Готовый перевод Dragon Reborn / Возрождённый Дракон: Chapter 1. Waiting

Ожидание

Вращается Колесо Времени, Эпохи приходят и уходят, оставляя воспоминания, которые становятся легендой. Легенда тускнеет, превращаясь в миф, и даже миф оказывается давно забыт, когда породившая его Эпоха приходит вновь. В Эпоху, называемую Третьей, Эпоху, которая ещё грядёт, Эпоху, которая давно миновала, ветер поднялся в Горах Тумана. Ветер не был началом. Нет ни начала, ни конца оборотам Колеса Времени. Но всё же <i>какое-то</i> начало было положено.

Ветер промчался вдоль обширных равнин, голубых от утреннего тумана, повисшего в воздухе, частью заросших вечнозелёными лесами, частью голых, там, где лишь собиралась пробиться трава и дикие цветы. Он взвыл, проносясь через полускрытые землёй руины и разрушенные статуи, все как одна позабытые, так же, как и создавшие их люди. Он стонал в перевалах, поистрепавшись меж пиков, покрытых никогда не тающим снегом. Плотные облака так облепили горные вершины, что их белые волны казались одним целым со снегом.

В предгорьях зима уходила или уже ушла, но здесь, на высоте, она задержалась на время, обшивая горные склоны обширными белыми заплатами. Только вечнозелёные деревья были облеплены листвой или хвоей, остальные стояли голыми, коричневые и серые на фоне скал и ещё не ожившей земли. Здесь не было иных звуков, кроме дуновения морозного ветра по снегу и камню. Земля, казалось, ждёт. Ждёт чего-то, чтобы очнуться.

Сидя на лошади прямо внутри зарослей кожелиста и сосны, Перрин Айбара вздрогнул и поплотнее закутался в свой подбитый мехом плащ, так плотно, как только мог с длинным луком в руке, и большим топором-полумесяцем на поясе. Это был добрый боевой топор; Перрин качал мехи в тот день, когда мастер Лухан его выковал. Ветер рванул его плащ, стягивая капюшон с лохматых кудрей, и проник сквозь куртку; Перрин пошевелил пальцами внутри сапог, пытаясь согреть их, да поёрзал на своём седле с высокой спинкой, но мысли его были вовсе не о холоде. Оглядывая своих пятерых спутников, Перрин гадал, разделяют ли они его ощущение. Не просто ожидания, для которого их направили сюда, но чего-то большего.

Ходок, его конь, переступил и мотнул головой. Перрин назвал так мышастого жеребца за быстроногость, но сейчас Ходок словно бы чувствовал раздражённость и нетерпение своего всадника. <i>Устал я от бесконечного ожидания, от просиживания на месте, пока Морейн держит нас, будто клещами. Чтоб ты сгорела, Айз Седай! Когда же это кончится?</i>

Сам того не сознавая, Перрин принюхался к ветру. В воздухе преобладал запах лошадей, а также людей и человеческого пота. Средь тех деревьев не так давно пробежал кролик; страх ускорял его бег, но идущая за ним по следу лиса не прикончила там свою добычу. Перрин вдруг сообразил, чем он занят, и одёрнул себя. <i>Надо полагать, на таком ветру мне вполне может заложить нос.</i> Он почти что желал заполучить себе насморк. <i>И я бы уж точно не позволил Морейн что-либо с ним сделать.</i>

Что-то щекотало на задворках его разума. Перрин отказывался признаваться себе в этом. И спутникам своим об этих ощущениях он ничего не сказал.

Остальные пятеро были верхом, держа наготове короткие кавалерийские луки, глаза обыскивали и небесный свод наверху, и поросшие редким лесом склоны гор внизу. Казалось, они не чувствуют ветра, развевающего их одежды, точно флаги. Над плечом каждого из них сквозь разрез в плаще виднелась рукоять двуручного меча. От вида их гладко выбритых голов с узлами волос на макушках Перрину становилось ещё холодней. Но для этих людей погода была вполне уже весенней. На самой прочной из известных ему наковален из них выколотили всю чувствительность. Они были шайнарцами из Пограничных Земель на самом пороге Великого Запустения, где в любую ночь мог случиться набег троллоков, и даже купец или земледелец могли с лёгкостью взяться за меч или лук. А эти люди были не пахарями, а солдатами чуть ли не с самого рождения.

