригометрию не знает."

Ну я хотя бы правильно знал, как произнести слово "тригонометрия". Тем не менее, было совсем не время поправлять произношение соседа.

"Салли хотела отправить ее в обычную школу в Омахе. Они еще с 1918 года принимали как девочек, так и мальчиков, хотя никто из девочек так и не закончил ее." Он одарил меня взглядом, который тяжело было вынести: смесь отвращения и враждебности. "Девочки вечно хотят замуж, видишь ли.

И рожают детей.

Он вздохнул.

"А Шэн могла бы быть первой. У нее и навыки есть и мозги. Ну ты же не знал этого, правда?"

По правде говоря, я не знал. Я просто сделал предположение - одно из многих, которые в последствии оказались ошибочными - что ей была уготована жизнь жены фермера и ничего более.

"Она могла бы и в колледж поступить. Мы планировали отправить ее в ту школу в 17 лет."

Салли планировала, ты ведь это имеешь в виду, подумал я. Такая безумная идея, никогда не посетила бы твой фермерский мозг.

"Шэн была старательной и деньги мы откладывали. Все уже было устроенно." Он повернулся, чтобы взглянуть на меня и я услышал как заскрипели сухожилия на его шее.

"Да и до сих пор все устроенно. Но сначала - буквально прямо сейчас - он отправится в Католический Монастырь для Девочек Святой Евсевии в Омахе. Она пока не знает, но так будет. Салли также думала о том, чтобы отправить ее в Деланд - к сестре - или к моей тетке с дядей в Лайм Биск, но этим людям я не доверю того, что мы решили сделать. Да и девочка, столкнувшаяся с такого рода проблемой заслуживает жизни с людьми, которых она знает и любит."

"Так что ты решил, Харл? Ну кроме отправки дочери в некоторого рода...не знаю...сиротского приюта?"

Он ощетинился. "Это не приют. Это чистое, безопасное и деятельное место. Так мне сказали. Все отзывы о нем очень хороши. Она будет заниматься домашней работой, учиться, а еще через четыре месяца родит ребенка. Потом его отдадут на усыновление. Монахини Святой Евсевии позаботятся об этом. Ну а дальше, Шэннон сможет вернутся домой и через полтора года поступить в педагогический колледж, как Салли и хотела. И я конечно. Салли и я."

"И какова моя роль в этом? Может я самонадеян, но думаю, у меня должна быть роль."

"Ты резок со мной, Уилф? Знаю у тебя был тяжелый год, но несмотря на это, я не позволю тебе дерзить мне."

"Я не резок, но ты должен понять, что ты тут не единственный растерянный человек. Просто скажи, чего ты хочешь, и возможно мы останемся друзьями."

Необыкновенно холодная еле заметная улыбка, которой он наградил меня - просто подергивание губ и на мгновение появившиеся ямочки в уголках рта - многое сказали о том, как мало он надеялся на это.

"Я знаю ты не богат, но тем не менее ты должен как-то увеличить долю твоей ответственности. Время в Монастыре - монахини называют это дородовым уходом - обойдется мне в 300 долларов. Сестра Камилла назвала это пожертвованием во время телефонного разговора, но я знаю, что услышал обязательную стоимость."

"Ты хочешь сказать, что я должен разделить ее с тобой-"

"Знаю, ты не сможешь выложить 150 долларов, но хотя бы 75 - должен, это как раз стоимость услуг репетитора. Он поможет ей продолжить заниматься."

"Но я не могу. Арлетт вымела все до цента, когда ушла." Но я впервые задумался, а не могла ли она что-нибудь отложить на черный день. Разговор о тех двух сотнях, которые она якобы взяла с собой, конечно был чистой брехней, но в этой ситуации помогли бы любые деньги. Поэтому я сделал пометку в мыслях - проверить кухонные шкафчики и банки.

"Ну возьми небольшой заем в банке," сказал он. "Я слышал последний кредит ты уже выплатил."

Конечно он слышал. Такие вещи вроде как личные, но люди вроде Харлана Коттери слишком глупы, чтобы понимать это. Я ощутил свежий порыв неприятия к нему. Да, он одолжил мне свою уборочную машину для кукурузы и взял всего 20 долларов за пользование ею. Ну и что с того? Он бы и продолжал спрашивать об этом, даже если бы его драгоценная дочурка никогда бы и не раздвигала ноги.

"Я откладывал деньги на оплату кредита," сказал я. "Теперь у меня их нет. Я имею в распоряжении только землю и дом и этого вполне достаточно."

"Ты найдешь способ," сказал он. "Заложи дом, если это действительно требуется. 75 долларов - это твоя доля и по сравнению с проблемами 15-летнего мальчишки, меняющего в таком возрасте подгузники, ты легко отделываешься."

Он поднялся. Я тоже. "А если я не найду способа? Что тогда, Харл? Шерифа пришлешь?"

Его губы сложились в презрительную ухмылку, что заставило меня начать его ненавидеть. Это произошло в одно мгновение и я до сих пор чувствую эту ненависть, несмотря на то, что большинство других чувств просто выжжено из моего сердца. "Да я никогда не обращусь к властям по такому вопросу. Но если ты не захочешь разделить ответственность, с нами будет покончено." Он прищурился из-за заходящего солнца. "Я поеду. Должен, чтобы вернуться до темноты. 75 долларов не понадобятся мне эти пару недель, так что у тебя есть это время. И я не буду ходить и напоминать тебе об этом. Если ты этого не сделаешь сам, то не сделаешь. Только не говори, что ты не можешь, я знаю куда больше. Стоило тебе позволить ей продать тут площадь Фаррингтону, Уилф. Если бы ты это сделал, она все еще была бы рядом, а у вас были бы деньжата. Да и дочь моя, возможно, не была бы в положении."

