Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 8_39

Его разбитый и окровавленный корабль приближался к нам. Поскольку сопротивление разрежённого межзвёздного пространства было ничтожным и псевдотяги у «Полуночной королевы» не было, она могла лететь только по инерции, но не ускоряться. Относительно практически всех физических объектов во вселенной она двигалась головокружительно быстро — до скорости света не хватало одной тысячной. Но сейчас «Дальянс» и другие корабли преследующего отряда летели немного быстрее. Повреждённому кораблю Ситовника оставалось только беспомощно дрейфовать, пока он не попадёт в радиус обстрела наших кораблей.

— Мы его убьём, — сказал Щавель, — без всяких «но» и «если». Даже не дадим этому гаду оправдаться, просто откроем огонь.

— Я первый в очереди, — сказал Горчица.
Он всё ещё переживал потерю «Стального бриза». Он считал, что Ситовник виноват не меньше, чем роботы. Ему нужно было сорвать злость.

Я понимал его. Но в моём воображении раз за разом возникала приятная картина, где я сжимаю руками глотку Ситовника. Я прикончу его красиво и медленно, перекрыв ему кислород на столько же времени, сколько падала Минуарция. Она знала, что умрёт и что никакая сила во вселенной не может предотвратить её смерть. Пусть Ситовник почувствует такую же обжигающе сухую неизбежность. Выстрел из гамма-пушки с большой дистанции не принесёт такого же удовольствия.

Но Буквица тихо возразил:
— Мы можем использовать его корабль. Возможно, нам удастся вытянуть что-то полезное из Ситовника. Но корабль нам точно пригодится.

— Он повреждён, — сказал я.

— Его можно починить. Можно починить что угодно, особенно если использовать ресурсы из наших кораблей. Из кораблей, уцелевших в засаде, «Полуночная королева» была самым быстрым, если не считать «Серебряные крылья». Разумеется, сейчас «Полуночная королева» вышла из гонки, но это не значит, что нельзя использовать её двигатель. Если мы сможем задержать и отремонтировать её или компоненты двигателя, то получим преимущество. Ни один из наших кораблей не сможет догнать «Серебряные крылья», если они включат ускорение. Только «Полуночная королева» может.

Как ни тяжело было это признавать, он был прав.
— Буквица говорит дело.

— Может быть, лучше проткнуть его гамма-пушкой и подобрать обломки? — невинно спросил Лабазник.

Буквица сделал вид, что не расслышал.
— Я перехвачу «Полуночную королеву» «Голубянкой прекрасной». Чтобы встретиться с ним, мне нужно немного изменить курс. Я один на борту своего корабля, поэтому не придётся подвергать опасности другие жизни.

— «Полуночная королева» не влезет в «Голубянку прекрасную», та слишком мала, — сказал я. — Обстоятельства таковы, что только «Дальянс» имеет достаточно большой трюм.

— У меня есть миноги. Они уравняют свою скорость с разбитым кораблём Ситовника и притащат его. О трюме подумаем позже.

— Я пойду с тобой, — сказал я.

— Ты не обязан, Лихнис. Будет лучше, если полезу я один.

— Нет, я иду, — сказал я и, пока он не придумал ещё одну отговорку, спросил: — Ты уже рассчитал курс перехвата?

— Да, но мне всё равно не нравится твоё решение, — ответил он неопределённо.

— Смирись. Ты сам знаешь, что разумнее взять «Дальянс». Честно говоря, я справлюсь без тебя.

— Полагаю, это патовая ситуация, — сказал Буквица и долго смотрел мне в глаза, ожидая, что я моргну, потом покачал головой от недовольства, бессилия, усталости или их сочетания. — Следуй за мной. «Ударный алмаз», «Метель» и «Хроматическая аберрация» продолжают преследовать. Мы присоединимся к ним, когда захватим корабль.

«Голубянка прекрасная» повернула резко, не столько проигнорировав, сколько забыв о мерах предосторожности при ускорении. Старый «Дальянс» не мог бы повторить этот манёвр, но после апгрейда Атешги он стал более гибким. С мостика я увидел, как остальные три корабля удалились и задержка сигнала увеличилась до трети секунды. «Голубянка прекрасная» снова повернула и легла на прежний курс, который проходил параллельно первоначальному. Самые точные измерения показывали, что она идёт на столкновение с неуправляемой «Полуночной королевой».