Перрин иногда удивлялся тому, как они уступали ему право руководить и следовали его указам. Словно думали, что он имеет особые полномочия, или особые знания, скрытые от них. <i>Или, может быть, они просто мои друзья,</i> подумал он с невесёлой усмешкой. Они не были ни столь высоки, как он, ни столь велики - годы работы подмастерьем кузнеца подарили ему руки и плечи под стать двоим обычным мужчинам, - но Перрин начал бриться каждый день, чтобы прекратить их насмешки по поводу своей молодости. Пусть и дружеские, но всё же насмешки. Он не хотел, чтобы эти шуточки снова начались из-за его разговоров об ощущениях.

Опомнившись, Перрин напомнил себе, что он тоже должен был быть настороже. Проверяя стрелу, наложенную на свой длинный лук, он всмотрелся в уходящую на запад долину, расширяющуюся по мере удаления; земля её была покрыта широкими, извилистыми полосами снега - последними следами зимы. Большинство деревьев, беспорядочно растущих там, внизу, ещё тянулись к небу голыми зимними ветвями, но хватало и вечнозелёных - сосна и кожелист, пихта и горный остролист, даже несколько возвышающихся лиственниц - устилающих склоны и ложе долины, готовых дать прикрытие тем, кто сумеет им воспользоваться. Но без особой нужды туда не ходили. Рудники располагались на немалом отдалении к югу или ещё дальше к северу; большинство людей полагало, что в Горах Тумана удачи не жди, и заходили сюда лишь немногие из тех, кому был доступен иной путь. Глаза Перрина блестели, подобно полированному золоту.

Щекотка превратилась в зуд. <i>Нет!</i>

Он мог бы отбросить этот зуд, но чувство ожидания всё равно не исчезло бы. Словно он балансировал на краю. Словно всё замерло на грани. Перрин гадал, нет ли чего нежеланного в окружающих горах. Возможно, имелся способ это проверить. В подобных краях, где человек появляется редко, зачастую водятся волки. Он подавил эту мысль прежде, чем она оформилась. Лучше уж быть в неведении. <i>Лучше, чем это.</i> Их отряд невелик, но ведь есть же у них разведчики. Если бы там что-то было, дозорные заметили бы.<i> Мой горн здесь, и мне его раздувать, а они пусть поддерживают пламя своих.</i>

Зрение Перрина было острее, чем у остальных, поэтому он первым заметил всадника, скачущего из Тарабона. Даже ему всадник пока казался лишь разноцветным пятном верхом на лошади, петляющей между отдалёнными деревьями, то видимым, то теряющимся из вида. <i>Пегой лошади</i>, подумал он. <i>И ведь не торопится!</i> Он открыл было рот, чтобы оповестить о ней своих спутников — то была, верно, женщина, как и все прежние всадницы — когда Масима вдруг пробормотал, словно проклятие:
— Ворон!

Перрин вскинул голову вверх. Большая чёрная птица кружила над вершинами деревьев не далее, чем в сотне шагов от них. Её устремления, вероятно, были направлены на поиск какой-нибудь падали в снегу, или мелкого зверька, и всё же Перрин не мог рисковать. Не было похоже, чтобы ворон заметил их, но приближающийся всадник скоро окажется в поле его зрения.
Едва увидев ворона, Перрин вскинул лук, натянул — перо стрелы пошло к щеке, к уху, — и спустил, всё одним плавным движением. Почти не обратив внимания на хлопки тетивы поблизости, он следил, не отрываясь, за чёрной птицей.

Внезапно ворон закружился в вихре угольно-чёрных перьев - то его стрела отыскала птицу - и камнем устремился к земле, а воздух, где он был, прочертили ещё две стрелы. С луками на изготовке, остальные шайнарцы всматривались в небеса: не летел ли с вороном напарник?

— Должны ли вороны докладывать, — тихо спросил Перрин, — или... тот... видел то же, что и птица?
Он не думал, что будет услышан, но Раган, самый молодой из шайнарцев, менее, чем на десять лет старше него, ответил, накладывая другую стрелу на свой короткий лук.

— Он должен донести. Обычно Получеловеку. — В Пограничных Землях за воронов полагалось вознаграждение, там никто никогда бы не рискнул посчитать ворона невинной птицей. — Свет, мы все погибли бы, не добравшись до гор, если бы Губитель Сердец видел всё, что видят вороны.
Голос Рагана звучал непринуждённо, то было житейское дело для шайнарского солдата.

