Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 2_10_6

Иногда вы засыпаете с тяжёлым грузом на душе, а после пробуждения он каким-то образом становится легче. Ваши проблемы не исчезли и так же требуют решения, но уже не давят на вас, как низкий потолок.

Однако, в этот раз было не так. Я вылезла из камеры с таким же отвратительным ощущением, с которым заходила.

Мы тормозили резко и внезапно, на пределе мощности двигателей. До того, как мы начали торможение, царапая пространство-время, как кошки цепляются когтями за стену, ничто не свидетельствовало о нашем прибытии.

По меркам линии Горечавки скорость в два процента световой считалась чуть ли не покоем. Такое движение было настолько незаметным, что его предпочитали измерять в километрах в секунду — в этих единицах обычно измеряли скорость полёта в атмосфере. Тем не менее, мы двигались намного быстрее, чем любое тело системы слёта — уцелевшие планеты и их спутники, пыль, щебень и валуны. Лихнис отошёл от нас на расстояние двух минут, или тридцати трёх миллионов километров. Этот манёвр начался много часов назад. Сейчас наши корабли двигались по параллельным траекториям, как пули, выпущенные одним выстрелом из двустволки. Мы собирались войти в облако в самой широкой его части и обойти солнце с двух сторон. Оба корабля будут искать технологическую активность. Наши датчики позволят зарегистрировать типичные признаки наличия кораблей в одной пятой части облака. Есть места, где можно спрятаться: тепловые узлы и вихри, появившиеся под воздействием оставшихся планет. Корабль может быть невидимым для глаз, которые полагаются на гравитацию и тепловое излучение.

Всё это время мы будем скрывать своё присутствие. Это означает, что мы должны выходить на связь только при крайней необходимости. В недрах облака достаточно мусора, чтобы рассеять узкий луч, из-за чего посторонние смогут засечь наш разговор или даже расшифровать его. Это также означает, что использовать двигатели нужно как можно реже и что генераторы барьера не следует включать на полную мощность, пока нет доказанной опасности столкновения. Короче, двигаться на ощупь: обходить препятствия без экранов и полагаться только на пассивные датчики.

Я провожала Геспера. Перед тем, как он вошёл в «Вечерний», мы пожали руки. Его рука была металлической и холодной, но в то же время податливой. Он высвободил руку и вернулся в золотой кораблик через дверь, из которой бил голубой свет. Дверь трансформировалась и слилась с расплывчатой поверхностью корпуса. Пульсирующее гудение стало громче. Поверхность корпуса стала ещё более расплывчатой, как будто я смотрела на неё сквозь пелену слёз. «Вечерний» отошёл от площадки и освободился из силовой люльки. Перила сомкнулись. Держась за них, я смотрела, как Геспер пробирается между крупных кораблей. Наконец он уменьшился до сверкающей золотой крупинки. Открылись ворота отсека. Геспер протаранил границу атмосферы и вышел в открытый космос. Он подождал несколько секунд, потом включил двигатель. Корабль пропал за мгновение ока, так велико было ускорение.

Я смотрела, как закрываются ворота. Потом я скользнула на мостик.

— «Вечерний» отчалил, — сообщила я Лихнису.

Ответ от него пришёл через четыре минуты.
— Я ничего не видел, хотя смотрел в оба. Надеюсь, что это нам поможет, когда мы попадём в заваруху.

Изображение Лихниса было синтезировано из данных, которые хранились в памяти «Серебряных крыльев утра», а не передано по лучу. Передавать больше данных, чем строго необходимо, было опасной роскошью, поэтому мы передавали только слова с интонацией, ударением и мимикой, которые декодировались в обычную речь.

Через час у моего корабля появилась новая информация.

— В моей астротеке кое-что нашлось, — сообщила я Лихнису. — Яркие структуры в облаке, кажется, подтверждают рассказ Овсяницы. Скорее всего, они являются язвами — очагами поражения, которые остаются после применения гомункулярного оружия. Конечно, не слишком приятная новость. Подтвердилось не только то, что мы всё-таки столкнулись с <emphasis>этим</emphasis> оружием, но и то, что его применили меньше тридцати четырёх лет назад. Язвы распадаются даже в глубоком вакууме, а в подобной среде сохраняются недолго.

— Согласен, что хорошего мало, — ответил Лихнис. — Следовательно, кто-то стрелял из этого оружия относительно недавно. Если отбросить возможность, что он стрелял просто ради развлечения, то это может означать, что он пытался очистить облако от выживших.

— Или прикончить опоздавших, у которых хватило смелости… и ума сунуться в облако, несмотря на предупреждение Овсяницы.

— Тоже вариант. — Лихнис криво улыбнулся и бросил взгляд в сторону на датчики. — Пыль становится плотнее, по крайней мере, вокруг меня. Я увеличу мощность своего генератора барьера на одно деление шкалы, пока не стало хуже. Тебе советую сделать то же.