— Ты подозревал? — спросил меня Буквица, пока мы ждали, когда корабль окажется в зоне досягаемости миног. — Я говорю о Ситовнике. — Его голос был слегка дружелюбным и доверительным, как будто я наконец-то оправдал себя в его глазах.

— Ни на йоту, — ответил я его изображению.

— Я тоже. Я рассматриваю этот случай как свой провал, знаешь? Я думал, что держу палец на пульсе линии. Я и до засады думал, что знаю всех. Даже после того, как мы потеряли большу́ю часть линии, я полагал, что знаю каждого выжившего, как себя.

— Мы всегда подозревали, что среди нас предатель. После смерти Минуарции сомнений в этом практически не осталось. Может быть, тебя утешит, что я тоже никогда не представлял Ситовника в роли преступника, даже после дела с Угарит-Пантхом.

— Я думал, что это твоя оплошность, а не его.

— Пожалуй, я заварил кашу, но она дала Ситовнику удобную возможность подтолкнуть посла к обрыву. Он показал ему запись о Согласии в УА, которая гласила совершенно определённо, что цивилизация посла вымерла.

— Это могло быть чистосердечной ошибкой… — начал Буквица. — Если подумать, наверное, нет.

— Ничего чистосердечного. Ситовник был не первым шаттерлингом, у которого Угарит-Пантх пытался выудить информацию после моей оплошности. Но только Ситовнику пришла в голову идея показать послу УА, а не астротеку. Посол сказал мне, что он придумал спросить об УА до того, как имел беседу с Ситовником, но мне кажется, что посол позволил себе маленькую манипуляцию.

— Ситовник упомянул УА или подстроил так, чтобы это сделал другой шаттерлинг в присутствии посла?

— Он добился своего. Он сообщил послу о его родной цивилизации, выйдя сухим из воды. В лучшем случае никто бы не узнал, кто всё подстроил, в худшем мы бы подумали, что он совершил обычную ошибку. Угарит-Пантх пришёл ко мне, Буквица, и рассказал обо всём. Я мог бы дать делу ход, но решил защитить Ситовника. Мне стало жаль этого мерзавца, я представлял себя на его месте. В это время он надеялся, точнее, рассчитывал, что посол расстроится настолько, что активирует своё устройство для самоубийства на Имире. Эффективный способ расправиться с остатками линии Горечавки.

— Тогда бы он тоже умер, — сказал Буквица.

— Не обязательно. Он мог легко устроить своё отсутствие на планете, если бы заподозрил, что посол решил взорваться. В действительности, он так и сделал. В день после похорон Минуарции Ситовник добился назначения в патруль, как и планировал. Должно быть, он надеялся, что посол уничтожит большинство наших. После этого он смог бы подобрать выживших из космоса.

— Но он не знал о планах Каденции и Каскада.

— Да, они захватили всех нас врасплох. Скорее всего, он надеялся, что они погибнут со всеми. В крайнем случае, он будет занимать выгодную позицию для преследования на быстром корабле, находящемся в космосе.

— Мы должны были это понять.

— Но мы не поняли, поэтому нет смысла грызть себя. Может быть, если бы я понял намёк Минуарции раньше…

— Не начинай. Достаточно, что меня мучит совесть. Мы люди, Лихнис. К этому всё сводится. В трудной ситуации оказывается, что мы считали себя умнее, чем были на самом деле. Точка. Это напишут на могильной плите нашего вида.

— Если мы вообще кого-то будем интересовать.

Буквица открыл рот, чтобы ответить, но тут что-то отвлекло его. Я услышал звонок.
— Началось, Лихнис. Я выпускаю миног.

Я смотрел, как из жирного зелёного туловища «Голубянки прекрасной» выходят яркие точки и разлетаются чёрточками света с большим отрицательным ускорением, чтобы затормозиться относительно корабля Ситовника. Я тоже выбросил двадцать собственных миног и послал им на помощь. У «Дальянса» было предостаточно времени, чтобы восполнить потери, которые он понёс в системе слёта, когда был атакован.

Нам не было нужды давать прямые приказы миногам; они могли совершенно самостоятельно справиться с задачей прилепиться к кораблю, стабилизировать его, насколько возможно, и притащить обратно в ускоренную систему отсчёта «Дальянса» и «Голубянки прекрасной». От нас с Буквицей требовалось только наблюдать за процессом с нервным нетерпением. Мы понимали, что постепенно отстаём от преследующего отряда и что нам придётся откусить ещё больше от резерва безопасности, чтобы догнать его.