В мыслях, я столкнул его с крыльца и прыгнул на его круглый живот обеими ногами, пока он пытался встать. Потом я взял ручную косу из сарая и приложился ею по одному из его глаз. В реальности же, я стоял, держась одной рукой за перила и смотрел как он с трудом спускается по ступенькам.

"Ты не хочешь поговорить с Генри?" спросил я. "Я могу позвать его. Ему так же хреново из-за все этого, как и мне."

Харлан не остановился. "Она была чиста, а твой пацан обесчестил ее. Если ты притащишь его сюда, я могу и ударить его. Просто не сдержусь."

Я изумился его словам. Генри хорошо рос, был сильным и, кстати говоря, что самое важное, знал как убивать. А Харл Коттери нет.

Ему не надо было заводить Нэш при помощи рукоятки, просто нажать на кнопку. Быть состоятельным хорошо во всех смыслах. "75 долларов - это то, что мне необходимо, чтобы покончить с этим," сказал он и завел мотор. После чего он крутанулся вокруг пенька для колки дров, заставив Джорджа и его свиту взлететь, и направился к своей ферме с большим генератором и домашним водопроводом.

Развернувшись, я увидел Генри, стоящего напротив меня и смотревшего с какой-то болезненной яростью. "Они не могут ее вот так выслать."

Так значит он все слышал. Не могу сказать, что удивлен.

"Могут и сделают это," сказал я. "И если ты попробуешь вытворить что-нибудь тупое и своевольное, то хреновая ситуация станет еще хуже."

"Мы можем сбежать. Нас не поймают. Если уж никто не догадался о том что мы...что мы сделали..то мы могли бы тайно убежать в Колорадо с моей девочкой."

"Нет," сказал я, "у тебя денег на это нет. Говорят, деньги решают все. А я говорю: отсутствие денег портит все.

Я это знаю и Шэннон скорее всего тоже. Теперь у нее есть о ком заботиться-"

"Будет не о ком, если они его заберут!"

"Ну это не отменяет того, что чувствует женщина, вынашивая ребенка. Малыш в животе делает их более мудрыми, мужикам этого не понять. Я не утратил уважения ни к тебе, ни к ней только потому, что она беременна - вы двое не первые и не последние, даже если

по задумке Всемогущего, она должна была использовать то, что у нее между ног только в туалете. Но если ты будешь просить девчушку на 5 месяце беременности сбежать с тобой...и она согласится..я перестану уважать вас обоих."

"Да что ты знаешь?" спросил он с бесконечным презрением. "Ты ж даже горло перерезать не в состоянии, не устроив бардака."

Я онемел. Он все это видел, и так поступил со мной.

На следующий день он отправился в школу без возражений, даже несмотря на то, что его возлюбленной больше там не будет. Возможно, потому что я позволил ему взять грузовик. Мальчик примет любые извинения лишь бы поводить грузовик, особенно если вождение для него в новь. Но, конечно, все новое когда-то проходит. Всегда проходит, и, как правило, быстро. А внутри, чаще всего, все серо и облезло. Как в крысиной норе.

Как только он ушел, я отправился на кухню. Высыпал сахар, муку и соль из жестяных банок и все перемешал. Там ничего не было. Тогда я пошел в спальню и поискал в ее вещах. Там тоже ничего не было. Я даже смотрел в ее обуви и так же ничего не нашел. Но каждый раз ничего не находя, я все больше убеждался в том, что все-таки что-то было.

У меня были дела в саду, но вместо этого я пошел к коровнику, туда где стоял старый колодец. Теперь он зарос сорняками: ведьминой травой и золотарником. Там внизу лежала Эльфис, да и Арлетт тоже. С задранным к верху лицом. С клоунской ухмылкой. Арлетт, с сеткой на голове.

"Где они, упрямая ты сука?" спросил я ее. "Куда спрятала их?"

Я попытался очистить разум, как советовал мне отец когда я забывал куда положил инструмент или одну из моих драгоценных книг. Спустя время я вернулся назад в дом, назад в спальню, в шкаф. В шкафу на самом верху лежала пара шляпных коробок. В первой не было ничего кроме шляпы - белой, в которой она ходила в церковь ( раз в месяц, когда озадачивалась этим). В другой коробке была красная шляпа, и я ни разу не видел, чтобы она надевала ее. Она выглядела, как шляпа проститутки. Под внутреннюю сатиновую ленту были спрятаны, сложенные в маленькие квадратики не больше таблетки, две 20-долларовые купюры. И я вам говорю сейчас, сидя в номере дешевого отеля и слушая крыс, шебуршащих в стенах (да, мои старые друзья со мной), что эти 20-долларовые бумажки стали для меня доказательством моего проклятия.

Потому что их было недостаточно. Вы же понимаете, не так ли? Конечно понимаете. Нет необходимости быть экспертом в тригонометрии, чтобы понимать, что к 40 нужно прибавить еще 35, для того, чтобы получилось 75. Ну вроде бы и немного, да? Но в то время на эти деньги можно было купить 2-месячный запас продуктов, или добротную, бывшую в употреблении упряжь в кузнице Ларса Олсена. Можно было билет на поезд до Сакраменто купить..о чем я периодически мечтал.

35.

Иногда лежа ночью в постели, я вижу это число. Оно мигает красным, как предупреждение не переходить дорогу, потому что приближается поезд. А я все равно попробовал ее пересечь и поезд меня переехал. Если внутри каждого из нас живет Человек Разумный, то остается место и для Безумного. И в такие бессонные ночи, когда мигающее число не давало мне заснуть, Человек Безумный говорил мне о заговоре: Коттери, Стоппенхаузер и Фаррингтон со своей шайкой были заодно. Я конечно знаю лучше (по крайней мере в дневное время). Коттери и Мистер Адвокат Лестер скорее всего успели поговорить со Стоппенхаузером - уже после того, как я сделал то, что сделал - но это явно ничего не значило; Стоппенхаузер на самом деле старался помочь мне..ну и сделать одно дело для Хоум Банк и Траст, конечно же. Но когда Харлан или Лестер - или сразу оба - увидели возможность, они ею воспользовались. Человек Разумный вышел из ума: и как тебе это нравится? На тот момент меня это не волновало, так как я потерял сына, но знаете кого я на самом деле винил?