Я отдала команду «Серебряным крыльям».
— Сделано. Сейчас ты меня слышишь?

Изображение мерцало, по нему шли розовые и белые статические линии.
— Да, — сказал Лихнис. — Правда, я вижу твой барьер, ты начала излучать. Конечно, я знал заранее, в какую точку смотреть, но ты стала более заметной, чем минуту назад.

Это была минута с его точки зрения — свет проходил расстояние между нами за две минуты.

Мои датчики видели, как барьер «Дальянса» вспыхивает, останавливая камни. Правда, они были на пределе чувствительности. Я иногда ругала его за то, что он пользуется таким маленьким кораблём, но в данных обстоятельствах у него было неоспоримое преимущество. Площадь поверхности его пузыря была в сто двадцать раз меньше, чем пузыря «Серебряных крыльев», благодаря чему вероятность столкновения с мусором уменьшалась во много раз.

Через два часа после входа мусор начал мешать и мне. По мере того, как мы всё глубже входили в облако из обломков планет, плотность мусора увеличивалась, и стали заметными толчки, когда генераторы барьера поглощали импульс приближающейся частицы и передавали его кораблю. Амортизаторы пытались нивелировать влияние на местную гравитацию, но они не получали предупреждений, поэтому реакция всегда наступала заметно позже удара.

Я чувствовала себя капитаном ледокола, который борется с айсбергом. Я представляла, как при каждом ударе отлетают стальные листы обшивки.

«Трясёт сильнее, чем я ожидал, — сказал Лихнис, и его изрезанное изображение и металлический тембр голоса свидетельствовали, что качество связи становится хуже. — Станет полегче, когда толчки пойдут чаще».

Через час так и случилось. «Серебряные крылья» теперь летели под плотным мусорным дождём. Толчки из барабанной дроби стали едва заметным гулом. Неудобство заключалось в том, что столкновения стали гасить мою скорость. Мне приходилось включать двигатель, чтобы поддерживать скорость на уровне двух процентов световой, а двигатель я могла включать только при выключенном генераторе барьера. Всё же иногда корабль содрогался от столкновения с куском на порядок крупнее обычных частиц, но мои нервы давно превратились в лохмотья.

Через три с половиной часа после входа мы приблизились к язве настолько, что могли хорошо её рассмотреть. Она явилась из туч пыли, как сказочный пейзаж за пеленой тумана. Язва имела неправильную форму: один край был плоским и прямым, середина закручивалась и переходила в лес искривлённых щупалец с другого края. От язвы исходил мягкий молочный свет.

Я помертвела.

Я вцепилась рукой в металлический поручень, ожидая страшного удара в любой момент.

Язва обращалась вокруг солнца с той же скоростью, что и облако. Однако, вокруг неё было много обломков, которые двигались по своим собственным траекториям. Рано или поздно одна из частиц ударит с достаточной силой, чтобы освободить энергию, достаточную для трансформации язвы. Последствия невозможно предсказать. Может быть, заключённая в ней энергия безропотно уйдёт в сердцевину пространства-времени, откуда она и появилась. Может быть, рванёт так, что сможет сорвать кору с планеты.

Мне было бы спокойнее находиться от язвы как можно дальше.

«Прекращаем связь, — сказал Лихнис. — Слишком велика вероятность рассеивания луча. Я подам сигнал, когда мы пройдём солнце и плотность облака вернётся к безопасному уровню».

Следующие пять или шесть часов тянулись, как половина жизни. Я как шаттерлинг была запрограммирована переносить очень длинные периоды одиночества, но эта ментальная программа уже давно сошла с рельсов.

Чтобы чувствовать себя человеком, мне было необходимо присутствие другого человека.

Я не видела Геспера, но знала траекторию, по которой он планировал лететь. Он ни разу не выходил на контакт, но беспокоиться было не о чём. Он пролетит мимо язвы раньше нас. Его крохотный быстроходный корабль вряд ли потревожит эту аномальную структуру. Я больше беспокоилась о своём корабле. Он обойдёт очаг поражения дальше, но и действие моего поля распространяется дальше. Смогут ли сотни тысяч километров изолировать язву от барьера и двигателя моего корабля?

По этому поводу астротека не говорила ничего определённого.

Кажется, я начала дышать только тогда, когда последний отросток язвы оказался позади корабля. Я пережила эту встречу, однако по курсу лежали другие язвы. Напряжение корёжило моё тело. Я сознавала, что моя жизнь полностью зависит от барьера. Если он исчезнет, мой корабль взорвётся в ослепительной вспышке, которую я, скорее всего, даже не успею заметить. Время от времени жёсткий толчок напоминал, что я всё ещё лечу среди щебня и валунов, а не только песчинок.