— Мы должны держать его на безопасном расстоянии, — сказал я, — пока не убедимся, что он мёртв и не настроил свой корабль так, чтобы тот взорвался и угробил нас.

— Мне показалось, что ты очень хочешь подержать его за горло.

— Это было так заметно?

Через несколько секунд звонок возвестил, что миноги подошли к «Полуночной королеве» и прикрепились к её корпусу, не встретив сопротивления. Мы с Буквицей осматривали повреждённый корабль и пришли к выводу, что Ситовник вряд ли пережил нападение, если не находился в забытьи. Обширные участки корпуса были сорваны, обнажая переплетённые уязвимые внутренности.

— Возможно, стоит бросить его здесь, — сказал Буквица, когда перед нашими глазами проплывал вид искорёженного корабля. — Вряд ли там есть, что спасать.

— Очень может быть, что ядро двигателя имеет небольшой размер и хорошую броню, — заметил я, хотя он это знал. — Я не хочу возвращаться с пустыми руками, если уже добрался до него.
Миноги начали подтягивать корабль Ситовника к нашим кораблям. Я барабанил пальцами, и моё сердце колотилось, как бешеное.
— Надо послать зонд на борт.

— Нет времени, голубчик. Ситовник мог спрятаться в миллионе мест. Понадобятся недели, чтобы проверить все норы и щели.

Он был прав. Просто мне не хотелось думать об альтернативе физическому обыску.

— Это может быть уловкой.

— Вот почему тебе было бы лучше остаться с другими.
Но в его голосе не было злобы. Если что и было, то благодарность за то, что я составил ему компанию.
— Я собираюсь подвести «Голубянку прекрасную» ближе. Я буду готов к атаке, но не буду включать барьер до последнего момента. Таким образом мы хотя бы выясним.

— Не нравится мне это.

— Это не имеет значения. Главное, что ты не должен стоять на месте, если дела пойдут плохо. Если я не смогу защитить себя, ты не поможешь. Вернись как можно быстрее к другим кораблям, и подумайте, что вы можете сделать вместе. Может быть, так вы поможете мне. Что бы ни было, хотя бы один корабль должен уцелеть, чтобы преследовать «Серебряные крылья». Это приказ.

— Договорились. После того, как Ситовник атаковал «Серебряные крылья», Портулак не выходила на связь, но…

— Она жива. Даже не смей в этом сомневаться.

Буквица позволил миногам подтянуть мёртвый трофей ближе к «Голубянке прекрасной». Я держал «Дальянс» на расстоянии десять тысяч километров. Корабль Буквицы был больше «Полуночной королевы», но не настолько, чтобы поместить её в свой трюм. Он шёл на псевдотяге и привёл оружие в боевую готовность, но держал барьер на низком уровне. Ещё десять миног выскочило из него, чтобы добавить намоточную тягу на случай, если понадобится закрыться щитом. Расстояние между кораблями сокращалось: сто километров, десять километров. Когда остался один километр, для меня они безнадёжно слились, как будто произошло столкновение.

Я заметил опасность немного раньше, чем увидел реакцию Буквицы. Или он замешкался, или его генератор барьера был не таким эффективным, как он намекал, поэтому, чтобы достичь рабочей мощности, ему понадобились доли секунды. Раскуроченное тело «Полуночной королевы», от которого уже, как я видел, отваливались плиты, взорвалось, разметав во все стороны осколки. Я сразу понял, что вижу фатальное разрушение корабля — накопившееся напряжение наконец разорвало труп «Полуночной королевы» в клочья. Через секунду я увидел истину. Корабельные потроха были лишь камуфляжем, который слетел после взрыва. Под ним лежал второй корпус — тёмный, гладкий, без единой царапины. Кинжал, спрятанный внутри кинжала.

Я закричал Буквице.