Арлетт.

Да.

Потому что именно она оставила эти две купюры в своей проститутской шляпе. Видите насколько она была дьявольски умна?

Потому что эти 40 баксов мне не помогли бы; не столько просили Коттери за репетитора своей беременной дочери; не столько ему было необходимо, для того, чтобы она продолжила заниматься тригонометрией и начала изучать Латынь.

35, 35, 35.

Я думала о деньгах на репетитора всю оставшуюся неделю, и на выходных тоже. Бывало я доставал эти две купюры -

- я их развернул, но складки все еще оставались - и изучал их. Ночью в воскресенье я принял решение. Генри я сказал, что ему придется поехать в понедельник в школу на Модели Т; а мне необходимо было прокатиться в Хемингфорд Хоум и встретиться с Мистером Стоппенхаузером в банке по поводу небольшого кредита. Совсем небольшого. Всего 35 долларов.

"Зачем?" Генри сидел у окна и угрюмо смотрел на темнеющее Западное Поле.

Я объяснил ему. Думал это вызовет очередные споры из-за Шэннон, но в какой-то степени, я этого хотел. За всю неделю он ни разу не упомянул о ней, хотя я знал, что она уже уехала. Мерт Донован рассказал мне, когда заскочил за семенами кукурузы. "Отправилась в какую-то модную школу в Омахе," сказал он. "Ну, тем же лучше для нее, думаю так. Если скоро они начнут голосовать, то пусть учатся. Хотя," добавил он, немного поразмыслив, "моя делает то, что говорю ей я. Ей же лучше, она знает, что хорошо для нее."

Если уж я знал, что она уехала, то и Генри тоже и, возможно, узнал даже раньше меня - школьники еще те сплетники. Думаю, я пытался дать ему повод выплеснуть всю боль и высказать все взаимные обвинения. Это конечно неприятно, но в долгосрочной перспективе - благотворно. Тогда бы рана ни на лбу, ни под лбом в мозгу не начала бы гноиться. А если бы начала, то скорее всего, инфекция распространилась бы по всему организму.

Но он только проворчал на эту новость, так что я решил поступить жестче.

"Мы с тобой разделим эту сумму," сказал я "Все выйдет 38 долларов если мы сможем выплатить кредит к Рождеству. Значит по 19

на каждого. Твою долю я возьму из твоих карманных денег."

Конечно, я ожидал, что в результате получу прилив злости..но он снова просто что-то проворчал. Он даже не спорил о том, что должен был ехать в школу на Модели Т, несмотря на то, что дети смеялись над ним и называли "Угнетателем задницы Хэнка."

"Сынок?"

"Что."

"Ты в порядке?"

Он повернулся ко мне и улыбнулся - по крайней мере его губы не двинулись. "Со мной все хорошо. Удачи завтра в банке, пап. Я пойду спать."

Как только он встал, я сказал: "Может поцелуешь меня?"

Он поцеловал меня в щеку. В последний раз.

Он поехал в школу на модели Т, а я на грузовике в Хемингфорд Хоум, туда, где Мистер Стоппенхаузер проводил меня в свой офис после 5-минутного ожидания. Я объяснил ему, что мне требуется, но не говорил для чего мне это нужно, ссылаясь на личные причины. Я думал, что из-за такой пустяковой суммы не должен быть слишком уж точным, и я был прав. Но к тому моменту, как я закончил, он сложил руки на настольной книге записей и взглянул на меня с почти отцовской суровостью. В углу часы отсчитали уже достаточно отрезков времени. С улицы - довольно громко - донесся звук заводящегося мотора. Звук прекратился, настала тишина, а потом завелся еще один автомобиль. Может это был мой сын, впервые приехавший на Модели Т и угоняющий мой грузовик? Наверняка я этого уже не узнаю, но думаю, так оно и было.

"Уилф," сказал Мистер Стоппенхаузер, "ты наверное еще не успел оправиться от того, как ушла от тебя жена - ты уж извини за то, что задеваю за больное, но думаю это уместно, да и кстати говоря, офис банкира в чем-то схож с исповедальней - так что я буду говорить с тобой, словно Голландский Дядюшка. Кроме того, мне это подходит, учитывая откуда мои родители."

Я уже слышал об этом ранее - думаю, как и большинство посетителей этого офиса - поэтому я послушно улыбнулся, как и требовалось.

"Сможет ли Хоум Банк и Траст выделить тебе 35 долларов? Еще бы! У меня есть соблазн решить это между нами и дать тебе эти деньги из собственного кошелька, но я, как правило, не ношу с собой денег больше, чем могло бы потребоваться на оплату ланча в Отличном Ужине или на чистку обуви в парикмахерской. Слишком много денег - это постоянное искушение, даже для такого хитрого типа как я, да и бизнес есть бизнес. Но!" он поднял палец. "Тебе не нужны 35 долларов."

"Как бы грустно не звучало, но нужны." Я размышлял, вдруг он знает для чего. Он мог; ведь он действительно был старый, хитрым псом. Но таким был и Харл Коттери, только Харл был еще и стыдливым псом той осенью.

"Нет, не нужны. Тебе нужно 750, вот что, и ты вполне можешь получить их уже сегодня. Можешь положить их на счет в банке или уйти с ними в кармане, для меня все одно и то же. Ты выплатил ипотеку за дом 3 года назад. Абсолютно честно. Так что нет никаких причин по которым ты не мог бы взять еще один заем. Так делают всегда, мальчик мой, и далеко не худшие люди. Ты удивишься некоторым хранимым нами документам. Все большие шишки. Да, сэр."

