Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 4_17

В назначенное время Портулак и я ждали на посадочной палубе восемнадцатого уровня. Мы привезли с собой Геспера в открытом заднем отделении флайера, принадлежащего линии Горечавки. Сильный ветер дул с запада, флаги трепетали на мостах между башнями. Песок колол щёки и набивался даже в зажмуренные из-за ветра глаза. Имирян, летающих в открытых машинах, было мало. Я испытывал облегчение оттого, что не приходится сидеть на допросе с Волчник, но от опасений крутило живот.

— Вот он, — сказала Портулак, указывая на похожий на насекомое аппарат, летевший к нам в пастельном пятне крыльев. Летун поднялся к солнцу, вынудив меня прикрыть глаза рукой. На миг показалось, что он собирается повернуть и улететь обратно.

— Кто в нём?

— Кто-то из научного совета. Больше Джиндабайн ничего не сказала.

Видимо, пилот принял решение, потому что аппарат опустил нос и полетел к посадочной палубе. Он приземлился. Из кабины в передней части летательного аппарата, похожей на жемчужину, появился человек, который сходил спиной к нам и держался за поручни. Когда он повернулся, то оказался мужчиной, одетым в чёрный костюм с воротником и манжетами, отделанными мехом. На костюме было много карманов, ремешков и трубок. Он был в очках, под лицом висела тяжёлая маска для дыхания, похожая на морду животного, которая соединялась толстыми, ребристыми воздуховодам с трубками на костюме. Он подошёл к нам нетерпеливо и немного ковыляя.

— Я Портулак, — сказала моя подруга. — Это Лихнис, мой собрат. Спасибо, что помогаете нам.

— Мне приказали помогать вам. Моего мнения не спрашивали.
У него был мех такого же медового цвета, как у магистрата Джиндабайн, но в мелкую белую крапинку; возможно, это были признаки возраста, стресса или какой-то генетической неоднородности его пигментации.

— А вы одобряете? — спросил я.

— Однозначно нет. Если бы от меня что-то зависело, вас бы даже не пустили в нашу атмосферу.

— По-моему, это уже чересчур, — сказал я.

— Я изучал Дух всю свою сознательную жизнь, шаттерлинг. Я никогда не видел его таким возбуждённым и непредсказуемым, как тогда, когда ваши корабли начали останавливаться возле нашей планеты. Вы ему не нужны. Ему будет лучше, если вы улетите. Того же, как ни странно, хочу я.

— Приятно узнать, как нам здесь рады, — сказал я.

— Ничего личного.

— Конечно, конечно. А как вас величать?

— Зовите меня господин Джинкс.

— Мы сожалеем, что доставили вам столько беспокойства, — сказала Портулак. — Мы делаем это для нашего друга. Он болен, и мы думаем, что он хотел встретиться с Духом. Вышло так, что это были его последние слова перед тем, как мы потеряли с ним контакт. Вы должны понять, почему мы хотим исполнить его просьбу.

Если господин Джинкс и смягчился, единственным знаком этого было то, что он прочистил горло. Впрочем, это могло означать более сильное раздражение.
— Мы уже опаздываем, — сказал он, несмотря на то, что мы прибыли точно в назначенное время. — Сейчас я предпочёл бы находиться на безопасном расстоянии от наблюдательной башни. Всё из-за вашей медлительности. Чёрт с ней, уже ничего не поделаешь. Вы готовы лететь за мной?

Я кивнул головой в сторону висящего флайера.
— С нами наш друг. Вы хотите посмотреть на него?

— Моё мнение о нём ни на что не повлияет.

— Я просто подумал…

— Вероятность, что вы преуспеете, незначительна. Намного меньше вероятности, что вы получите ранения или умрёте, которая просто замечательна. — Господин Джинкс отвернулся и заковылял к своему аппарату. — Следуйте за мной, держитесь на безопасном расстоянии от меня и <emphasis>не отклоняйтесь</emphasis> от моего курса, — бросил он через плечо.

Мы вернулись во флайер.

— Добрая душа. Так хорошо знать, что он полностью на нашей стороне и поддерживает наше дело.

— На его месте я бы, наверное, тоже чувствовала раздражение, — сказала Портулак, карабкаясь к одному из двух сидений, обращённых лицом вперёд. — Он получил безусловный приказ от начальника делать то, что мы сказали. Нечего удивляться, что он чувствует себя немного оскорблённым.

— Немного.

Джинкс взмыл в воздух через несколько секунд. Он развернул свой летательный аппарат и рванул вперёд, петляя из стороны в сторону, чтобы протиснуться между плотно торчащими башнями Имира. Портулак приказала флайеру следовать за ним, и ускорение вжало меня в кресло прежде, чем включился нейтрализатор. Наша розовая машина не имела фонаря над обтекателями перед двумя передними сиденьями. Несколько секунд нам в лицо бил ветер, пока флайер не создал вокруг себя аэродинамическое поле. Внезапно наступила тишина и покой, словно мы сидели в аэростате.