Перрин вздрогнул, не от холода, и в затылке у него кто-то словно прорычал вызов смерти. Губитель Сердец. В разных странах его именуют по-разному: Проклятие Душ или Терзатель Сердец, Повелитель Могил или Владыка Сумерек, - и, повсеместно, Отец Лжи и Тёмный, — всё для того, чтобы не назвать его истинным именем, не привлечь к себе его внимания. Тёмный часто использовал воронов и ворон, в городах — крыс. Перрин вытянул ещё одну плоскоконечную стрелу из колчана на бедре, уравновешивающего тяжесть топора на другом боку.

— Большой, почти как дубинка, — восхищённо сказал Раган, взглянув на лук Перрина, — но уж стреляет, так стреляет. Не хотел бы я видеть то, что он может сделать с человеком в броне.
На шайнарцах были лишь лёгкие доспехи, скрытые под простыми куртками, но обычно они сражались в броне, как люди, так и лошади.

— Слишком длинен для езды на лошади, — усмехнулся Масима. Треугольный шрам на тёмной щеке ещё больше кривил высокомерную усмешку на его лице. — Добрый грудной панцирь остановит и трёхгранную стрелу, разве что ты пустишь её вплотную и, если твой первый выстрел не удастся, враг, в которого ты метился, выпустит твои потроха наружу.

— Верно, Масима. — Раган немного расслабился, видя в небе лишь пустоту. Должно быть, ворон был один. — Но с этим двуреченским луком, бьюсь об заклад, незачем так близко подходить.
Масима открыл было рот.

— Прекратите чесать своими погаными языками, вы двое! — оборвал их Уно. С длинным шрамом по левой стороне и этим выбитым глазом, его лицо казалось грубым даже для шайнарца. Где-то на протяжении их осеннего похода в горы он раздобыл глазную повязку с рисунком на ней; запечатлённый хмурый огненно-красный глаз ничуть не помогал выдерживать его взгляд. — Если вы не можете сосредоточить ваши паскудные мозги на порученном проклятом задании, то я погляжу, может, треклятое дополнительное ночное дежурство поуспокоит вас, чтоб вам сгореть.
Раган и Масима притихли под его взором. Уно послал им напоследок ещё один сердитый взгляд, который смягчился, лишь только он повернулся к Перрину.
— Ты до сих пор никого не видишь?
Говорил Уно чуть погрубее, чем стал бы обращаться к командиру, поставленному над ним королём Шайнара или Лордом Фал Дара, но был там намёк на готовность исполнить всё, что Перрин ни предложит.

Зная о зоркости Перрина, шайнарцы её принимали просто как данность, так же, как цвет его глаз. Не зная всего и наполовину, они принимали его таким, каким он был. Таким, каким они его себе представляли. Они, похоже, одобряли всё, что было и чего не было. Твердили, что мир меняется. Что всё вращается на кругах возможностей и перемен. Если глаза человека имеют невиданный прежде цвет, разве это имеет значение сейчас?

— Она приближается, — сказал Перрин. — Вы вот-вот увидите её. Там.
Он указал, где, и Уно подался вперёд, скосив единственный глаз, затем, наконец, с сомнением кивнул головой.

— Проклятье, там, внизу, что-то движется.
Некоторые из оставшихся тоже кивнули, бормоча что-то. Уно взглянул на них, и они вновь взялись изучать небеса и горы.

Перрин неожиданно догадался, что значат пёстрые цвета на далёкой всаднице. Ярко-зелёная юбка выглядывала из-под огненно-алого плаща.
— Она из Странствующего Народа, — проговорил он обескуражено.
Насколько он знал, больше никто не стал бы облачаться в наряды столь броских расцветок и причудливых сочетаний, разве что не имея выбора.

Порой они встречали и провожали вглубь гор женщин самого разного сорта: нищенку в лохмотьях, пешком пробивавшуюся через метель; торговку, самолично ведущую цепь гружёных вьюками лошадей; даму в шелках и красивых мехах, с золочёным седлом и красными кистями на поводьях своей лошади. Нищенка отбыла с кошелём серебра - большим, чем они могли бы себе позволить, считал Перрин, пока леди не оставила ещё больший кошелёк золота. Женщины со всевозможных ступеней общества, все поодиночке, из Тарабона, из Гэалдана, даже из Амадиции. Но он никак не ожидал увидеть одну из Туата'ан.