Было слишком поздно, чтобы уйти от удара. Буквица включил барьер, но обломки камуфляжной брони успели осыпать градом «Голубянку прекрасную», выбивая страшные воронки на её корпусе. Потом в корпусе нового корабля Ситовника открылись орудийные заслонки, превратив его в подобие ежа. Не меньше дюжины гамма-пушек высунули свои морды и сконцентрировали огонь на корабле Буквицы. Барьер отражал часть этой энергии, вспыхивая электрическим голубым светом, когда частота фотонов понижалась до оптического диапазона, сгущаясь в толстые, извивающиеся молнии, когда асимметрии поля омывали его. Он выдержал обстрел, несмотря на близкую дистанцию и уже полученные кораблём Буквицы повреждения. Миноги Буквицы открыли ответный огонь — вились вокруг вражеского корабля, высекали огненные дуги, когда их намоточные двигатели вспарывали пространство до костного мозга, кололи стробирующий барьер, которым Ситовник окружил свой корабль. Иногда, когда поле пропадало, их выстрелы достигали цели. Но повреждения от них были скромнее, чем я ожидал, — они отщипывали шелуху и не достигали жизненно важных органов.

Поскольку оба корабля не могли использовать псевдотягу в полной мере, они начали понемногу уходить из моей системы отсчёта, которая ускорялась. Их сферические барьеры сливались в гантель, стремясь приобрести форму с минимальной площадью.

Они напомнили мне древние морские корабли во время близкого боя, когда их снасти сплетались и связывали корабли так, что оставалось только драться на смерть.

Хрипящий голос без изображения приказал мне:
— Беги, Лихнис. Немедленно.

— Буквица… — начал я.

— Просто уходи, — сказал он. — Догони Портулак, верни её. Передай ей, что я совершил большую ошибку и сожалею об этом.

Я развернул «Дальянс» и рванул подальше от сражающихся кораблей. Консоль верещала о приближении моей гибели. Я прошёл половину пути до остальных шаттерлингов, когда один из сражающихся кораблей превратился в обжигающую точку света, которая распухла, пока не наполнила двойной пузырь барьера радужно-белым сиянием. Сияние прорвало границу пузыря и устремилось через дыру с яростью миниатюрной сверхновой. Было очевидно, что никакой корабль или часть корабля не могла выстоять против такой энергии. Буквица принёс себя в жертву, оказал очередную и последнюю услугу линии, которую так сильно любил. Он допускал ошибки и наживал врагов, ошибался в расчётах и оценках, но — по крайней мере, в моих глазах — в этот последний миг своей жизни он полностью искупил свои прегрешения.

Но он не убил Ситовника.

Сначала мы его не заметили: он замаскировался почти идеально и был маленьким, как прочие обломки, которые разлетались от огненного шара. Белена что-то заподозрил и полетел на «Ударном алмазе» проверить, дав клятву, что вернётся к погоне, когда удовлетворит своё любопытство.

Он обнаружил чёрное яйцо, обёрнутое в скорлупу барьера. Размер был не больше десяти метров. Казалось, у него не было никаких средств для активного полёта.

Это нас не ввело в заблуждение. Ситовник надеялся ускользнуть и дрейфовать в космосе, пока посчитает безопасным послать сигнал. Через тысячу, десять тысяч или пятьдесят тысяч лет он, может быть, ворвётся в атмосферу поселения какой-то другой части метацивилизации, отделённый временем и пространством от своих преступлений. Он попросит аборигенов спасти его, и они с радостью согласятся — даже если эта задача потребует максимального напряжения их учёных и сотен или тысяч лет. Такие мелочи не волнуют Ситовника, лишь бы его подобрали до того, как он пересечёт границу галактики.

Белена послал ему сигнал. Какой-то примитивный механизм вывел Ситовника из забытья.

Его лицо, которое увидели все преследующие шаттерлинги, лучилось радостью по поводу спасения. Ситовник произнёс на Языке: «Приветствую братьев по разуму из человеческой метацивилизации. Я…» Тут он запнулся самую малость, отыскивая в памяти чужое имя. «…Лихнис, шаттерлинг линии Горечавки, выбравшийся живым из засады, которую устроили для нашей линии. Я летел очень долго после того, как мой корабль уничтожили на околосветовой скорости. Я смиренно прошу вас помочь мне замедлиться до планетарных скоростей, чтобы я мог связаться с другими людьми, уцелевшими после этого гнуснейшего преступления. Моя спасательная капсула несёт астротеку, наполненную наукой и искусством миллионов цивилизаций. Я буду рад поделиться её содержимым с любым человеком, который способен мне помочь». Он сложил руки на коленях и проговорил: «Я с интересом ожидаю ваш ответ».

— Привет, Ситовник, — сказал ему Белена. — Вынужден тебя разочаровать, ты спал не так долго, как планировал. Немного меньше часа, если хочешь знать жестокую правду.