— Если подумать, наверное, всё это глупость, — сказала Портулак. — Как если бросить сломанные часы в смерч и надеяться, что они чудесным образом починятся.

— Только смерч никогда не бывает живым. А Дух Воздуха сначала был живым и разумным, как мы знаем. Чего мы не знаем, так это того, сколько разума в нём осталось за эти годы. — Я обернулся, чтобы проверить, что Геспер хорошо закреплён в заднем отделении. — Он для нас не часы. Мы делаем это не потому, что хотим починить поломанную вещь. Мы делаем это потому, что он был нашим другом и пожертвовал собой ради нас.

— И это оправдывает то, что мы пытаемся сделать невозможное?

— Я бы не сказал, что это невозможно. Просто маловероятно. Вспомни, что раньше Дух уже совершал подобное.

— Но не с людьми-машинами.

— Только потому что их здесь не было.

— Для этого должна быть причина. Может быть, они слишком чувствительные, или имиряне их не пускали.

— Или что-то в здешних местах их отпугивает, — сказал я. — Более древний машинный интеллект. Они считают нас примитивными, как игра в крестики-нолики. Возможно, они видят нас насквозь. Но как они будут вести себя перед подлинно сложным, подлинно непостижимым существом? Я думаю, они будут чувствовать то же, что мы почувствуем, когда нам придётся переночевать в доме с привидениями. — Я улыбнулся. — Получается, сейчас я уговариваю тебя. Припоминаю, что ты предложила эту операцию, а не я.

— Иногда меня терзают сомнения.

— Не надо этого. Мы поступаем правильно. Не обращай внимания на то, что по этому поводу думает Джиндабайн или Джинкс.

Флайер нашей линии в любых условиях быстрее орнитоптера, даже с тяжёлым грузом, и вскоре мы догнали летательный аппарат господина Джинкса. Портулак могла пристроиться сбоку, но она летела в хвосте его аппарата, как он приказал нам. Через десять минут чёрные колонны, на которых стоял Имир, начали погружаться за восточный горизонт, и через двадцать виднелись только верхушки самых высоких строений. Под нами белые дюны отбрасывали тени, образующие лабиринт настолько же извилистый и запутанный, как кора человеческого мозга.

Наблюдательную башню было видно из кабинета магистрата, но до сих пор я не представлял её настоящей величины. Из дюн шёл вверх матовый белый стержень, на вершине которого стояла плоская наблюдательная платформа, прикреплённая к стержню филигранными подпорками. Джинкс поднялся выше, и мы повторили его манёвр, пока оба аппарата не оказались на уровне платформы. Это была тарелка диаметром приблизительно двести метров. Посреди неё стояло здание без окон, с наклонными стенами. Джинкс сел первым возле здания. Портулак посадила флайер, и мы вышли. Джинкс вылезал из имирского летательного аппарата.

— Вытаскивайте его скорее. Видите вон то пятно на горизонте слева от солнца?

— Которое похоже на грозовое облако или стаю птиц? — спросила Портулак.

— Это Дух Воздуха. Он ближе, чем я ожидал. Должно быть, он быстро двигался с момента, когда мы в последний раз получили его местонахождение. Надо торопиться: вероятно, он уже знает о том, что мы на платформе.

Казалось, что он очень далеко. Привычка говорила, что об этом погодном явлении не стоило беспокоиться до завтра.

— Он приближается? — спросила Портулак.

— Возможно да, возможно нет. Но нам известно, что если он в пределах видимости, то захочет приблизиться.

Мы захватили тело Геспера погрузчиками. Я сжал U-образную ручку ближайшего и поднял тело. Инерция отдавалась в руки с полной силой, но веса я не чувствовал. Я толкал золотой слиток в сторону, пока не вывел из флайера.
— Где лучше всего его поставить?

— Как можно дальше от убежища, — сказал Джинкс. — Возле западного края есть небольшой постамент. Иногда мы оставляем там образцы.

Я не заметил постамент во время полёта, потому что он находился за убежищем. Я зашагал к нему медленно, но твёрдо, толкая Геспера перед собой одной рукой. Постамент, о котором сказал имирянин, был всего лишь поднятым ровным участком пола. Я затормозил Геспера над ним и опустил леватор.

— Открепите леватор, — сказал Джинкс. — Если вы хотите принести подношение Духу, нужно свести к минимуму все посторонние детали.

— Это не совсем подношение, — возразила Портулак.

— Это решать Духу, а не вам.

Я кивнул и отсоединил погрузчики, затем сцепил их, чтобы толкать их обратно вместе.

— Так пойдёт? — спросил я и отступил назад, чтобы осмотреть фигуру, которую оставил на постаменте. Геспер лежал расплавленной частью от меня. Я видел его гуманоидную форму: красивое и безмятежное лицо, неподвижно глядящее на меня, торс, правые руку и ногу, свободные от налипшей массы. Огоньки до сих пор танцевали в окошках его черепа, но раньше они не были такими тусклыми и двигались быстрее.

