Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 2_10_1

Лихнис пытался скрыть страх, но безуспешно. Тот отпечатался в напряжённом рисунке лицевых мускулов, в положении челюсти, струился из глаз и пор.

— В чём проблема? — сказала я заплетающимся языком, как после похмелья. — Я думала, что я скользну к тебе, а не наоборот…

Но не успел он открыть рот, как «Серебряные крылья» сообщили мне причину, прошептав в моей голове: наши корабли получили сигнал бедствия линии Горечавки. Новость была настолько зловещей, что оба корабля решили разбудить пассажиров. Мы всё ещё летели на максимальной скорости. До места назначения оставалось больше десяти лет.

— Я вышел первым, — сказал Лихнис. — Есть у стаза такое преимущество.

— Не люблю я стаз, — сварливо сказала я, хотя он, конечно же, знал это.

Лихнис помог мне вылезти из вертикальной камеры криофага, и я упала в его сильные и тёплые объятия. Я ощущала себя цветком, который опускали в жидкий азот, хрупкой статуэткой, которая при малейшем ударе может расколоться на разноцветные хрустящие осколки.

— Как ты себя чувствуешь? — прошептал Лихнис в моё ухо, практически касаясь губами моего лица.

— Чувствую, что хочу опять заснуть. Хочу, чтобы это оказалось плохим сном.

— «Серебряные крылья» вытащили тебя слишком быстро из-за сигнала бедствия. Первое время ты будешь как пьяная.

Я немного собралась с духом. Лихнис говорил твёрдо и уверенно, и я чувствовала, что могу положиться на него.

Из-за спины Лихниса раздался голос Геспера: «Некоторое время вы находились отдельно друг от друга. Если вы желаете копулировать, я могу удалиться в другую часть корабля или отключить наблюдательные устройства на период времени, о котором мы договоримся».

Я не хотела копулировать. Я хотела только крепче прижаться к Лихнису, чтобы жизнь снова наполнила мои кости, мышцы и нервы.

Однако «Серебряные крылья» продолжали говорить в моей голове.
— Вложенные данные, — спросила я. — Что там?

Лихнис поморщился.
— Какие вложенные данные?

— Ты не смотрел?

— Там только код бедствия. Никаких вложенных данных не предусмотрено.

— Они есть, по словам «Серебряных крыльев». Возможно, «Дальянс» их не принял.

— Это не по протоколу. По идее, мы обязаны подключиться к внутренней сети, чтобы узнать, что случилось.

— Очевидно, что-то пошло не по плану. — Скорее из-за раздражения, чем из-за желания поспорить я сказала: — Как ты мог пропустить данные, Лихнис? Что бы ты делал без меня? — Я поморщилась. — Не обращай внимания, мозг ещё не пришёл в норму.

— Следует ли мне оставить вас одних, пока вы будете знакомиться с сообщением? — вежливо спросил Геспер.

Я отрицательно покачала головой.
— Что бы ни произошло, это касается всех, включая наших гостей. Приготовьтесь услышать неприятные вести. Вполне возможно, ваша встреча с собратьями откладывается.

— Благодарю за внимание к моим интересам в то время, когда у вас так много других дел. Я считаю честью разрешение ознакомиться со вложенными данными. Может быть, начнём прямо здесь?

— Сначала мне надо выпить, — сказал Лихнис и осторожно подмигнул мне. Я его понимала. Мне самой хотелось поскорее узнать новости, пусть плохие, и в то же время оттянуть этот момент с помощью какого-нибудь занятия.

— Встретимся на мостике, — сказала я и захлопнула дверь своей камеры.

— Я должен ещё кое-что сообщить, — тихо проговорил Лихнис, пока мы искали ближайшую камеру скольжения.

— Что? — спросила я и сжала его руку.

— Мы потеряли пассажира.

— Одного из спящих, которых мы взяли у Атешги?
У меня до сих пор шумело в голове.

— Нет, доктора Менинкса. Он покинул нас.

— <emphasis>Чего?</emphasis> — переспросила я, зная, что Геспер находится сзади в нескольких шагах.

— Он умер. Сломалась его камера. Геспер говорит, что он пытался починить её, как только заметил неисправность, но Менинкс слишком осторожничал. — Лихнис нажал на слово «говорит», чтобы дать мне понять, что о случившемся он знает только со слов нашего гостя.

— Господи.

— При других обстоятельствах я бы сообщил это сразу. Но тут ещё и сигнал бедствия… — Лихнис сделал паузу.