— Распроклятая Лудильщица? — воскликнул Уно. Остальные словно зеркалом отразили его изумление.

Махнув узлом волос на макушке, Раган покачал головой.
— Не может быть, чтоб Лудильщица была в этом замешана. То ли она не Лудильщица, то ли не та, встречу с которой мы ожидаем.

— Лудильщики. — пробурчал Масима. — Бесполезные трусы.

Глаз Уно сузился, став похожим на отверстие для прутков в наковальне, что, вкупе с красноглазым рисунком на повязке, придало ему злодейский вид. — Трусы, Масима? — тихо сказал он. — А тебе бы достало проклятой отваги ездить здесь в одиночку и без треклятого оружия?
Не было сомнений, что, если она и впрямь из народа Туата'ан, то явится безоружной. Масима удержал рот на замке, но шрам на его щеке напрягся и побледнел.

— Чтоб мне сгореть, если б я отважился, — сказал Раган. — Или ты, Масима, спали меня пламя.
Масима запахнулся в плащ и демонстративно уставился в небеса.

Уно фыркнул. — Свет ниспослал, чтобы проклятый пожиратель падали был тут один, чтоб ему сгореть, — пробормотал он.

Лохматая коричнево-белая кобыла приближалась медленно, окольными путями, пробираясь по голой земле меж широкими сугробами. Один раз ярко одетая женщина даже остановилась, всматривалась во что-то на земле, затем натянула капюшон плаща поглубже на голову и, тронув свою кобылу пятками, пустила её медленной рысью. <i>Ворон</i>, сообразил Перрин. <i>Прекрати глазеть на эту птицу и поспеши, женщина. Может быть, ты принесла ту весть, которая, наконец, уберёт нас отсюда. Если Морейн соизволит отпустить нас до наступления весны. Спали её пламя!</i> Какое-то время юноша и сам не был уверен, имел ли он в виду Айз Седай или Лудильщицу, которая, казалось, совсем не спешит.

Если она придержится этого направления, то оставит их рощу в стороне на добрых тридцать шагов. Глядела под ноги своей пегой, и не было признаков, что она заметила их среди деревьев.

Перрин пятками тронул бока своего жеребца, и мышастый выскочил вперёд, поднимая подковами брызги снега. Позади Уно негромко дал команду:
— Вперёд!

Ходок был уже на полпути до Лудильщицы когда она, по-видимому, наконец их заметила и, вздрогнув, дёрнула узду, останавливая кобылу. Женщина наблюдала, как они выстраиваются полукругом вокруг неё. Расшитый ослепительно-голубым узором, зовущимся «тайренский лабиринт», красный плащ Лудильщицы казался ещё более вызывающим. Она была немолода - волосы, выглядывающие из-под капюшона, густо усеивала седина - но морщин на лице у неё было немного, если не считать складок неодобрения при виде их оружия. Если женщина и встревожилась, встретив вооружённых людей в самом сердце горной глуши, то не подавала виду. Руки её спокойно лежали на высокой луке потёртого, однако ухоженного седла. И страхом от неё не пахло.

<i>Хватит!</i> — приказал себе Перрин. Он смягчил тон голоса так, чтобы её не испугать:
— Меня зовут Перрин, добрая госпожа. Если вам нужна помощь, сделаю, что смогу. Если нет, пусть Свет поможет вам на пути. Однако, если только Туата'ан не изменили своих путей, вы оказались далековато от своих фургонов.

Она обвела их всех взором прежде, чем заговорить. Чёрные глаза её лучились доброжелательностью, обычной для Странствующего Народа.
— Мне нужно разыскать ... одну женщину.

Заминка была краткой, но она была. Искала всадница не какую-то женщину, а Айз Седай.
— Есть ли у неё имя, добрая госпожа? — спросил Перрин. В последние месяцы ему слишком часто приходилось об этом спрашивать, чтобы сомневаться в ответе, но без должного ухода и железо ржавеет.

— Зовут её... Порой её называют Морейн. А моё имя — Лея.

Перрин кивнул.
— Мы отведём вас к ней, госпожа Лея. У нас найдётся тёплый очаг и, если повезёт, неостывшая пища. — Он, однако, не тронул узду. — Но как вам удалось нас найти?
Такие расспросы он вёл и прежде, всякий раз, как Морейн отправляла его ждать на указанное ею место для встречи с ожидаемой вестницей. Ответ будет таким же, как и всегда, но он должен был спросить.