— Мне кажется, он приближается, — сказала Портулак, глядя вдаль на необычное тёмное облако.

— Правильно, — сказал Джинкс. — Если он решает посетить это место, то прилетает за тридцать минут. — Он быстро зашагал к своему летательному аппарату. — Надо улетать. Вы сделали всё, что следует.

— Мы хотим остаться здесь, — сказала Портулак. Она мельком взглянула на меня. — По крайней мене, я собираюсь остаться.

— Я не советую действовать таким образом.

— Если мы улетим, Дух подумает, что Геспер — это подношение, как вы сказали. Но он же не откормленный телёнок, которого мы приносим в жертву, чтобы вызвать дождь. Мы хотим, чтобы Дух его исцелил, чтобы Дух понял, что он наш друг.

— Вы не добьётесь этого тем, что останетесь.

— Но не возможно показать это другим способом, — сказала Портулак. — Я всё продумала, господин Джинкс. Если я буду рисковать, то Дух поймёт, что Геспер для нас не просто ненужная груда металла, а личность, друг.

— Вы переоцениваете склонность Духа к рациональному мышлению.

— Я хочу попробовать.

— Я тоже, — добавил я.

— Тебе не обязательно оставаться, Лихнис.

— Тебе тоже.
Честно говоря, я не был так уверен, как Портулак. Я чувствовал себя неуютно, и от той штуки на горизонте у меня тряслись поджилки. Но я не мог оставить Портулак одну здесь.

— Мы самостоятельно вернёмся в Имир, — сказала Портулак.

— Без флайера?

— Так вот же он, — показала она.

— Нельзя оставлять его здесь. Дух уничтожит его. Он не любит другие машины, даже очень простые. Если вы ещё будете здесь, когда Дух уйдёт, вы сможете вызвать флайер.

— А леваторы? — спросил я.

— Отошлите их тоже. Желательно избавиться от всех машин, которые с вами.

— У меня в голове есть устройства для связи с моим космическим кораблём, — сказала Портулак.

— Было бы разумнее сказать об этом раньше.

— Я о них не подумала.

— Сейчас ничего не поделаешь. Молитесь, чтобы Дух не обратил внимания на них. — Джинкс тревожно смотрел на колышущуюся массу на горизонте. — Если устройства в вашей голове будут молчать, вы останетесь целой.

Портулак на мгновение закрыла глаза.
— Только что я приказала «Серебряным крыльям» выключить связь.

Я подошёл к флайеру, сложил погрузчики в заднее отделение, потом перегнулся на сиденье пилота и приказал улететь подальше до утра. Из-за этого нам придётся провести ночь в убежище, но это беспокоило меня меньше всего.

Джинкс задержался возле своего летательного аппарата, держась за поручни по сторонам от двери.
— Вы твёрдо решили действовать таким образом? Ещё не поздно отказаться. Когда я улечу, вы сможете полагаться только на себя. С этой башни не возможно выбраться, если не считать прыжка вниз. Я сомневаюсь, что какая-то ваша машина успеет прийти к вам на помощь.

— Мы готовы, — проговорила Портулак.

— Вынужден признаться, что мне интересны последствия. Какой-то внутренний голос даже предлагает остаться с вами, чтобы наблюдать спектакль из первого ряда.

— Вы будете наблюдать за нами?

— На расстоянии. Записывающие устройства не выдерживают встречи с Духом. На платформу наведены телескопы, но, когда здесь Дух, в них мало что видно.

— Вы можете остаться, — предложил я.

— Другой внутренний голос, более благоразумный, отвергает эту мысль.

Ветер хлестнул меня по щекам без всякого предупреждения. Джинкс ухмыльнулся, глядя на моё изумлённое лицо.
— Вы его почувствовали, не правда ли, шаттерлинг? Микроклимат меняется. Дух приносит с собой собственную погоду. Пора мне улетать.

— Счастливого пути, — сказал я. — С нами всё будет хорошо. Мы всё расскажем завтра утром.

Джинкс наконец смягчился. Наверное, он поверил нашим доводам, что у нас нет другого выхода, кроме как помогать нашему другу до конца.
— Я желаю вам удачи. Я полагаю, что вы заблуждаетесь, но не сказал бы, что вам не хватает смелости.

С этими словами Джинкс забрался в свой аппарат и умчался вдаль в блеске вибрирующих механических крыльев. Флайер поднялся с платформы и направился примерно в том же направлении, назад в город, где он будет ждать рассвета. Мы с Портулак стояли рядом и смотрели, как уменьшаются два пятнышка, пока могли различать их на фоне неба.