"Я вам очень благодарен, Мистер Стоппенхаузер, но я так не думаю. Та ипотека как тучей нависала надо мной все то время, пока была в силе, и - "

"Уилф, так в этом и дело!" Снова поднял палец. Теперь он двигал им взад и вперед, как маятником в часах. "Именно в этом чертово дело! Ты что думаешь люди, которые берут ипотеку чувствуют себя так, будто постоянно ходят под солнцем, особенно если не выполняют обязательств и теряют свою ценную собственность! Такие парни как ты, которые тащат эту банковскую бумажку словно носилку с камнями в унылый день, всегда отдают свои долги! И ты что хочешь сказать, что тебе нечего улучшить? Ну там, крышу починить? Может расширить поголовье скота?" Он хитро глянул на меня. "Или даже домашний водопровод, как у твоего соседа вниз по дороге? Такие вещи окупаются, сам знаешь. Ты же можешь покончить с перестройкой не превысив суммы займа. Цена денег, Уилф! Цена денег!

"

Я обдумал его слова. В конце концов сказал, "Я в большом соблазне, сэр. Не буду обманывать -"

"Да тебе и не нужно. Офис банкира, исповедальня - разницы почти ноль. Лучший человек во всем графстве сидел на этом стуле, Уилф. Самый лучший."

"Но я пришел за небольшим кредитом - который вы любезно мне предоставили - а это новое предложение стоит немного обдумать." У меня возникла новая идея, на удивление приятная. "И я обязан обсудить это с моим мальчиком, Генри - Хэнк, как он любит, чтобы его звали. Он в таком возрасте, что советоваться с ним стоит, ведь скоро все, что является моим, перейдет к нему."

"Понял, отлично тебя понял. Но так будет правильно, поверь мне." Он поднялся на ноги и протянул руку. Я пожал ее. "Ты пришел сюда купить рыбу, Уилф. А я пытаюсь продать тебе удочку. Куда более разумная сделка."

"Благодарю." И, покидая банк, я подумал: я обсужу это с сыном. Это была хорошая мысль. Теплая мысль для сердца, которое оставалось холодным месяцами.

Разум - забавная вещь, да? Озабоченный мыслями об ипотеке, внушенными мне Мистером Стоппенхаузером, я не сразу заметил, что автомобиль на котором я приехал был заменен на тот, на котором Генри уехал в школу. Не думаю, что заметил бы это даже если моя голова была бы забита менее весомыми мыслями. В конце концов, обе машины мне знакомы, они обе мои. Я осознал все только в тот момент, когда наклонился к рукоятке и увидел сложенный листок бумаги, накрытый камнем, на сидении.

Я просто стоял там какое-то время, наполовину снаружи, наполовину внутри, одной рукой держась за кабину, другой копался под сидением, разыскивая рукоятку. Полагаю я знал почему Генри ушел из школы и устроил такую подмену еще даже до того, как я вытащил его записку из под импровизированного пресс-папье и развернул ее. Грузовик то был более подходящим транспортом для долгих поездок. К примеру, для поездки в Омаху.

Папа,

Я взял грузовик. Думаю ты догадываешься куда я направляюсь. Оставь меня. Знаю, ты можешь послать за мной Шерифа Джонса, но если сделаешь это - я все расскажу. Ты можешь подумать, что я еще поменяю свое мнение потому что я "всего лишь ребенок," НО НЕТ. Без Шэнн мне вообще ничего не нужно. Я люблю тебя, Папа, несмотря на то, что не знаю за что, с тех пор как совершенное нами принесло мне одни несчастья.

Твой Любящий Сын,

Генри "Хэнк" Джеймс.

Назад на ферму я поехал ошеломленным. Думаю, люди махали мне - даже сама Салли Коттери, которая ставила придорожный овощной прилавок - и я, возможно, махал в ответ, но совсем не помню делал ли это. С тех самых пор, как Шериф Джонс впервые приехал на ферму, задавая свои веселые вопросы, не требующие ответа, и глядя на все своими холодными, пытливыми глазами, я осознал, что электрический стул - это вполне реальная для меня возможность, так четко я мог ощущать пряжки на своей коже от затянутых на запястьях и локтях, ремней.

Его поймали бы независимо от того, держал бы я рот на замке или нет. Я считал это неизбежным. У него не было денег, даже шести монеток, чтобы залить топливо в бак грузовика, так что ему пришлось бы много пройти пешком еще до того, как он добрался хотя бы в Элкхорн. Если бы ему удалось украсть немного топлива, его поймали бы сразу же как только он подошел бы к месту ее теперешнего жительства (Генри предполагаемый преступник; ему ведь и в голову не приходило, что Шэннон - добровольная гостья).

Конечно Харлан дал ответственному лицу - Сестре Камилле - описание Генри. Даже если он не подумал о возможности как-то изменить внешность для того, чтобы освободить из заточения свою возлюбленную, то Сестра Камилла подумала. В ее деле, она явно уже имела дело с возмущающимися деревенскими простачками.

Единственная моя надежда заключалась в том, что если бы кто-то обратился к властям, то Генри хранил бы молчание достаточно долго для того, чтобы осознать, что он попал в ловушку, скорее из-за своих нелепых романтических представлений, чем в результате моего вмешательства. Надеяться на то, что подросток вдруг придет в чувство, все равно, что ставить на хромую лошадь на скачках, но что мне оставалось?