— Не скажу, что мне будет не доставать старого брюзги, но…

— Мы не желали ему смерти. Да, я чувствую то же самое. Ух и перетрут же они наши косточки.

— Им только дай повод. Но, строго говоря, ты не виноват… — Я не удержалась и оглянулась на Геспера, хотя из всех сил пыталась вести себя прилично.

— Он говорит, что не виноват, — еле слышно произнёс Лихнис. — Пока что я решил поверить ему.

Пока мы скользили через весь корабль на мостик, мои мысли метались между беспокойством о вложенных данных и мрачными предположениями о роли Геспера в смерти Менинкса. Меня всё ещё била дрожь, когда мы вошли на мостик. Корабль ждал нас — зажёгся свет, и мы увидели три кресла вокруг стеклянной полусферы на постаменте, которая служила главным дисплеем. Хотя «Серебряные крылья утра» могли проглотить пятьдесят таких кораблей, как «Дальянс», размеры мостика на моём корабле были в двадцать раз меньше. Конфигурируемые стены всегда были настроены на свинцовый цвет, по низкому ребристому потолку шли ряды ламп и только самые необходимые инструменты и управляющие интерфейсы.

— Я полагаю, насчёт выпивки ты говорил серьёзно, — сказала я, ожидая, пока синтезатор изготовит два напитка. Порция Лихниса была с алкоголем. В моём были только тонизирующие препараты, которые помогут справиться с последствиями криофага.

Лихнис взял бокал и сказал:
— Спасибо.

Я сделала знак Гесперу, что он должен сесть в самое твёрдое кресло. Мы тоже сели.
— Не вижу смысла откладывать, — сказала я с ноткой тревоги в голосе. — Обнародуй вложенные данные, голубушка, ради нашего спокойствия.

Корабль заговорил вслух:
— Вложенные данные являются неинтерактивной аудиовизуальной записью. Продолжительность данных сто тридцать пять секунд. Я не могу определить, если ли более глубокие уровни данных.

— Можно ли считать их безопасными?

— Я проверила данные с помощью всех средств и не нашла опасных паттернов.

— Тогда приступай. — Я провела языком по пересохшим губам. — Все готовы?

— Всегда готов, — сказал Лихнис. В этот момент он решил протянуть ко мне руку, и наши пальцы встретились.

В стеклянной полусфере появилась фигура мужчины до пояса в натуральный размер. Мне понадобилось не больше секунды, чтобы узнать собрата по линии Горечавки и назвать его имя.

— Овсяница, — мягко произнесла я.

— И что ему могло понадобиться? — успел вставить Лихнис перед тем, как Овсяница заговорил.

«Если вы получили данное сообщение, я полагаю, что вы опоздали на слёт. В обычной ситуации вы заслужили бы строгий выговор, но… сейчас не до этого. Сейчас мы посылаем вам своё благословение, и благодарность, и, больше всего, наши сердечные пожелания продолжать жить. Возможно, вы единственные представители линии Горечавки, которые остались». Овсяница чинно поклонился, не оставив у нас никаких сомнений в смысле его слов.

Определённо это был Овсяница. Но такого Овсяницу мы ещё не видели. От его высокомерного взгляда остался лишь слабый след. Растрёпанные волосы падали на лоб мокрыми завитками. Глаза — уставшие, испуганные на вытянутом лице. На щеке даже виднелось какое-то пятно, то ли ожог, то ли царапина, то ли след машинного масла.

«Нам устроили засаду, — продолжал он, брезгливо растягивая слова. — Тысяча ночей только началась, и мы ожидали ещё десяток кораблей, хотя прошло больше пятнадцати лет. Разумеется, сотни людей уже прибыли и веселились. Больше восьмисот. Большинство находилось на планете, в карнавальных городах или в забытьи, ожидая праздник. Когда по нам открыли огонь, нам нечем было защищаться. Генераторы планетарного барьера были слишком хлипкими, чтобы противостоять атаке. Враги аннигилировали наши корабли до того, как те смогли организоваться в эффективный отряд. Они применили против нас гомункулярное оружие — ужас из самых тёмных и противоестественных подвалов истории, о котором мы едва осмеливаемся говорить. После того, как они превратили наши корабли, включая самые крупные и мощные, в облака ионизированного газа, они поливали огнём планету слёта сто часов. За несколько минут атмосфера раскалилась, океаны закипели, и мир стал таким же стерильными, как до нашего прибытия. Но враги на этом не остановились. Они накачивали планету энергией, пока не расплавили кору, затем мантию… Планета превратилась в комок расплавленного вещества, светящийся от жара. Потом она развалилась, так как гравитация не могла держать вещество вместе. За четверо с половиной суток энергия боезаряда превысила энергию звезды, вокруг которой вращалась планета. Конечно, от неё в результате не осталось и следа. Это было восемь лет назад, если память не изменяет мне. Когда вы примете это сообщение, пройдёт ещё больше времени. Направьте ваши датчики на систему слёта, и вы увидите не солнце, окружённое планетами, а новую тёмную туманность, облако осколков, пыли и газа, которые обращаются вокруг звезды и удерживаются вместо только её притяжением. В этом облаке остались планеты и их спутники, но нет того мира, который мы считали своим временным домом. Он погиб, и вместе с ним большая часть нашей линии».