Ветер усилился и резал глаза, как бритва. Я заслонил их рукой и продолжал смотреть через промежутки между пальцами. Солнце садилось, и его заволакивала дымная, клубящаяся масса тёмно-фиолетового цвета. Её струи вздымались и свивались. Мы видели, что они состоят из мириад маленьких частиц. Я пытался оценить размер массы, но мне было не с чем сравнивать. Центральный участок Духа, тёмный пульсирующий сгусток в его сердце, где плотность воздушных машин была наибольшей, по ширине был не меньше наблюдательной платформы. Ещё раньше я начал чувствовать трепет, такой, какой бывает от предвкушения опасного, но великого предприятия, например, восхождения на гору или создания величественного произведения искусства. Теперь этот трепет обострился до благоговейного животного страха. Он приказывал мне бежать, спрятаться от летящего ко мне монстра, и мне понадобилось собрать своё мужество до последней капли, чтобы устоять на месте.

Я думал о том, что говорили астротека и имиряне. Дух Воздуха был человеком, мужчиной, в забытую эпоху Золотого Часа. Звали его, кажется, Абрахам Вальмик. Он имел несметное богатство и прожил необычно долго. Несмотря на это, он хотел получить от вселенной ещё больше, чем она уже дала ему. К тому времени Абигайль и другие основатели линий разделили себя на шаттерлингов, выбрав такой путь к бессмертию, и начали погоню за знаниями в пустой галактике. Возможно, другая группа людей, выбрав иной путь, уже тогда начала длинную цепочку изменений, которая превратит их в кураторов Бдительности. Вальмику казалось, что ни шаттерлинги, ни замедление времени, ни биологическая трансформация не дают достаточных гарантий. Он захотел превратиться в машину, чтобы его интеллект был встроен в объект, который настолько не поддаётся разрушению, насколько это позволяют законы физики. Нейрон за нейроном, он заменил свой мозг на механизмы. Поскольку процесс был постепенным — как непрерывная перестройка города, а не внезапный снос и замена — этот человек не чувствовал изменений в своём интеллекте после замены какого-то одного нейрона. Но всё равно его необычность мешала его знакомым всё больше по мере того, как его разум трансформировался в жужжащую сеть искусственных нейронов.

Когда процесс был окончен, он выбросил своё старое тело, так как оно стало ненужным. Он мог управлять органической нервной системой, если того требовали обстоятельства, но необходимость возникала редко. Он предпочитал жить в абстрактном мире симулированных впечатлений, только изредка утруждая себя общением с людьми, которых он оставил во внешнем мире. Они ему наскучили: его раздражала предсказуемость их мышления, как будто их разумы ездили по трамвайным рельсам. Он чувствовал себя другим, как рыба, которая выпрыгнула на сушу и обнаружила, что может дышать, пока остальные всё ещё сидят в океане. С этого момента у него не осталось ничего общего с ними.

Сотни лет искусственный разум Вальмика имел постоянную архитектуру и постоянно находился в одном месте. В Золотом Часе и за пределами цивилизации были разбросаны его копии, но они должны были активироваться только в случае, если первичный разум будет повреждён или сломается. Со временем он увеличивал свою сложность, добавлял всё больше и больше искусственных нейронов, пока они не превысили числом клетки его первоначального мозга во много сотен раз. К тому времени он настолько сильно удалился от людей, что полезными партнёрами могли быть только такие же продвинутые разумы. Но и они недолго успевали за его развитием. Они были слишком осторожными, не желали отбросить последние остатки архитектуры человеческого мозга. Они были приверженцами древних, освящённых временем схем соединения сенсорных и когнитивных модулей. Структура человеческого мозга эволюционировала благодаря случайным находкам, и каждый новый отдел ложился поверх старого. Человеческий мозг был устроен, как дом, где я родилась: некоторые коридоры и лестницы никуда не ведут; заброшенные комнаты и залы нельзя расширить, потому что мешают другие; трубопровод, сложность которого поражает воображение, но излишня, потому что проводку делали поверх существующего переплетения ржавых труб. У других разумов не хватало смелости выбросить на свалку запутанное и громоздкое наследство.

У него хватило. Он был смелее, упрямее и меньше боялся потерять себя.

Он поставил себе цель переделать себя с нуля, реорганизовать базовую архитектуру своего разума до основания. Не оставить ни один участок мозга без обследования. Изгибы спрямить, модули переместить или вообще удалить. В течение этого процесса сознание будет сохраняться. В моменты радикальных фаз перестройки оно будет слабеть, но полностью не исчезнет. Этот процесс нужно тщательно спланировать, потому что подобно хирургу, пьяному от собственного анестетика, он не сможет соображать достаточно ясно, чтобы вмешаться, если что-то пойдёт не так. Необходимо учесть все возможные затруднения.