Только я подъехал ко двору, как дикая мысль посетила мою голову: не глушить машину, собрать вещи и уехать в Колорадо. Идея эта прожила в моей голове не более пары секунд. У меня были деньги - 75 долларов, если быть точным - но Т сдох бы задолго до того, как я бы пересек границу в Джульсбурге. Да это и не было важно; если бы пришлось, я в любом случае мог бы доехать до Линкольна и за 60 долларов и Т, выторговать более подходящую машину. Нет, дело было в месте. В родном доме. Моем родном доме. Я убил жену лишь бы сохранить его и не собирался покидать его сейчас только из-за того, что мой глупый и незрелый пособник в убийстве, вбил себе в голову испытать романтическое приключение. Если я и оставил бы ферму, то только не ради Колорадо; скорее, ради тюрьмы штата. И привели бы меня туда в цепях.

Был понедельник. И не шло и речи о вторнике или среде. Шериф Джонс так и не пришел сообщить о том, что Генри катается автостопом по шоссе Линкольн-Омаха, Харл Коттери так же не появлялся, чтобы сказать мне (несомненно, с пуританским удовлетворением), что полиция Омахи арестовала Генри по требованию Сестры Камиллы и он как раз в данный момент сидит в тюряге, рассказывая дикие сказки о ножах, колодцах и брезентовых мешках. Все было тихо на ферме. Я работал в саду, собирая урожай овощей для кладовой, чинил забор, доил коров, кормил кур.

- и все это я делал в каком-то изумлении. Часть меня, причем немалая часть, верила, что все это - просто длинный, ужасный и запутанный сон, и я скоро проснусь с храпящей под боком Арлетт, слыша как Генри колет дрова на утро.

Затем, в четверг - Миссис МакРэди - любезная, полная вдова, преподающая академические дисциплина в Школе Хемингфорд - приехала на собственном Модель Т, интересуясь, как Генри. "Тут..гуляет кишечный вирус," сказала она. "Вот хочу знать, может и он приболел. Он очень резко покинул школу."

"Приболел, верно," сказал я, "только вместо кишечного вируса, вирусом любви. Он сбежал, Миссис МакРэди."Неожиданно из моих глаз потекли жгучие слезы. Я достал платок из кармана, но некоторые капли успели скатиться по моему лицу, прежде чем я смог стереть их.

Когда мой взгляд прояснился, я заметил, что Миссис МакРэди, которая хорошо ладила с любым, даже самым сложным ребенком, сама чуть не плакала.

Она видимо и так знала от какой болезни страдал Генри.

"Он вернется, Мистер Джеймс. Не бойтесь. Я такое уже видела и думаю, что до ухода на пенсию еще увижу раз или два, хотя и не так много, как раньше, времени осталось." Она понизила голос, как будто боялась, что петух Джордж или одна из его куриц могли быть шпионами. "Вот за кем нужно следить, так это ее отец. Он жесткий и непреклонный человек. Не плохой, но строгий."

"Знаю," сказал я. "Думаю, вы знаете где его дочь в данный момент."

Она опустила глаза. Этого было достаточно для ответа.

"Спасибо, что зашли, миссис МакРэди. Могу я попросить вас никому не рассказывать?"

"Конечно...но дети уже шепчутся."

Да. Так и должно быть.

"Вы не стоите на бирже, Мистер Джеймс?" Она взглянула на телефонные провода. "Вижу, нет. Не берите в голову. Если я что-нибудь узнаю, обязательно приду рассказать вам."

"Вы наверное имеете в виду, если узнаете что-то раньше Харлана Коттери или Шерифа Джонса."

"Бог позаботится о вашем сыне. И о Шэннон. Знаете, они и правда были милой парой; все так говорили. Иногда фрукт созревает слишком рано и холод убивает его. Какой стыд. Грустно, но стыдно."

Она пожала мою руку - сильной мужской хваткой - после чего уехала на своей тачке. Не думаю, что она осознала, что говорила о Шэннон и моем сыне в прошедшем времени.

В пятницу приехал Шериф Джонс, за рулем машины с золотой звездой на двери. И он был не один. За ним ехал мой грузовик.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди при виде него, а затем снова упало как только я увидел кто за рулем: Ларс Олсен.

Я старался тихонько ждать, пока Джонс исполнял свой Ритуал по Приезду: подтягивал штаны, протирал лоб (даже в прохладные и облачные дни), поправлял волосы. Но не смог. "Он в порядке? Вы нашли его?"

"Нет, не могу сказать, что нашли." Он взошел по ступеням крыльца. "Один из проезжающих нашел грузовик к востоку от Лайм Биска, но никаких следов мальчика. Мы могли бы знать больше о его состоянии если бы вы сообщили о случившемся раньше. Понимаете?"

"Я просто надеялся, что он сам вернется," "Он отправился в Омаху. Не знаю насколько много я могу рассказать вам, Шериф - "

Ларс Олсен бесцельно бродил в зоне слышимости, развесив уши. "Возвращайся в машину, Олсен," сказал Джонс. "Это личный разговор."

Ларс, мягкий и смиренный человек, поспешил удалиться без возражений. Джонс повернулся ко мне. Он был куда менее бодрым, нежели в предыдущий визит и выглядел как-то неуклюже.

"Вроде бы я знаю достаточно, не так ли? Дочка Харла Коттери забеременела от вашего мальчишки и сбежала в Омаху.

Он вел грузовик по травяному полю, когда понял, что бак скоро опустеет. Это было умно. В вас он такой умник? Или в Арлетт?"

Я промолчал, но он подал мне идею. Маленькую, но она могла бы пригодиться.

"Скажу вам одну вещь, за которую мы еще скажем ему спасибо," сказал Джонс. "Может это и от тюрьмы его спасет. Он повыдергивал всю траву из под грузовика прежде чем отправится в свой развеселый путь. Так что из-за выхлопных газов случился бы пожар. Устроить большой степной пожар и сжечь пару тысяч акров земли..присяжные рассердятся, не думаешь? Несмотря на то, что преступнику всего 15 или около того?"

"Ну что ж, этого ведь не случилось, Шериф - он поступил верно - зачем вы заостряете на этом внимание?" Конечно, я знал ответ. Шерифу Джонсу не очень нравился Эндрю Лестер, адвокат, а вот с Харлом он неплохо дружил. Они оба были членами недавно созданной Лосиной Ложи.