Должно быть, только в этот момент Ситовник посмотрел на хронометр в тесном пространстве своей капсулы. Он издал звук, напоминающий смешок, как будто признал, что мы сыграли с ним космическую шутку.

— Почти, — сказал он.

— Не думаю, что Лихнис будет в восторге от маленькой белой лжи, которую я от тебя услышал.

— Скорее всего.
Ситовник почесал ободок своего металлического глаза.
— Извини, Лихнис, если ты нас слушаешь. Я был вынужден. Не думаю, что после всего мне стоит представляться Ситовником каждому встречному.

— Я бы нашёл тебя в конце концов, — сказал я.

— Я не удивлюсь, зная твоё упорство. Но знаешь что? Я не остановил роботов, и я не думаю, что ты их остановишь.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— По той же причине, по которой мы делаем всё остальное. Я верю в свою миссию. Дом Солнц значит для меня больше, чем дом Цветов. Дом Цветов — всего лишь одна деталь Содружества. Если его убрать, карточный домик не рассыпется. А на доме Солнц держится всё.

Тогда я спросил:
— Что такое дом Солнц?

— Вы сами угадали. Ещё одна линия, которая действует тайно, созданная Содружеством, чтобы гарантировать, что наша роль в исчезновении первомашин не станет известной. Кстати, хорошее название. — Он улыбнулся. — Да, я подслушивал разговор с Портулак.

— Она не говорила, что мы играли роль в чьём-то вымирании. Она просто сказала, что они вымерили.

— Да, она скрыла это от вас. На то были причины. Но печальная, грязная правда состоит в том, что мы ударили первомашинам в спину. Дали им отравленное вино, обрекли их на мучительную смерть, как призрачных солдат в «Дворце». На самом деле мы не <emphasis>хотели</emphasis>, чтобы все они умерли, но разве это нас оправдывает? Мы искали метод убить их, и неожиданно — ой-ой-ой — мы их <emphasis>убили</emphasis>.

Я занёс эту информацию в память для дальнейшей обработки, воспринял её разумом, но не сердцем.

— Как работает дом Солнц?

— Где Буквица? — внезапно спросил он.

— Буквица мёртв. Поэтому я задаю вопросы.

— Бедняга. Он старался, никто не спорит. Но оказался слабоват.

— Я жду ответа на мой вопрос.

Он вздохнул так тяжело, словно нёс на плечах мировую усталость.
— Дом Солнц был создан, чтобы поддерживать и охранять амнезию у линий, которую они предписали сами себе. Просто забыть о нашем преступлении против первомашин было недостаточно. Следовало активно предотвращать повторное открытие этого факта линией Горечавки и другими линиями, которые были замешаны. Вот этим мы и занимались. В течение пяти миллионов лет, с тех пор, как линии приняли решение стереть происшествие с первомашинами из своих коллективных летописей, мы сидели во тьме, ждали и наблюдали. Мы знали правду — <emphasis>кому-то</emphasis> необходимо доверить её. В наши обязанности входило следить за деятельностью линий и других цивилизаций высокого уровня и делать так, чтобы никто не мог разгадать ребус. В течение четырёх миллионов лет не имело большого значения, если бы кто-то узнал. Мы люди, нам пришлось бы смириться.

— Но потом появился машинный народ, — сказал я, — и всё изменилось.

— Что бы ты выбрал, Лихнис, мир или войну? Вот так всё было просто. Мы не могли препятствовать тому, что Бдительность собирает данные, но больша́я часть их открытий не вышла из их архивов. Потом пришёл ты, добился их благосклонности и получил опасные данные. Тогда мы поняли, что у нас нет другого выхода. Следовало уничтожить линию Горечавки на следующем слёте. Жестоко, а что делать?

— Затруднение было в том, что машинный народ уже знал.

— Не знал, а <emphasis>догадывался</emphasis>. Мы не должны были это знать, но если бы знали, то это бы ничего не изменило.

— Впрочем, вы не догадались, что Каденция и Каскад — агенты.

— А кто-то догадался?

— Ты меня понял. Ты знал о звёздной дамбе?