Однако, всё прошло гладко. Он просто стал более необычным, обширным и быстрым. Старое поместье превратилось в рационально организованное здание. Он был новым и эффективным. Мысли проносились в его голове с ослепительной ясностью. Он посмотрел на то, что сделал с собой, и увидел, что это хорошо. Ещё он увидел, что навсегда оставил своих компаньонов позади. Процесс усовершенствования и наладки его архитектуры шёл не прекращаясь. Даже если бы другие передумали и попытались повторить его шаг, они бы не смогли его догнать. Он стал уникальным существом, подобного которому не существовало, возможно, со времён приоров.

Но Вальмик не остановился. Хотя он стал лучше — в неисчислимое количество раз — он по-прежнему был привязан к одному месту, заключён в процессоре одной машины. Эта машина, если учесть источник питания, внешние слои и броню, имела размер небольшого астероида. В ту эпоху, когда до открытия тривиальных секретов пространства-времени, импульса и инерции оставалось ещё далеко, двигаться было нелегко. Он был вынужден охлаждать себя, испаряя кометы. Он стал подобен богу в ментальных процессах, но был угнетающе, унизительно зависим от механизмов и людей. Если бы поток комет прекратился, его бы поджарила его собственная гениальность. Чтобы уничтожить машину, где обитало его сознание, достаточно было одного прицельного выстрела.

Это его не очень устраивало.

Он проделал над собой новую модификацию, которая отодвинула его от человека ещё дальше. Впрочем, какая разница, если к тому моменту человечество было так же далеко, как земля на горизонте? Он не стал бы горевать, если бы оно вообще исчезло из вида. Он позволил каждому из десятков триллионов нейронов, которые составляли его мозг, превратиться в отдельную машину, которая была способна защищать себя. В те далёкие дни ему всё ещё были нужны топливо и сырьё (он ещё не научился элементарному способу извлечения этих питательных веществ из вакуума), но машины были достаточно умными и гибкими, чтобы искать себе ресурсы. Они держали связь с помощью светового излучения. Он стал разумным облаком, занял ещё больше пространства. Вообще-то, это облако могло расширяться до любых размеров — как он пожелает. Он мог без проблем обернуть собой планету. При этом он расплачивался только замедлением ментальных процессов, так как задержка светового сигнала между его компонентами вырастала от микросекунд до долей секунд. Поскольку во вселенной не было ни единого существа, кроме него самого, с которым он желал бы общаться, это не было насущной проблемой. Он мог распылить себя по солнечной системе или дальше.

Через много лет после того, как Золотой Час стал историей, и после того, как шаттерлинги собрались на третий слёт — эти первые три цикла продолжались всего семь тысяч лет, так как Абигайль не видела смысла исследовать галактику за фронтом колонизации — Вальмик поселился в облаке Оорта, состоящем из комет, которые вращались вокруг Солнца на расстоянии в сотни тысяч раз больше, чем Старое Место. После этого даже простейшие мысли занимали месяцы планетарного времени. Планеты вращались внутри него, как шестерни слишком туго заведённых часов.

Несмотря на огромное увеличение размера, Вальмик стал незаметным. Поскольку он не принимал участия в делах людей, люди в конце концов забыли о нём. Ходили рассказы, что облако Оорта пронизано передачами данных ниоткуда, но их слушали не более серьёзно, чем другие байки. Когда космопроходцы находили один из его элементов, они обычно думали, что это космический мусор, брошенный на заре покорения космоса. В любом случае, он жертвовал этим элементом. Ни одна человеческая организация не могла нанести ему вреда или хотя бы побеспокоить. Даже растущее могущество линий его не волновало.

Однако, его волновало будущее Солнца. Из-за того, что его сознание работало медленно, конец главной последовательности жизни Солнца ожидался через несколько тысяч субъективных лет — неприемлемо малый для него срок. Возможно, в отдалённом будущем с этим справятся, когда линии или другая человеческая цивилизация научится рудиментарным приёмам продления жизни звёзд. Но на это он не мог полагаться, а готовиться следовало немедленно, пока у него было время обдумать варианты.

Разумное облако решило направиться к другим звёздам. Вместо того, чтобы сконцентрировать свои элементы в формацию и запустить к другой звезде, как флотилию кораблей, но намного больше числом, он начал расширять себя, посылая нейронные элементы во все стороны. Прошли десятки тысяч лет, пока хотя бы один элемент достиг другого солнца, так как элементы двигались намного медленнее кораблей, принадлежащих линиям. Он стал ещё более разрежённым, поэтому его мыслительные процессы замедлились ещё на порядки. Он охватывал десятки звёзд, и самые быстрые мысли съедали десятки лет планетарного времени. С другой стороны, он уже не зависел от одной солнечной системы.

Информация астротек о дальнейших событиях была обрывочной и противоречивой. Неясно, что случилось с ним за следующие несколько миллионов лет. Одна линия рассуждений говорила, что он увеличился настолько, что опоясал гигантскую часть галактики на тысячи световых лет. В это время линии отсчитывали седьмой, восьмой и девятый слёты в зависимости от того, когда они начали. Золотой Час стал искоркой в истории, как пятнышко света, на которое смотрят через неправильный конец телескопа. Внутри разумного облака возводились империи, которые не знали о его существовании. Но следствием такого расширения было то, что его сознание практически остановилось. Простейшая мысль требовала тысячелетие.