Овсяница запнулся и потёр пальцем припухлость под глазом. Глаза его были как щёлочки, и я подумала, что, возможно, он ослеп: я ни разу не заметила, чтобы его взгляд хоть раз остановился на каком-то предмете.

«Некоторые убежали, — сказал он. — Те, у кого были быстрые корабли, хороший камуфляж или другие средства… Но это удалось немногим. Так что теперь вам понятно, почему я запустил протокол Белладонны. Немедленно сойдите с вашего курса. Ни при каких обстоятельствах не приближайтесь к солнечной системе слёта: даже сейчас, через восемь лет после атаки, военные объекты патрулируют систему, поджидая опоздавших. После того, как вы начали исполнять протокол Беладонны, ожидайте, что вас будут преследовать. Незаметно меняйте курс, направляйте на ложный след. Если вы заметили, что вас преследуют, вы обязаны пожертвовать собой, но ни в коем случае не приводить их к резерву Беладонны».

Опять Овсяница остановился и посмотрел в сторону. Как будто что-то увиденное (или услышанное) отвлекло его. Потом он заговорил, торопясь ещё больше.

«Поскольку посылать эту информацию по внутренней сети было бы опасно, я решил вложить эти данные. Засада означает, что наша служба безопасности была не такой надёжной, как мы полагали. Попытка выйти в сеть будет замечена и использована теми, кто хочет уничтожить нашу линию. Насчёт напавших и их мотивов… К сожалению, я ничего не знаю. — Овсяница напряжённо покачал головой. — Абсолютно ничего, ни одной зацепки. Но я знаю одно. Ни одна галактическая цивилизация, включая Оживляющих и машинный народ, не владеет достаточно развитыми технологиями манипуляции вакуумом, которые необходимы, чтобы создать гомункулярное оружие. Таким образом, это оружие является оригинальным, несмотря на то, что линия Марселленов была обязана уничтожить его четыре с половиной миллиона лет назад. Возникает вопрос: действительно Марселлены утилизировали оружие, или сокрыли его и предали интересы Содружества линий? Не могу поверить, что они сделали это… Хотя точно так же мне трудно поверить, что у линии Горечавки есть враги, которые её настолько ненавидят. Поэтому действуйте осторожно, так как, если мы не можем доверять Марселленам, то мы не можем верить и остальным линиям Содружества. Может статься так, что за тридцать два цикла и шесть миллионов лет у нас не осталось друзей».

Овсяница остановился, и через мгновение мы поняли, что он закончил. Потом он высоко поднял голову, принял непокорную позу и сказал: «Хотел бы я знать, сколько вас осталось. Я предпочитаю думать, что есть ещё опоздавшие, но мне это не известно. Вероятно, последний член линии уже отправился в небытие. Однако я делаю эту запись в слабой надежде, что её получат выжившие члены линии. Вы продолжаете нести свечу, которую зажгла Абигайль. Это исключительная ответственность, ноша более тяжёлая, чем вы когда-либо знали. Не допустите уничтожения нашей линии».

Овсяница опустил голову. Изображение замерло и погасло, автомат перемотал запись на начало, чтобы воспроизвести ещё раз при необходимости.

Мы просмотрели её ещё раз так, чтобы не пропустить ни одной мелочи.

— Этого не может быть, — сказал Лихнис, когда запись закончилась. — Это подделка. Кто-то взломал нашу сеть, сфабриковал сигнал бедствия, выдал себя за Овсяницу.

— Зачем ему это нужно? — спросила я.
По моим внутренностям разливался холод, я чувствовала страх и растерянность перед завтрашним днём. Тем не менее, я сохраняла рассудок.

— Чтобы заморочить нам головы. Чтобы мы окончательно пропустили слёт! Бог знает, сколько у нас врагов, людей, которые были бы рады увидеть нас за бортом.

