Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 3_00_2

Я всегда думала, что моя мать настолько больна, что не в состоянии принимать посетителей, даже собственную дочь. Этот факт был настолько обыденным, что я никогда не пыталась узнать подробности. Это было бы так же странно, как спрашивать, почему я родилась Абигайль Горечавкой, а не другой девочкой в другой семье, живущей в другом месте рядом с Солнцем. Моя мать разговаривала со мной с того времени, когда я была совсем маленькой, и всегда внушала гордость и любовь.

— Ты очень особенный ребёнок, Абигайль Горечавка. Тебя ждут великие дела.

Она заставляла меня чувствовать себя особенной, как будто все сокровища вселенной существуют только ради меня. Другие люди могут посылать экспедиции, чтобы добыть эти сокровища, но они потерпят неудачу, а я стану победительницей. Хотя ни разу я не касалась моей матери физически, я считала её мудрой и доброй, готовой отдать мне любовь и нежность всей вселенной, если бы это было в её силах.

Но пришёл день, когда я узнала, что моя мать сумасшедшая, что на самом деле она думает только о том, как сбежать от своих иллюзорных врагов или хотя бы на какое-то время сбить их со следа, — о своей бесконечной битве. Если я и занимала место в её сознании, то только как пятнышко, карточка в каталоге её изолированного внутреннего мира.

С этого дня всё стало другим.

Я пошла поговорить с мадам Клейнфельтер. Она сидела, как обычно, за столом, и смотрела на висящие вокруг диаграммы, которые показывали распределение работы между слугами и няньками-клонами. Когда я вошла, она перемещала задания и смены с помощью светящегося стило, постукивая им по губам, когда сталкивалась с особо заковыристой перестановкой.

— В чём дело, Абигайль? — спросила она. Очевидно, мадам рассчитывала, что часы, проведённые во «Дворце», утомят меня.

— Моя мать сумасшедшая?

Мадам Клейнфельтер закрыла диаграммы и отложила стило.
— Этот мальчишка тебе сказал, да? — Она назвала его по имени, конечно, а может быть, по фамилии. — Он говорил тебе гадости.

— Это правда?

— Твоя мать нездорова. Но ты общаешься с ней через панели, как и я. Она показалась тебе сумасшедшей?

— Вообще-то нет…

— Разве она не говорила, как она любит тебя, как ты ей дорога?

— Да, но…

— «Но» что, Абигайль?

— Панели правда показывают мою настоящую маму? — В моей голове звенел голос мальчика. — Или то, что вычисляют компьютеры?

— Зачем нужно показывать кого-то, кроме твоей матери? — Похоже, этот вопрос и в самом деле озадачил мадам Клейнфельтер.

— Я не знаю. Почему мне нельзя пойти повидаться с ней?

— Потому что она очень сильно больна. Ей нельзя контактировать с людьми, пока её не вылечат. Разумеется, они вылечат её в своё время. Но до тех пор необходимо соблюдать строгую изоляцию и общаться с ней только посредством экранов.

— Я не верю. Моя мать сумасшедшая, что-то свело её с ума.

— Это не твои слова, Абигайль. Их сказал этот отвратительный… — она остановилась как раз перед тем, как произнести непристойность. — Ничто её не сводило с ума. Просто у неё есть… большие причуды и только.

— Из-за этих причуд наше поместье так выглядит?

Кажется, до этого вопроса мадам ещё надеялась, что я поверю ей и отстану. Выражение её лица поменялось, потому что в её глазах я перешла рубикон зрелости, не между ребёнком и подростком, для этого было ещё рано, а между стадиями детства. Дети могут узнать, что существует смерть, страдания и безумие, и остаться детьми.

— Я надеялась, что ты заинтересуешься этим через год или два, — сказала моя защитница.

— Я хочу узнать сейчас, — сказала я с дерзостью, которая поразила даже меня саму.

— Тогда следуй за мной, Абигайль. Но я предупреждаю, что ты об этом пожалеешь. Это переживание, знаешь ли, не похоже на одно из тех игрушечных приключений, которые выветриваются из головы, когда ты выключаешь игру. Оно врежется в твою память и будет жить в тебе всегда. Ты можешь продолжать жить в счастливом неведении. Ты действительно хочешь знать?

— Да, я правда хочу.

Тогда она повела меня в запретную часть поместья, в которой они держали мою мать, и я узнала то, что мадам Клейнфельтер и прочие взрослые намеревались скрывать от меня до моего совершеннолетия. Действительно, моя мать была безумна. Её свели с ума вина и стыд, груз понимания того, что совершили её прекрасные клоны и как с ними обошлись.

Без помощи моей семьи Пожар развивался бы в совсем другом направлении. Воюющая сторона, которую мы поддерживали, была бы вынуждена осваивать то же самое оружие, что и их враги, — автономные боевые машины — или капитулировать на унизительных условиях, которые предлагала другая фракция. А так она получила неограниченную армию, которой можно было заткнуть любую дыру на фронте. Солдаты и пилоты, только что вынутые из пробирки, знали только то, чтобы было нужно во время битвы. Пожар закончился быстро и не затронул жизнь ни одного гражданина популяции Золотого Часа размером в сотни миллиардов. Тем не менее, количество смертей было громадным. В пылу войны легко было забыть, что клоны были не просто органическим искусственным интеллектом, который управлял кораблями и доспехами. Так же тысячу лет назад дрессировали голубей, чтобы те направляли бомбы на цель.

На протяжении войны мать держала себя в руках, но после окончания войны, когда количество погибших стало известно, раскаяние начало подтачивать её хрупкий рассудок. Она начала думать о том, сколько жизней породила и отправила на погибель наша семья. Её некоторые клоны жили не больше недель или месяцев, но шли в бой с субъективным ощущением, что прожили годы. Они чувствовали себя полноценными людьми.