Другая линия рассуждений говорила, что его размер не превышал нескольких десятков световых лет. Достигнув размера порядочной туманности и проведя в этом состоянии несколько сотен тысяч лет, он решил, что этого достаточно и что он готов снова вступить в контакт с человеческой цивилизацией, даже если этот контакт будет происходить на его собственных, довольно отстранённых условиях, даже если ради этого контакта ему придётся уменьшиться до размеров планеты. Это было не так уж трудно, так как за время своего расширения он хорошо научился защищать себя. Он больше не нуждался в источниках энергии. Он наблюдал за ранними галактическими войнами протолюдей и знал, какие повреждения способно причинить их оружие. Если он примет предосторожности и будет гибким, ему не о чём беспокоиться.

Астротеки сходились в том, что через пять с половиной миллионов лет этот человек стал Духом Воздуха, Фракто-Коагуляцией. Он находился на Невме большую часть этого времени, так как каждый задокументированный этап истории планеты упоминал о нём в той или иной форме. Иногда он выступал почти мифической фигурой, ускользающей от любопытных, прятался столетиями перед тем, как мимолётно явиться перед ошеломлёнными очевидцами, которые не могли поверить глазам. В другие эпохи он присутствовал в атмосфере неизменно, как метастабильный шторм на газовом гиганте. Он дичился одних цивилизаций, уничтожал другие и терпел третьи. Когда планы скейперов провалились, он сохранял атмосферу Невмы в таком состоянии, что ей можно было дышать. Это благодеяние не стоило ему ничего. Когда Вальмик был человеком, ему бы доставило больше хлопот не наступить на муравья.

Так говорили теории. Не знаю, насколько следовало им верить, но эта версия казалась мне по крайней мере правдоподобной. Если Дух не происходил от машин — а то, что машинный разум не существовал до машинного народа, считалось аксиомой — то он мог происходить только от человека или группы людей. Абигайль Горечавка провела над собой отважный, оригинальный эксперимент — как и основатели других линий. Даже в то время были публицисты, которые заявляли, что её план чудовищен и бесчеловечен. Конечно, она пропустила их слова мимо ушей. Благодаря этому я существую. Было бы самонадеянно думать, что не существовало другого человека, который был способен смотреть настолько же далеко в будущее, имел такую же решительность путешествовать за границы заселённой вселенной.

Дух приближался, пока не занял половину неба, и я заметил, что его части имеют разные формы и размеры. Большинство из них были не больше насекомых, а более солидные объекты хлопали крыльями, как летучие мыши или птицы, но выделялись механичностью: острые, как мечи, крылья присоединялись к округлым телам с помощью сложных шарниров, на их безглазых телах мерцали пастельные вспышки света. С усилием я убедил себя, что эти объекты не результат машинной эволюции, не дальний родственник людей-машин, а разум, который родился человеком и приобрёл эту фантастическую облачную форму существования только благодаря накоплению небольших изменений за миллионы лет.

Тело Духа плясало и сплеталось в фигуры на манер трёхмерного калейдоскопа. Ветер дышал в ритме с движениями Духа. Он издавал сводящий с ума звон, частота которого менялась от инфразвука — его я скорее чувствовал, чем слышал — до высокого визга, который грозил взорвать мой череп. Портулак прижалась ко мне крепче, и я осознал, что очень редко в жизни я был настолько же напуган или был во власти сил, которые мне не подчинялись. Надежда, что мы можем помочь Гесперу, притащив его сюда, внезапно начала казаться нелепой и детской, как будто мы сделали ставку на то, что феи существуют. Но мы не собирались отступать. Удрать с платформы можно было только на флайере, который вернётся через несколько часов.

Дух переместился так, что платформа находилась под его центром. Теперь он не закрывал половину неба, а бурлил над нами, и под ним было чистое пространство во всех направлениях. В ревущем сердце этого феномена я различил лишь тёмный рой машин, летящих так близко друг к другу — несмотря на то, что они были независимы — что между ними не проходил свет. Темноту прорезали только разноцветные вспышки, когда элементы передавали данные друг другу. Я почувствовал, что по коже хлещет дождь, хотя до прибытия Духа в воздухе не было ни капли влаги.

Потом он начал опускаться на нас. Инстинкты побуждали меня прижаться к полу, но я знал, что это бесполезно, и усилием воли заставил себя стоять. Я взглянул на здание, которое могло приютить нас. Видимо, наши мысли шли в унисон, потому что Портулак покачала головой. Мы решили показать нашу преданность Гесперу, а не прятаться за стенами, которые всё равно не могли нас защитить.

Портулак вытянула руку к постаменту. Ей удалось перекричать рёв:
— Подойдём туда. Покажем ему, зачем мы здесь.