— Этот враг не посмел бы выступать от имени Овсяницы без разрешения. Это письмо отправил или Овсяница лично, или он поручил тому, кому доверяет.

— Так он же нас и ненавидит! У него достаточно мотивов, чтобы разыграть нас таким образом.

— А что подумают другие? Поскольку письмо было широковещательным, его примет каждый шаттерлинг, который ещё не добрался до места слёта. Может, Овсяница и точит на нас нож, но он не подлец и уж точно не дурак. — Я прокашлялась. — Я тоже обдумываю всё это, знаешь ли. Хотелось бы думать, что это мистификация, предназначенная только для нас. Но нет. Я считаю, что это правда. Случилось страшное несчастье, и нас предупредили, чтобы мы убрались от места слёта как можно дальше.

— Мои выводы совпадают с вашими, — сказал Геспер.

— Вас кто-нибудь спрашивал? — огрызнулся Лихнис.

— Мои извинения. Я не должен был говорить.

— Нет, — сказала я, — вы правы. Это письмо настоящее, и мы должны отнестись серьёзно. Лихнис, поверь Гесперу. У него полно личных причин спешить на слёт, потому что мы пообещали, что там он встретит других людей-машин. Хотя письмо утверждает, что никакого слёта не будет, Геспер ему верит. Тебе это ни о чём не говорит?

Лихнис вытянул руки перед лицом, как будто хотел закрыться ими.

— Я так не могу. Произошла какая-то ошибка, вышедшая за границы разумного.

— Или же произошло то, о чём рассказал Овсяница. Нападение и громадные потери. В любом случае, мы скоро узнаем. Теперь у нас есть повод направить датчики на систему слёта. Два корабля составляют достаточную базу измерения, чтобы засечь туманность, если она существует.

— Можно сделать проще. Если звезду окружило облако, спектр её излучения должен измениться. Он станет более красным, в нём появятся линии поглощения, характерные для химических элементов, из которых состоят планеты.

— Голубушка, — сказал я медленно, со страхом ожидая момента, когда жестокая новость подтвердится, — скажи, появилось ли что-то необычное в звезде, к которой мы летим, по сравнению с данными в астротеке.

Ответ пришёл быстро. Корабль сообщил, что спектр действительно стал красным, и что в атмосфере присутствуют необычно чёткие паттерны никеля и железа. Это доказывало, что звезда действительно была окружена мусором, который был когда-то нашим миром. Кроме того, даже на расстоянии тринадцать световых лет мы ясно видели туманность — тёплый светящийся эллипс, похожий на отпечаток пальца вокруг чёткой крапинки звезды.

В этот момент мы поняли, что это не розыгрыш и что история сделала крутой поворот. Весёлое детство, которое длилось шесть миллионов лет, закончилось.

Мы стали взрослыми.

— Что, если среди мусора прячутся выжившие? — спросил Лихнис. — Разве мы не обязаны искать их?

— Овсяница сказал, что от атаки до отправки сообщения прошло восемь лет. Добавь ещё тринадцать лет на то, чтобы сигнал дошёл до нас, получится двадцать один год. Добавь ещё тринадцать лет на путешествие, получится тридцать четыре года.

— Овсяница продержался восемь лет, иначе бы он не смог отправить сигнал.

— Он не сказал, что он ещё там. Место отправки сообщения не говорит ничего. Сообщение могло быть отправлено с корабля, когда он двигался к резерву.

— Читай между строк. Он ранен. Если бы он покинул систему слёта, он смог бы вылечиться. Его корабль повреждён, скорее всего, он до сих пор внутри облака. Должно быть, Овсяница прятался там с начала нападения. Это значит, что могут быть и другие выжившие. — Он повысил тон. — Если бы мы оказались там, раненые, но живые, мы бы тоже рассчитывали на помощь.

— Выживание линии важнее выживания шаттерлингов.

— Спроси себя, что сделал бы на твоём месте Овсяница, — тихо проговорил Лихнис.

— Что?

— Представь себя на его месте, представь, что не мы получили это сообщение, а он. Мы его послали, и он решает, как поступить. Овсяница правильно сделал, что предупредил, но он хорошо знал, что мы не станем подчиняться. Допустим, я считаю его лицемерной спесивой задницей, но стал бы он подчиняться? Я далеко не уверен, что моё предложение разумно, а не верх глупости, но мы не можем просто отмести его. Это наши братья-шаттерлинги. Они наша плоть и кровь, части того, что делает нас людьми. Если мы их бросим, путь в линию будет закрыт для нас. И у нас не будет права называть себя Горечавками.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/124328

Переводчики: beroal