Пожав плечами, Лея нерешительно ответила:
— Я... знала, что если отправлюсь этой дорогой, кто-нибудь отыщет меня и доставит к ней. Я... просто... знала. У меня есть для неё новости.

Перрин не спросил, что за новости. Женщины передавали доставленные сведения только Морейн.

<i>А Айз Седай говорят нам лишь то, что считают нужным.</i> Он поразмыслил. Айз Седай не лгут, но ведь говорят же, что правда, сказанная Айз Седай, частенько не та правда, которую подразумеваешь ты. <i>Однако теперь уже поздновато идти на попятную. Верно?</i>

— Туда, госпожа Лея, — сказал он, указывая на вершину.
Возглавляемые Уно, шайнарцы вслед за Перрином и Леей стали подниматься по склону горы. Порубежники по-прежнему изучали небо столь же пристально, как и землю, а двое замыкающих специально заботились об отсутствии следа.

Некоторое время они ехали в тишине, нарушаемой лишь цокотом лошадиных копыт, иногда хрустящих по талому насту, иногда гремящих галькой, потревоженной во время преодоления участков голой земли. Лея постоянно посматривала то на лицо Перрина, то на лук его, то на топор, но не проронила ни словечка. Он с неудобством ёрзал под этим испытующим взором, и старался не смотреть на неё. Насколько это ему удавалось, он старался, чтобы незнакомые люди не видели его глаз.

Наконец он вымолвил:
— Я не ожидал увидеть кого-то из Странствующего Народа, с вашими-то убеждениями.

— Злу можно противостоять и не творя насилия. — Слова её прозвучали непринуждённо, словно утверждая прописную истину.

Перрин угрюмо хмыкнул, но тут же промямлил в оправдание:
— Вот бы всё было так, как вы сказали, госпожа Лея.

— Насилие, — спокойно проговорила Лея, — наносит равный вред как жертве, так и содеявшему его. Поэтому мы и убегаем от тех, кто нападает на нас, как для собственного спасения, так и чтобы не дать им навредить себе. Если бы мы насилие противопоставляли злу, вскоре стали бы такими же, как и враги наши. Силой наших убеждений мы боремся с Тенью.

Перрину не удалось сдержать усмешку.
— Госпожа, надеюсь, вам никогда не доведётся силой ваших убеждений давать отпор троллокам. Сила их мечей вас зарубит на месте.

— Для нас лучше погибнуть, нежели... - начала она, но гнев заставил его прервать её речь. Гнев от того, что она никак не поймёт. Гнев, что она и вправду скорее умрёт, чем нанесёт вред кому-то, неважно, насколько злому.

— Если вы убежите, они устроят охоту, убьют вас и сожрут тело. А то и не будут ждать, пока тело <i>станет</i> мёртвым. Впрочем, умрёте вы в любом случае, и тем самым принесёте ещё одну победу злу. И люди не менее жестоки. Друзья Тёмного, и не только они. Их гораздо больше, чем я предполагал всего год назад. Стоит Белоплащникам посчитать, что вы, Лудильщики, не идёте в Свете, посмотрим, скольким из вас поможет остаться в живых сила ваших убеждений.

Она просверлила его взглядом.— Но при всём этом вашем оружии, счастья вам не дано.

Как она догадалась? Он раздражённо тряхнул головой, взметнув курчавые волосы.
— Мир сотворил Создатель, а не я, — проворчал он. — А я должен жить как можно достойнее в таком мире, каков он есть.

— Такой молодой, такой печальный, — молвила она тихо. — Откуда такая тоска?

— Мне бы по сторонам смотреть, а не болтать. — сказал он с резкостью. — Скажете спасибо, коли я вас заведу куда-нибудь не туда.
Он направил Ходока вперёд настолько, чтобы сделать дальнейший разговор невозможным, но по-прежнему ощущал взгляд женщины. <i>Тоска? Не печальный я вовсе, просто... О, Свет, я и сам не знаю. Должен быть лучший путь, вот и всё.</i>
Зудящая щекотка вернулась к его затылку, но, стараясь игнорировать взгляды Леи ему в спину, он отбросил также и эти ощущения.