— О том, что они собираются её открыть? Нет, ни в малейшей степени. Но я знал об этой особенной дамбе. Мы должны были её мониторить вместе со всем остальным. А вот о том, что открывалка у Портулак, я не знал. — Он широко открыл здоровый глаз, заметив, что я не понимаю. — Прошло пять миллионов лет, Лихнис. Людям свойственно забывать, даже если они из всех сил стараются помнить. Мы рассеяли столько дезинформации, что сами поверили в какую-то часть. Мы думали, что открывалка была уничтожена несколько циклов назад или потеряна. Мы не подозревали, что она у линии, и тем более, что она уцелела после засады. Однако, роботы знали местонахождение. Знаешь, что это значит? — Не дав мне ответить, он придвинул к нам своё лицо, покрытое блестящей плёнкой пота, и сказал: — В линии сидят их шпионы с таким совершенным прикрытием, что их не обнаружил даже дом Солнц. Они читают наши секреты и знают о нас то, что даже мы не знаем. Например, что Портулак хранит открывалку. Если ты меня сейчас убьёшь, я не буду тебя осуждать. Но пойми: что бы ты про меня ни думал, нельзя подпускать «Серебряные крылья утра» к звёздной дамбе.

— Мы сделаем то, что в наших силах, чтобы не допустить этого.

— Ты не понимаешь. Даже Портулак вряд ли понимает, хотя она знает больше. То, что она тебе сказала, что первомашины заперты внутри…

— Да?

— Это не вся правда.

— Наше терпение на исходе, — сказал Горчица.

— То, что та штука является звёздной дамбой, — это правда. Но её построили не только в качестве тюрьмы для роботов. Неужели вы думаете, что мы бы не нашли способа их уничтожить, если бы согнали их в такой ограниченный участок космоса? Мы бы ударили из гомункулярного оружия и превратили их в комок расплавленного шлака.

— Я подозревал это, — сказал я.

— Внутри той звёздной дамбы нет первомашин. Они в каком-то другом месте. Там также нет умирающей звёзды. Там находится дверь, вход, отверстие. — Ситовник облизал бледным языком бескровные и бледные, как у змеи, губы. — Его сделали приоры ещё тогда, когда мы в виде беспозвоночных плавали по океанам кембрийского периода. Они взломали проблему причинности и нашли метод открыть червоточину настолько большую, что через неё можно пропускать макроскопические объекты, игнорируя барьер для информации. То, о что разбились наши слабые попытки.

— Не возможно «взломать» проблему причинности, — возразил я. — Она встроена в глубокую структуру реальности.

— Они нашли метод, Лихнис, поверь мне. Их устраивала релятивистская скорость межзвёздных полётов, как нас. Облёт галактики за двести тысяч лет? Вообще-то, это <emphasis>не долго</emphasis>, если учесть общий темп жизни. Но лететь к Андромеде или к какой-нибудь галактике Местной группы — это другое дело. Миллионы лет. Чёрт, мы <emphasis>говорить</emphasis> научились шесть с половиной миллионов лет назад.

— Срок, чтобы добраться до Андромеды и вернуться.

— Всего лишь. Даже на второе путешествие не хватит, если мы вдруг захотим. Приоров это не устраивало, поэтому они соорудили червоточину между галактиками. С тех пор, как они исчезли, она висела там и была в рабочем состоянии, хотя ей никто не пользовался. В эпоху первомашин никто даже не понимал, зачем она. Только когда они исчезли, была раскрыта сущность этой конструкции.

— А первомашины не могли с помощью неё сбежать в Туманность Андромеды?

Мой вопрос вызвал у него улыбку.
— Близко, но не точно. Они добрались туда своими силами, на околосветовой скорости. Речь идёт о горстке выживших, как ты понимаешь. Длительное время тот факт, что некоторые сбежали, что линии не смогли их выследить и добить, — потому что беглецов <emphasis>надо</emphasis> было уничтожить, несмотря на то, что большинство погибло не в результате злого умысла, — не имел значения. Они направлялись к Андромеде. Мы не могли их догнать, с другой стороны, они нам больше не угрожали. Пусть летят. Наша галактика остаётся нам. Пусть забирают себе другую. Никто не ожидал, что он выживут, расплодятся и начнут <emphasis>что-то делать</emphasis>.

— Отсутствие, — сказал я.

Ситовник мрачно кивнул.
— До этого мы воспринимали роботов как далёкую угрозу. Они не заявляли о своём существовании, и, с точки зрения остальной галактики, Туманность Андромеды была необитаемой. Когда появилось Отсутствие, мы поняли, что история начала новый виток.

— Так что же представляет собой Отсутствие?