Вторая язва была больше первой, но находилась дальше. Наши траектории сближались не меньше, чем на шестьсот тысяч километров. Её кривое тело разветвлялось посередине. От него отходили как бы пальцы со сломанными ногтями и множеством утолщений. Эти фигуры всё больше напоминали мне рога оленей, настолько больших, что могли переступить через солнечную систему. Как если бы они проводили здесь свой турнир.

Через шесть часов после входа в облако я находилась в ближайшей к солнцу точке траектории. Кроме того, «Серебряные крылья» зарегистрировали снижение плотности вещества в окружающем пространстве.

До момента, когда связь станет безопасной, оставалось ещё много времени. Как только я настроилась на долгое ожидание, Лихнис неожиданно вышел на связь.

— Кажется, я что-то вижу, — неуверенно сказал он. — Очень слабый сигнал, но он перемещается независимо от частиц мусора. Его может издавать корабль.

— Горечавки?

— Пока что не похоже. Какой-то очень старый протокол.

— Тогда не будем их искать. Мы решили спасать членов линии, а не дураков, которые залезли сюда по собственной воле.

— Согласен, — сказал Лихнис. — Но у нас нет уверенности, что член линии сможет передать правильный сигнал. Например, его корабль повреждён, или он на борту чужого корабля…

— Лихнис, тебе надо отучаться выдумывать твои «да, но…».

«Серебряные крылья утра» по-прежнему ничего не видели, но «Дальянс» был ближе к тому месту. Когда корабли обменялись данными, оказалось, что сигнал от объекта, чем бы он ни был, еле-еле попадал в рабочий диапазон превосходных датчиков Лихниса. Я бы пролетела, не заметив.

— Хорошо. Я не спорю, что стоит проверить, но будь осторожен. Мы проигнорировали предупреждение Овсяницы. Сейчас мы идём на риск, который несколько часов назад считали бы недопустимым.

— Потому что мы гибкие существа, — сказал Лихнис. — Это недостаток разума, а мы разумные. Я делаю манёвр. До связи.

Потом заговорил Геспер:
— Портулак, я вижу, что Лихнис меняет курс. Он периодически выключает пузырь. Что случилось?

Я испугалась, что манёвр Лихниса хорошо виден, но не могла ничего исправить.
— Он поймал какой-то сигнал, возможно, от выживших.

— Возможно, от какого-то гораздо более опасного существа.

— Да, — сказала я сквозь зубы. — Он это понимает и всё равно чувствует себя обязанным проверить.

— Если вы не возражаете, я постараюсь следовать за Лихнисом, чтобы исследовать тот же сигнал. Это уменьшит степень скрытности, но я уверен, что если кто-то наблюдает за этой солнечной системой, то он уже обнаружил наше прибытие.

— Пожалуйста, осторожнее.

— Обещаю. Если у вас есть возможность, вы могли бы сообщить Лихнису о моих планах? Я не хочу застать его врасплох.

— Хорошо, я сделаю. Спасибо вам. Я не хотела быть грубой.

— Я думаю, при данных обстоятельствах вас можно понять.

Он отключился, и я осталась одна. Я передала Лихнису, что Геспер летит за ним, и предупредила, что отвечать мне не следует. Не подумайте, что я хотела сидеть в тишине. Просто говорить сейчас было неразумно.

Я прошла через множество опасностей, слишком много, чтобы запомнить все. Но каждый раз было какое-то обстоятельство, облегчавшее мой страх. Я утешала себя мыслью, что если выживу, то эта история войдёт в мою прядь как захватывающее приключение, которое сделает меня на пару дней королевой бала, хотя я не стремилась победить в Тысяче ночей. И даже если я умру таким образом, что моя прядь не достигнет линии, меня всё равно помянут. Когда пропадут всякие сомнения в моей смерти, линия постарается выдумать церемонию поминовения, достойную шести миллионов лет жизни. Возможно, она вытравит моё лицо на поверхности планеты, или вылепит мою фигуру из газа туманности или даже из остатков сверхновой. Мы делали так не раз. На следующем слёте, на послеследующем — пока линия не сотрётся полностью и последнее бледное воспоминание об Абигайль Горечавке не исчезнет — на празднике Тысячи ночей будет вечер, когда меня будут чествовать как живую. И я оживу благодаря их памяти, пусть даже лишь до конца ночи.

Ни Тысячи ночей, ни слётов больше не будет. Даже если другие шаттерлинги, которые не успели на слёт, выжили, собраться снова на праздник будет слишком большим риском. Самый разумный поступок, который сохранит наши знания, — это разлететься в разных направлениях, найти укромное место и жить, как затворники, пока наших врагов не доконает время.

Получилось так, что, когда я нуждалась в этом утешении больше всего, оно ускользнуло от меня.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/126124

Переводчики: beroal