Это чувство вины приняло необычную болезненную форму. Моя мать пришла к убеждению, что души погибших в битвах неотступно преследуют её, чтобы отомстить за ту карикатурную жизнь, которую она им предоставила. Конечно, это был бред, но после того, как он укоренился в её сознании, переубедить её оказалось невозможно. Наша семья приглашала лучших психохирургов в Золотом Часе, но каждое вмешательство, казалось, только увеличивало нестабильность её психики. Они разобрали её мозг на части, как хитрую головоломку, отполировали каждый сегмент и сложили обратно. Они согрели её одеялом ложных воспоминаний. Они пытались стереть память о войне.

Всё было бесполезно.

Мадам Клейнфельтер привела меня в комнату с наклонной стеной. На окнах были ставни. Она нажала на рычаг и приказала стоять рядом с ней. Открылась комната, в которой держали мою мать.

Она плавала на поверхности неприятной на вид розовой жидкости. Мне уже сказали, что в комнату заходить нельзя, так как там поддерживают строгую хирургическую стерильность. Теперь я поняла почему: верхняя часть головы была лишена покрова и демонстрировала нам непристойное и поразительное зрелище — ткани мозга. Она была утыкана таким количеством зондов и проводов, что походила на подушечку для иголок. Лес кабелей спускался по стенкам бака к продолговатым приборам, стоящим на тележке. Там дежурили три техника в зелёных комбинезонах, и я с ужасом осознала, что они похожи на тех, которые устанавливали «Дворец». Они стояли на платформе на половине высоты бака и могли достать рукой приборы на тележке. Они изучали данные на летающих дисплеях и, видимо, вели спокойный профессиональный разговор — я видела, как шевелятся их губы, через полупрозрачную ткань масок. Иногда члены моей матери содрогались в розовом компоте, но техники не обращали на это никакого внимания.

— Уже тридцать лет она в таком состоянии, — сказала мадам Клейнфельтер. — Несмотря на то, что это выглядит отвратительно, она не чувствует боли. Только её собственные фантазии доставляют ей страдания. Её психическое состояние иногда улучшается. В такие дни с ней можно более-менее нормально разговаривать. Её убеждения никуда не деваются, но она способна сконцентрироваться на семейных делах, политике и дальнейшем преобразовании дома.

— А сейчас какое состояние?

— Среднее. Она в воображаемом мире сражается или убегает от того, что видит только она, и слишком втянута в это, чтобы поговорить с нами.

— Расскажите мне о доме.

— Твоя мать придумала способ оградиться от призраков. Она чувствует себя в некоторой безопасности только здесь, в сердце поместья. Она боится даже думать о том, чтобы пойти в окраинное крыло. Там она чувствует себя слишком незащищённой. Впрочем, в её состоянии это всё равно не возможно. С развитием психоза она забиралась всё глубже и глубже в дом, чтобы увеличить расстояние между собой и окружающим миром. Она стала жить здесь, сначала в нескольких комнатах, потом в одной, потом в этом баке. Но и этого было мало. Она конструировала барьеры, которые собьют с толку и задержат призраков: коридоры, которые оканчиваются тупиком или выводят в своё начало; потайные лестницы, которых призраки не заметят; огромное количество зеркал, которые запутают её мучителей; двери, за которыми стены. Конечно, эти средства сами по себе не достаточны. Призраки умны и сильны, и не оставят попыток пробраться внутрь. Вот поэтому нужно время от времени менять здание, чтоб они не запомнили его конфигурацию. Нужно постоянно строить новые крылья и башни на периферии. А существующие надо перестраивать, создавая лабиринты и ловушки. Нельзя прекращать эту деятельность, Абигайль. Пока дом меняется, твоя мать сохраняет остатки рассудка, и мы можем иногда общаться с ней. Если мы перестанем менять его, если она поймёт, что путь призракам открыт, я боюсь, она не сможет удержать эти крохи разума. Мы потеряем её навсегда. — Мадам Клейнфельтер помолчала и взяла мою руку в свою, большую и шершавую. — В данный момент есть надежда. Специалисты считают, что могут исцелить её. Поэтому мы выполняем её желания и дом имеет такой вид. Это привело к тому, что ты росла в таких неестественных условиях. Наверное, они пугали и дезориентировали тебя. Но ты выдержала, Абигайль. Мы тобой гордимся, каждый из нас, и твоя мать тоже.

— Вы скажете ей, что я видела её?

— Она всё знает. По всему дому расставлены камеры, которые снимают каждую дверь, каждый коридор. Они передают данные в её мозг. Уверена, что она заметила нас.

— Из-за призраков, — догадалась я.

— Да. Твоя мать следит за малейшим колебанием тени. Если она возбуждена, то обычно это значит, что она что-то увидела.

— Она что-то увидела только что.

— Призраков не существует, Абигайль. Они в её воображении. Не забывай это.

— Я не настолько глупая.
Но потом я задумалась. Почему слуги чувствуют себя неуютно в некоторых частях дома? Почему есть тихие и мёртвые комнаты, в которых люди стараются не задерживаться? Если не из-за призраков, может быть, больное воображение моей матери просачивается из видеокамер, как неслышимый и невидимый нервный газ?

— Я увидела достаточно, — сказала я.

— Я могу поговорить с тем мальчишкой…

— Он не виноват. Он просто сказал мне то, что я должна была узнать рано или поздно.

Мадам Клейнфельтер вежливо кивнула и закрыла металлические ставни. Я думала о том, какое невероятное облегчение она чувствует сейчас и как необходимость сделать то, что она сейчас сделала, растравливала её и давила, как стальной шип, несколько десятилетий после моего рождения…

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/129599

Переводчики: beroal