Я понимал, что она была права. Держась друг за друга, мы пересекли платформу, пока не оказались всего в нескольких шагах от Геспера. Казалось, он следит за нами. Его глаза оставались неподвижными, но огоньки в черепе на несколько секунд задвигались быстрее, потом снова потускнели и успокоились. Теперь они казались более тёмными, чем когда мы положили его на постамент.

Дух спустился ещё ниже, и закрыл небо со всех сторон. Стало темно, как будто наступил вечер. Рёв стал почти невыносимым, и тёмное ядро висело над нами, как большой рот, приготовившийся сожрать нас. Из фиолетовой поверхности этой массы полезла воронка, видимо, чтобы изучить Геспера. Машины в ней кружились, как мусор, захваченный смерчем. Заострённый конец воронки свисал над Геспером, не касаясь его, приближался и отдёргивался несколько раз. Невозможно было не заметить, что Дух Воздуха чего-то сильно боится, несмотря на всю мощь. Я задумался, встречал ли он за свою жизнь существо, хотя бы похожее на Геспера. Возможно, сейчас в первый раз он столкнулся с кем-то, равным себе по сложности, но имеющим другую форму и другое происхождение.

Вырост подошёл к Гесперу совсем близко, и я на миг поверил, что мы победили, что Дух правильно воспримет и примет наше подношение. Это была ошибка. Кажется, в какой-то момент одна из летающих машин коснулась золотой кожи Геспера, но вырост отпрянул и скрылся в ядре так поспешно и испуганно, как будто дотронулся до огня, электрического провода или мучительного яда. Ядро стало ещё темнее и плотнее, и рёв, который и так был громким до невероятности, стал интенсивнее. Дождь бил режущими плетями, как будто воду выбрасывали эти яростно танцующие машины.

Эпицентр облака ушёл от постамента и остановился прямо над нами. Похоже, Дух полностью потерял интерес к Гесперу.

— Что-то не так.

— Сейчас ничего нельзя сделать, — ответила Портулак, словно я просил меня успокоить.

Хлопающая крыльями свора спускалась, чтобы изучить нас. Пространство вокруг нас наполнял лязг, как от множества ножниц, но я не видел, чтобы хоть одна машина упала или хотя бы заметно покалечилась. Время от времени какая-нибудь машина зависала перед мной, вперяя в меня яркие лучи, которые, очевидно, служили и органами чувств, и средствами коммуникации. Иногда по моей коже черкал холодный металл, и я каждый раз отдёргивался, хотя из всех сил старался стоять спокойно. После одного такого столкновения я провёл рукой по щеке и увидел на пальцах кровь, но рана не болела и скоро перестала кровоточить. Портулак тоже задело: царапины были на шее сбоку и на руке сзади. Казалось, она их не чувствует. Я сомневаюсь, что Дух хотел покалечить нас. Скорее всего, он координировал действия индивидуальных элементов хуже, чем облака в целом.

Потом случилось нечто непредвиденное, о чём Джинкс не сказал. Я увидел, что машин вокруг меня стало намного больше, так что их тела почти совсем скрыли от меня Портулак. Их трепещущий рой обволок меня, и внезапно я взлетел в воздух вместе с машинами, которые поддерживали мои конечности. Я звал Портулак, но она не услышала за шумом, который издавал Дух. Копошащаяся тёмная масса создавала впечатление, что мы летим, но я не знал, так ли это. Кажется, я упал на спину — но к тому моменту я перестал понимать, где верх, где низ. Я беспомощно болтался в воздухе, и машины так хорошо меня держали, как будто я спал и мной постепенно овладевал паралич.

Через мгновение пространство вокруг меня очистилось, и я увидел серебристый песок под ногами. Меня вынесли за край платформы. Я редко ощущал острую боязнь высоты, так как обычно меня защищала сопутствующая техника: одежда, роботы-помощники, мебель. Сейчас этот страх ударил со всей силой, словно хотел отплатить за всё то время, когда я ускользал от него. Сейчас ни «Дальянс» не мог помочь мне, ни «Серебряные крылья утра» не могли помочь Портулак. Моя одежда была из простой ткани, которая не умела даже выделять лекарства, если меня ранит.

Впрочем, после падения с такой высоты не отделаешься порезами. «Вот так истирается линия», — сказал я про себя. Ты рискуешь в очередной раз, воображая, что множество прошлых удач каким-то образом дали тебе иммунитет против беды, а на самом деле тебе просто очень везло <emphasis>до сих пор</emphasis>.

По-видимому, я падал не больше секунды после того, как машины бросили меня, но казалось, что прошла целая жизнь. У меня хватило времени обдумать множество вещей, среди которых не последнее место занимали неприятные обстоятельства моего неизбежного конца. Я пришёл к твёрдому убеждению, что тела не останется — по крайней мере, залитого кровью и с раздробленными от падения костями. С такой высоты эти дюны размозжат меня, как пресс. Я спрашивал себя, падает ли Портулак, увидит ли кто-то из нас другого до встречи с землёй. Я думал, что машины, возможно, пощадили её, и мысль, что она им понравилась больше, на мгновение сжала горло обидой.