"Обиделись?" Он снова промокнул лоб, после чего переместил свой Стетсон. "Да я бы тоже обиделся, если бы это был мой сын. И знаете что? Если бы это был мой сын, а Харл Коттери был моим соседом - хорошим соседом - я наверное тут же побежал к нему и сказал: "Харл?

Знаешь, мой сын скорее всего попытается повидаться с твоей дочерью. Не хотел бы ты, чтобы кто-нибудь приглядывал за ним?" Но ты же не сделал этого, да?"

Идея, которую он мне подкинул выглядела все лучше и лучше, да и для нее было самое время.

"Он ведь пока не появлялся там, у нее?"

"Пока нет, наверное все еще ищет ее."

"Я не думаю, что он сбежал к Шэннон," сказал я.

"А куда же тогда? В Омахе что, мороженое вкуснее?"

"Мне кажется, он уехал искать мать. Возможно она связалась с ним."

Это ввело его в ступор на секунд 10, достаточных для того, чтобы протереть лоб и поправить волосы. После он произнес: "Как она могла это сделать?"

это?"

"Ну скорее всего, написала письмо." Бакалейная лавка Хемингфорд также выполняла почтовые функции, включая доставку до востребования. "Они могли отдать ему письмо, когда он зашел за конфетами или пакетиком арахиса, он всегда так делает по пути из школы. Я точно не знаю, Шериф, так же, как не знаю почему вы, придя сюда, ведете себя так, будто я совершил какое-то преступление. Не я же ее трахал."

"Вам не стоит вести такого рода разговоры о хорошей девочке!"

"Ну может нет, а может и да, но я был удивлен не меньше Коттери, а теперь моего мальчика нет. Они-то хотя бы в курсе, где их дочь."

И снова он был в тупике. Потом он вытащил маленький блокнот из заднего кармана и что-то набросал в нем. Положил блокнот назад и спросил:

"Вы понятия не имеете, действительно ли ваша жена как-то связалась с ним - это вы мне хотите сказать? Это просто догадка?"

"Я знаю лишь то, что он много говорил о матери, когда она покинула нас, после чего перестал. И так же я знаю, что он так и не появился в доме, в который Харлан заточил Шэннон." И насчет этого я был не менее удивлен, нежели Шериф Джонс...но был очень благодарен за это. "Сложите эти 2 вещи вместе, и что мы получим?"

"Я не знаю," хмуро ответил Джонс. "Честно не знаю. Я думал, что уже все выяснил, но выясняется, что ошибался? Да, и ошибусь снова. "Все мы связаны с ошибкой," так говорит Священное Писание. Но Боже мой, как же дети усложняют мне жизнь.Если ты что-то услышишь от сына, Уилфред, я потребую чтобы он тащил свою тощую задницу домой и держался подальше от Шэннон Коттери, если он в курсе где она находится. Она не захочет его видеть, это я тебе гарантирую. Хорошо, что не случился степной пожар и мы не можем арестовать его за угон отцовского грузовика."

"Нет," мрачно ответил я, "за это мне расплачиваться не придется."

"Но." Он поднял палец, что напомнило мне Мистер Стоппенхаузера в банке. "Три дня назад, в Лайм Биска - а это не так далеко от того места, где нашли ваш грузовик - кто-то выставил магазин и заправку на краю города. Кто-то с фигуркой Девушки в чепчике на крыше.

Забрал 23 доллара. Отчет об этом дожидается меня на столе. Молодой парнишка, одетый в старые ковбойские шмотки, закрыл банданой рот и натянул шляпу на глаза. Мать владельца присматривала за прилавком и парень пригрозил ей каким-то инструментом. Она подумала, что это лом или какой-то прут, но кто может знать? Ей почти 80 и она наполовину слепа."

Тут я замолчал. Я был ошеломлен. В конце концов сказал, "Когда Генри пошел в школу, Шериф, насколько я помню, он был одет во фланелевую рубашку и вельветовые брюки. Никакой одежды с собой он не брал, да и в любом случае у него нет ковбойской одежды и обуви. Как и шляпы.

"Ну он мог и украсть все это, разве нет?"

"Слушайте, если вы не знаете больше ничего, вам стоило бы остановиться. Я знаю, вы с Харланом товарищи-"

"Это не имеет ничего общего с тем, что произошло."

Имело, и мы оба это знали, но не было никаких причин для того, чтобы продолжать все это дальше. Может мои 80 акров никак не возвышались над 400 Харлана Коттери, но я все еще был владельцем этой земли и налогоплательщиком. Я не собирался позволять кому-либо запугивать меня. Вот тот момент на который я пытался обратить его внимание.

"Мой сын не грабитель и он не угрожает женщинам. Так вести себя он не будет, не так воспитан."

По крайней мере, так было раньше, шепнул мне внутренний голос.

"Ну возможно это был какой-нибудь бродяга, ищущий быстрых денег," сказал Джонс. "Но я решил, что должен донести это до вас, что я и сделал. Мы же не знаем какие беседы могут вести люди. А слухами земля полнится. Все ведь разговаривают? Это же не стоит абсолютно ничего. Тема закрыта до тех пор, пока я не заинтересуюсь этим вновь - просто позволю Шерифу Графства Лайм беспокоится о том, что творится в Лайм Биска, это мой девиз - но вам стоит знать, что полиция Омахи наблюдает за местом жительства Шэннон Коттери. Просто если ваш сын объявится там, понимаете."

Он снова причесал волосы и в последний раз поправил шляпу.

"Может он и сам вернется, не причинив никому вреда, и тогда мы с легкостью спишем эту неприятность со счетов, как, ну не знаю, как дурацкий долг."

"Хорошо. Просто не надо называть его плохим сыном, раз уж Шэннон Коттери плохой дочерью вы не считаете."