Они проскакали склон горы и спустились вниз, пересекли лесистую долину с ручьём, струящимся вдоль её основания - широким ледяным потоком по колено лошадям. В отдалении, на поверхности скалы были вырезаны подобия двух стоящих фигур. Возможно, мужчина и женщина, думал Перрин, хотя ветра и дожди давно уже сделали невозможным выяснить это наверняка. Даже Морейн заявила, что не уверена, кем они могли бы являться и когда были вырезаны в граните.

Корюшка и мелкая форель бросались прочь от копыт лошадей, серебром блистая в прозрачной воде. Из подлеска поднял голову олень, нерешительно оглядел вышедшую из потока кавалькаду и метнулся в чащу, а из травы показался огромный горный кот в серую полоску с тёмными пятнами, раздражённый, что ему помешали подкрасться. Он полоснул коней взглядом, а затем хлестнул хвостом и пустился за оленем. Но ещё пока мало было заметно обитателей в горном краю. Лишь горстка птиц сидела на ветвях или поклёвывала почву на проталинах. Остальные вернутся в горы через несколько недель, не сейчас. Вороны на глаза больше не попадались.

Ближе к вечеру Перрин провёл свой маленький отряд меж двух гор с крутыми склонами и заснеженными пиками, по обыкновению укутанными в облака, и направил коня к ручейку, плещущемуся вниз по серому камню каскадом миниатюрных водопадов. Меж деревьев прокричала птица, другая ответила ей из отдаления.

Перрин заулыбался. Зов голубых зябликов. Птицы Порубежья. Никто не проскачет незамеченным по этой дороге. Он почесал свой нос, и на дерево, с которого крикнула первая «птичка», не взглянул.

Их тропа сузилась, когда они проскакали через невзрачный кожелист и несколько корявых горных дубов. Полоса ровной почвы вдоль ручья, пригодной для проезда верхом, стала едва шире человека на лошади, сам же ручей стал не шире шага рослого человека.

За спиной у себя Перрин услышал невнятное бормотание Леи себе под нос. Оглянувшись, он заметил, как женщина взволнованно поглядывала на крутолобые скалы справа и слева. Отдельные сосны и ели робко поднимались по склонам гор. То, что они не падали, казалось чудом. Шайнарцы поехали свободнее, наконец-то позволив себе расслабиться.

Внезапно, меж гор пред ними раскрылась глубокая овальная долина, с краями крутыми, однако уже не столь отвесными, как в теснине прохода. Ручей вытекал из небольшого источника на её дальнем краю. Зоркий Перрин заметил слева наверху, на ветвях дуба, человека с шайнарским чубом на макушке. Если бы вместо песни зяблика тот услышал крик краснокрылой сойки, ему пришла бы подмога и войти в долину оказалось бы ох как непросто. Здесь горстка мужчин могла перекрыть дорогу целой армии. И если армия придёт, эта горстка встанет у них на пути.

Среди деревьев по краям долины стояли бревенчатые хижины, незаметные с первого взгляда, так что собравшиеся вокруг кухонных костров в её центре казались бездомными. Хижин виднелось не более десятка. Перрин знал, что вне поля зрения их ещё почти столько же. Многие оглядывались на шум лошадей, а некоторые махали. Долина казалась заполненной запахами людей и лошадей, кухни и сжигаемых дров. На высоком древке поблизости безвольно свисало длинное белое знамя. Некто, по крайней мере в полтора раза выше любого другого, сидел на бревне, погружённый в чтение книги, выглядящей маленькой в огромных руках. Он не отвлёкся, даже когда по соседству другая персона без хохолка на макушке прокричала:
— Так вы нашли её, да? А я уж было решила, что вас не будет всю ночь.— Голос принадлежал молодой женщине, но она носила мужскую куртку со штанами и её волосы были коротко острижены.

Порыв ветра закружился в долине, он заставил затрепетать плащи, а знамя развернул во всю длину. На мгновение существо на нём словно оседлало ветер. Четвероногий змей в золотой и серебряной чешуе, с золотистой львиной гривой, и пятью золотыми когтями на каждой лапе. Легендарное знамя. Знамя, которое большинство людей не признало бы с виду, но устрашилось бы, узнав его название.

Направившись вниз в долину, Перрин взмахнул рукой, обводя её всю.
— Добро пожаловать в лагерь Возрождённого Дракона, Лея.

.

.

.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14667/47949

Переводчики: DarkLeopard