Потом падение прекратилось. Прилетели машины и сгрудились подо мной, затормозив полёт. Тёмная масса окружила меня во второй раз, и у меня появилось головокружительное ощущение, что я лечу вверх с чудовищной скоростью… Потом машины отпустили меня, вокруг прояснилось, и я находился в сотнях метров над платформой и летел к ней.

И снова машины спасли меня.

Я понял, что Дух играет со мной, швыряет в стороны — так кот мучит раненую птицу. Должно быть, с Портулак происходило то же самое, хотя мне не давали её увидеть. Не могу сказать, что я смирился с судьбой, но, поскольку мою смерть, очевидно, отложили на время, я и правда немного успокоился и мои мысли перестали нестись вскачь.

Не могу вспомнить, как долго Дух играл: может быть, десятки секунд, а может быть, это заняло несколько минут. В этой чёрной кипящей лаве оценивать время стало так же трудно, как положение и скорость.

Но в конце концов это кончилось, и меня довольно бесцеремонно бросили обратно на платформу. Удар был настолько сильным, что перехватило дыхание, но, к счастью, ничего не сломалось. Распластавшись на белой поверхности, я ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Не раньше чем через минуту я задумался о том, что надо бы встать. Когда я встал, сердце колотилось и я тяжело дышал. В воздухе, как и прежде, бешено носились машины, но они уже не приближались ко мне ближе, чем на несколько метров.

— Портулак, — слабо позвал я, потом собрал силы и прокричал её имя второй раз.

— Лихнис, — отозвалась она, — я здесь!

Она стояла в десяти шагах, но я видел её урывками, когда в завесе из машин появлялись просветы. Я захромал к ней, и колено болело, потому что я ушиб его при падении; она шла покачиваясь ко мне, вытянув руки, как сомнамбула. Мы обнялись и начали осматривать друг друга в поисках ран. Это суровое испытание не причинило нам вреда, кроме царапин и ушибов под одеждой.

— Долбаный… — начал было я.

Портулак приложила палец к губам.
— Он всё ещё рядом. Я почти уверена, что он понимает транс. Ты же не хочешь его оскорбить?

Я покорно кивнул, хотя с трудом сдерживал гнев. Я не чувствовал ненависти в этом существе, но всё же здесь действовал какой-то злой интеллект, как у бессердечного и вредного мальчишки, раздутый до злокачественного размера.

— Я уж думал, что мне капут, — сказал я.

— Я тоже. Удивляться нечему, ведь нас предупредили, что он иногда играет. Теперь я понимаю, почему Джинкс удрал так поспешно.

— Если так он играет, я бы не хотел видеть его агрессию.

— Нас бы размазало по дюнам. Но смотри, что-то происходит. — Она смотрела через моё плечо на какую-то вещь за моей спиной. Я осторожно повернулся назад и увидел, что шторм отступил от постамента так, что мы могли смутно видеть его.
— Дух забирает его, — благоговейно сказала Портулак.

Забыв о своих прежних страхах, Дух Воздуха плотно обхватил Геспера. Машины почти полностью покрыли его тело. Дух не просто исследовал Геспера, но разбирал его, поглощал, начав от задней стороны постамента, куда была обращена расплавленная часть, продвигаясь к гуманоидной части, которая, как нам казалось, осознавала наше присутствие. Там, где прошла волна дезинтеграции, ничего не осталось. Золотые детали сверкали во вращающейся воронке, которая высасывала Геспера в небо.

— Надеюсь, мы поступили правильно, — сказал я, наблюдая за этим явлением с чувством, лежащим между страхом и радостным возбуждением. — Он уничтожает его или забирает, чтобы улучшить?

— Возможно, он поглощает его материал или переваривает его воспоминания и личность. — Она сжала мою руку. — Мы больше ничего не могли сделать для него, Лихнис. Он был мёртв. Этот был его самый лучший и последний шанс.

Дальше говорить было не о чём. Мы смотрели, как облако машин вылизало постамент и последняя крошка золота улетела вверх по трубе, и сама труба втянулась в ревущий чёрный глаз. Дух висел над нами ещё несколько минут, и огоньки в его животе сверкали ещё чаще, как будто ему нужно было о многом подумать после того, как он съел Геспера. Потом без какого-либо предупреждения шум, ветер и хлещущий дождь прекратились, и Дух распылил свои элементы, так что мы увидели темнеющее небо цвета индиго в промежутках между ними. Потом он собрал их, несколько минут волнообразно двигался на одном месте и улетел к заходящему солнцу.

Мы с Портулак следили за ним, пока он не стал пятнышком далеко-далеко. Потом мы вошли в убежище и стали ждать утра.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/148857

Переводчики: beroal