То, как раздулись его ноздри, говорило о том, что сказанное мной ему не понравилось, но он никак не ответил на это. Единственное что он сказал, было: "Если он вернется и скажет, что виделся с матерью, просто дайте мне знать об этом? Она у нас в списках пропавших без вести. Глупо, знаю, но закон - есть закон."

"Да, конечно, я так и поступлю."

Он кивнул и направился к машине. Ларс сидел за рулем. Джонс согнал его с места - Шериф был человеком, который предпочитал водить сам. Я подумал о молодом человеке, владевшем магазинчиком и постарался убедить себя в том, что мой Генри никогда бы так не поступил, и даже если бы ему пришлось, он же не настолько хитер, чтобы воровать чужие вещи с какой-нибудь рабочей общаги или коровника. Но Генри изменился, а убийцы становятся хитрыми, не так ли? Это необходимо для того, чтобы выжить. Я подумал, может -

Но нет. Я не скажу этого. Слишком нерешительно. Это моя исповедь, мое последнее слово, и если я не могу сейчас сказать правду, полную правду - какой толк из этого? Какая польза из всего?

Это был он. Генри. Я видел по глазам Шерифа Джонса, что он приплел эту историю с ограблением у дороги только для того, чтобы я пресмыкался перед ним, как он хотел бы, но я поверил. Потому что знал я побольше Шерифа Джонса. После помощи отцу в убийстве собственной матери, воровство одежды или размахивание ломом перед лицом старушки, почти ничего не значат. Не так много, по крайней мере. И если уж он уже попробовал, то сделает это еще раз, как только эти 23 доллара закончатся. Может быть, в Омахе. Там, где они могут поймать его. Ну а тогда вообще все может выплыть наружу. С большей долей вероятности.

Я забрался на крыльцо, сел и закрыл ладонями лицо.

Шли дни. Не знаю сколько их было, помню только, что они были дождливыми. Когда идет дождь, наружные работы приходится отложить, а у меня было не так много скота или хозяйственных построек, чтобы чем-то занять себя. Я попытался почитать, но слова не соединялись в строки, хотя и тогда и сейчас, любое из них могло выпрыгнуть со страницы и закричать. Убийство. Виновен. Предательство. Такого рода слова.

Днями я сидел на крыльце с книгой на коленях, завернувшись в пальто из овечьей шкуры, несмотря на сырость и холод, и смотрел, как дождевая вода стекает с навеса. Ночами я лежал без сна до самого утра, слушая стук дождя по крыше. Звучало это так, будто кто-то робко барабанил пальцами, просясь войти. Я провел слишком много времени в раздумьях об Арлетт и Эльфис в колодце. Я даже начал представлять, что она все еще..не жива (я хоть и был под напряжением, но с ума не сошел), но как-то обо всем осведомлена. Как будто она с удовольствием наблюдала за развитием событий из своей импровизированной могилы.

Ну что, Уилф, по душе тебе, как все обернулось? спросила бы она, если бы могла (а в моем воображении она могла). Стоило оно того? Что скажешь?

Как-то ночью, спустя неделю после визита Шерифа Джонса, когда я сидел, пытаясь читать Дом с семью фронтонами, Арлетт подкралась ко мне, достигла моей головы и коснулась своим холодным, влажным пальцем моей переносицы.

Я бросил книгу на плетеный коврик, вскрикнул и вскочил на ноги. И тут же холодный кончик пальца опустился ближе к уголкам моего рта. Он дотронулся до меня снова, до макушки, где волосы начали редеть. В это раз я засмеялся - неуверенно и зло - и нагнулся за книгой. Тут же палец опять тронул меня, на этот раз за затылок, будто моя покойная жена говорила: "Привлекла ли я твое внимание, Уилф?" Я немного отступил назад - так что бы плетеный коврик не стоял перед глазами - и взглянул наверх. Потолок надо мной промокал и уже изрядно полинял. Штукатурка пока не начала вздуваться, но если бы дождь продолжился, то это бы произошло. Может даже растворилась бы и начала отходить кусками. Течь располагалась как раз над моим местом для чтения. Ну конечно же. Остальная часть потолка выглядела прилично, по крайней мере пока.

Я тут же подумал о словах Стоппенхаузера: "Вы хотите сказать, вам ничего не надо починить? Крышу может? И его хитрый взгляд. Как будто он знал. Как будто он и Арлетт были заодно.

Не бери в голову, сказал я себе. Достаточно и того, что ты продолжаешь думать о ней. Интересно, добрались ли уже черви до ее глаз? Сожрали ли жуки ее острый язычок или хотя бы немного притупили его?

Я подошел к столу в дальнем углу комнаты, взял бутылку, стоявшую там и налил себе хорошую порцию коричневого виски.

Рука дрожала, но совсем чуть чуть. Я осушил стакан в два глотка. Конечно знал, что не стоит превращать распитие алкоголя в привычку, но далеко не каждую ночь мужчина чувствует, как мертвая жена трогает его за нос. И это помогло мне. Позволило взять себя в руки. Не было необходимости брать кредит в 750 долларов на починку крыши, я мог и сам ее залатать куском фанеры, как только закончится дождь. Но это смотрелось бы уродливо; дом выглядел бы, как назвала бы это моя мать, нищенской помойкой. Да и дело было не в этом. Ремонт крыши занял бы пару дней. А мне было необходимо занятие на всю зиму. Тяжелый труд отогнал бы от меня мысли об Арлетт, сидящей на своем грязном троне в брезентовом капюшоне. Мне нужны были такие проекты по благоустройству дома, благодаря которым в конце дня я отправлялся бы в кровать и тут же засыпал, а не лежал, слушая дождь и размышляя не находится ли Генри в данный момент под ним, может даже кашляя от гриппа. Иногда труд - единственное решение, единственный ответ.