— Признак того, что червоточину снова включили. С того момента дом Солнц вынужден был воевать на два фронта. Мы должны были ограждать современный машинный народ от сведений о нашем преступлении, и мы должны были как-то подготовиться к тому, что выжившие первомашины вернутся домой. Мы не могли выключить червоточину, так как очень плохо разбирались в её работе. Но у нас хотя бы была звёздная дамба — наш последний и единственный рубеж обороны. К счастью, его было достаточно. Мы были уверены, что никакая сила не способна вырваться из этой клетки. Если звёздная дамба может удерживать огонь сверхновой, то никакое оружие, известное нашей науке, не может пробить её. И она держалась. После появления Отсутствия ничто через неё не прорвалось.

— А теперь?

— Подумай сам, Лихнис. Каденция и Каскад хотят получить открывалку, чтобы пустить первомашин в нашу галактику. По этой причине жизненно важно помешать им. Мы столкнёмся не с кучкой разъярённых роботов, которых держали в клетке пять миллионов лет. Их количества хватит на целую галактику, и они только и ждут, чтобы хлынуть сюда. Ах да, и не стоит надеяться, что они придут с мирными намерениями.

— Мы сделаем всё, что сможем, — сказал я.

— Но ничего такого, что угрожает Портулак.

— Ты был готов убить Портулак, но это не повлияло на результат.

— Лихнис, у меня был один корабль, а у вас четыре. Но какое мне дело? Сейчас они ваша проблема, не моя. Я рассказал всё, что знаю. Не потому, что меня волнует ваше отношение ко мне, а потому, что я хочу объяснить вам, насколько важно остановить «Серебряные крылья». Я закончил. Я всё сказал. Можете убить меня.

— Похоже, ты сдался, — сказал Горчица.

— А что мне делать? Даже с барьером моя капсула недолго выдержит одновременный огонь всех ваших кораблей.

Горчица пожал плечами и сказал:
— Пожалуй, ты прав.

— Я бы предпочёл кончить это побыстрее. Я уйду в забытье, чтобы ничего не чувствовать. Делайте со мной, что хотите.

Горчица кивнул.
— Так и поступим.

Ситовник потянулся в сторону к пульту. Зажужжали зажимы, вжимая его в кресло. Он привязал себя, как для электросудорожной терапии. Потом его скрыл красный кокон стаза.

— Мы можем бросить жребий, если хочешь, — сказал Горчица.

— Насчёт того, кому его убивать? — спросила Пижма.

— Кто должен притащить его на Невму. Один из нас должен прекратить погоню и вернуться. Он утверждает, что рассказал всё, но будет глупо верить ему на слово.

— Я согласен, — сказал я.

— Не подумайте, что я не хочу преследовать их, — сказал Щавель, — но «Метель» на пределе. Я буду бесполезен, если у «Серебряных крыльев» есть резерв мощности.
Он бросил взгляд на Лебеду, которая была на его корабле, — та никак не показала, что она против.

— Кто-то должен вернуться, — сказал я. — Щавель подходит. Тем, кто не хочет участвовать в погоне, я предлагаю скользнуть на «Метель» в ближайшее время. Откровенно говоря, я думаю, что будет лучше, если вы все уйдёте. «Дальянс» такой же быстрый, как остальные корабли. Вам нет нужды тащиться через полгалактики.

— Мне хочется довести дело до конца, — сказала Пижма.

— Мне тоже, — присоединился Белена после недолгого размышления.

— Тогда я отвезу Ситовника на Невму, — сказал Щавель. — Один из нас должен вернуться и поставить в известность остальных о том, что здесь произошло. Они не могут полностью доверять передаче, но, если я явлюсь во плоти и расскажу, думаю, они поверят. — Он остановил взгляд на мне и сказал: — Я обелю Портулак, Лихнис. Тебя тоже, конечно. Все маловеры поймут, что они ошибались.

— Однажды она сама скажет им. Удачи, Щавель. Вернись на Невму. Укрепи нашу линию. Скорее всего, мы расстаёмся надолго. Но мы остаёмся Горечавками. Рано или поздно ты сможешь отправить нам весточку.

— Я в этом не сомневаюсь.

— В каком-то смысле я тебе завидую, — сказал я.

— Уже скучаешь по поющим дюнам Невмы?

— Не совсем. Я бы много отдал, чтобы посмотреть на рожу Ситовника, когда его достанут из стаза. Особенно если в первую очередь он увидит Волчник, которая точит ножи.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/185142

Переводчики: beroal