На следующий день я поехал в город на грузовике и сделал то, о чем даже и помыслить не мог, если бы мне не нужно было раздобыть 35 баксов: я взял кредит на 750. В конечном счете, все мы попадаем в ловушки, сделанные своими же руками. Я верю в это. В конце концов, мы все попадаемся.

В Омахе, этой же неделей, молодой человек в шляпе жителя равнин, зашел в ломбард на Додж Стрит и купил никелированный, 32

калибровый пистолет. Расплатился он 5 долларами, которые без сомнения получил от полуслепой старушки. На следующий день, молодой человек в кепке и с красной банданой, закрывавшей рот и нос, зашел в Первый Сельскохозяйственный Банк, Отделение в Омахе, наставил пистолет на хорошенькую девушку-кассира по имени Рода Пенмарк и потребовал все деньги из ее ящика.Она передала ему около 200 долларов, в основном купюрами по доллару и пять - смуглые фермеры хранят их в карманах своих комбинезонов.

Когда он уходил, распихивая деньги по карманам одной рукой (нервничая, он обронил несколько банкнот), дородный охранник - вышедший на пенсию полицейский - сказал: "Сынок, ты же не хочешь этого делать"

Юноша выстрелил из своего 32-калибрового в воздух. Несколько человек вскрикнуло. "Тебя я бы тоже не хотел убивать," сказал он из под своей банданы, "но сделаю это, если придется. Отойдите к тому столбу, сэр и оставайтесь там для своей же пользы, снаружи мой друг приглядывает за дверью."

Юноша выбежал, стащив бандану с лица. Охранник подождал еще с минуту, после чего вышел, подняв руки (пистолета у него не было), на случай если на улице действительно был друг. Но его, конечно же, не было. У Хэнка Джеймса не было друзей в Омахе, кроме той, которая носила его ребенка в животе.

Я взял 200 долларов из займа наличкой, остальное оставил в банке Мистера Стоппенхаузера. Отправился за покупками в скобяной магазин, на лесопилку и в продуктовый, в котором Генри мог получить письмо от матери..если бы она была достаточно жива, чтобы что-то написать. Из города я выехал под легкую морось, которая превратилась в сильный ливень, как только я добрался до дома. Я выгрузил только что купленное дерево и кровельную дранку, покормил животных и надоил молока, затем убрал остальные покупки - по большей части сыпучие продукты, которые без Арлетт заканчивались очень быстро. Как только с этим было покончено, я поставил на дровяную печь греться воду для ванны и стянул с себя промокшую одежду. Достал пачку денег из правого переднего кармана моего мятого комбинезона, пересчитал их и обнаружил, что до сих пор у меня оставалось еще 160 долларов. И почему я взял так много налом? Потому что мой разум был где-то очень далеко. Где же? С Арлетт и Генри, конечно. Не вспоминать Арлетт и Генри. Я и так слишком много о них думал в эти дождливые дни.

Я знал, что не стоит держать так много наличных денег. Их стоило отдать в банк, где сумма, благодаря процентам, немного увеличилась бы (хотя этого было бы и недостаточно для пкрытия процентов займа), пока я думал бы о том, как получше вложить их в дело. Но, между тем, я должен был где-то держать их в безопасности.

Мне на ум пришла коробка с красной проститутской шляпкой. В ней она прятала свои деньги, и они хранились там один Бог знает как долго. У меня была достаточно большая пачка денег, чтобы можно было спрятать их под лентой, поэтому я решил положить деньги в саму шляпу. Там они лежали бы только до тех пор, пока не появился бы повод съездить в город.

Я пошел в спальню, абсолютно голый, и открыл дверцу шкафа. Отпихнул в сторону коробку с белой церковной шляпой и добрался до другой. Я задвинул ее в самый край шкафа и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы добраться до нее. Вокруг нее был намотан эластичный шнур. Я подцепил его пальцем, чтобы вытянуть к себе, и на мгновение ощутил, что коробка слишком много весила - как будто в ней были кирпичи вместо шляпки - и тут у меня прошел мороз по коже, словно я сунул руку в ледяную воду. Через секунду, мороз сменился жаром. Это была настолько сильная боль, что она сжала все мышцы моей руки. Я споткнулся, заорав от изумления и внезапной боли, разбрасывая повсюду деньги. Пальцем я все еще касался шнура, когда коробка начала валиться. На ней сидела уже знакомая мне, Норвежская крыса.

Вы можете сказать: "Уилф, все крысы выглядят одинаково," и обычно, вы были бы правы, но именно эту я знал; разве не ее я видел, убегающей от меня с коровьим соском в зубах?

Я наконец освободил кровоточащую руку от коробки, и крыса свалилась на пол. Если бы я замешкался, она бы снова убежала, но я уже не мог мыслить здраво из-за боли, удивления и ужаса, которые, как мне кажется, испытал бы любой, увидев, как кровь сочится из какой-нибудь его части тела, хотя считанные секунды назад она была абсолютно цела. Я даже забыл о том, что стоял в чем мать родила и просто раздавил крысу правой ногой. Слышал как хрустнули ее кости и вывалились раздавленные кишки. Кровь и сжиженные внутренности брызнули из под ее хвоста и обдали мою левую лодыжку теплой струей. Она попыталась извернутся и снова укусить меня; я заметил, как крыса скрежетала своими большими передними зубами, но достать меня уже не получалось.

Но я понимал, что это была именно она. Понимал я это тогда, понимаю и сейчас.

Именно она.

Но больше всего я надеялся что ко мне заявится Генри. Однако, он так и не пришел.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/13748/44990

Переводчики: SeekYou, marvellous, Searching, mshammock

romanenko1, lepestok, Marlboro, Grigoriy

AHgpyxA, dr_watson, DiamondsAndRust, doomsyear

yarikus, CSX, agatka, KornyPony и ещё 4 человека