Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 8_41_4

Стаз сжал сто пятьдесят лет полёта по корабельному времени до нескольких минут бодрствования, ради которых вряд ли стоило принимать синхронизатор. По мере приближения сигнал усиливался и оставался стабильным, за исключением циклического блуждания частоты из-за обращения планеты вокруг солнца. Иногда сигнал затухал, видимо, заслонённый каким-то объектом. Тот, кто генерировал сигнал, двигался вместе с планетой на её поверхности или на космическом корабле по той же орбите. Раз за разом я подавлял надежду, что это Портулак, и при этом раздумывал, каким образом сигнал Горечавки мог попасть в Андромеду. Я отбросил гипотезу, что кто-то в глубоком прошлом поймал нашу передачу в межгалактическое пространство, так как протокол сигнала был слишком свежим.

До сих пор я не заметил признаков пребывания здесь первомашин, а признаки деятельности приоров Андромеды были косвенными.
На подходе к солнечной системе, когда я ещё не начал снижать скорость, «Дальянс» различил великолепную конструкцию, которая висела в космосе рядом со звездой. Она была огромной, как задокументированные в астротеке артефакты приоров. Благоразумие требовало приближаться к системе медленно. Я снизил скорость, когда был в половине светового года от источника сигнала, предчувствуя спектакль, который меня ожидает. Я не знал, что это было, работа машин или органики. Но я сознавал, что по сравнению с ней величайшее творение нашей линии выглядит как примитивная поделка пещерных людей. Мы гордились нашими звёздными дамбами, но они были смонтированы из чужих деталей — мы просто складывали компоненты. Мы гордились своими червоточинами, а на самом деле еле-еле понимали основы их функционирования.

Солнечная система перед мной была монументом богоподобных интеллектов и богоподобных способностей. Она раздавила горделивые амбиции линий. Она насмешливо намекала зайти в другой раз, когда у нас будет, что показать.

Она была моделью трёхмерных тел космоса Платона. Каждый из пяти правильных многогранников — восьмигранник, двадцатигранник, двенадцатигранник, четырёхгранник, куб — был вписан и описан вокруг кружевной сферы. Балки этой гигантской конструкции были толще солнца, в сто раз толще планеты. Их длина была много световых минут, поэтому внешняя сфера была больше любой звёздной дамбы линии Горечавки. Многогранники вращались, причём направления соседних слоёв были противоположными. Одинокая планета этой системы почти затерялась в этом тёмном, гигантском механизме. Замедлившись сильнее, я заметил, что планета проходит в щели в балках, не меняя своей орбиты. Конструкция была достаточно плотной, чтобы скрывать планету и поглощать сигналы с её поверхности, но весила, должно быть, почти ничего. Я подумал, что её сделали из стабильной формы язвенного вещества, которое оставляет гомункулярное оружие.

Я снизил скорость «Дальянса» до двадцати процентов световой, потом до десяти, потом до пяти. Я посылал ответный идентификатор Горечавки с начала полёта, предупреждая о своём прибытии, но ответа не было. За шесть тысяч лет содержание передачи не изменилось.

На скорости одна сотая скорости света «Дальянс» прошёл оболочку внешней сферы. Я ожидал какой-то реакции на нарушение границ, но ни конструкция, ни планета, ни исходящий с неё сигнал никак не изменились. К этому моменту я установил, что источник находится в атмосфере мира близко к поверхности. На планете была голубая вода, зелёная жизнь, кислород в атмосфере. С некоторыми оговорками, «Дальянс» заверил меня, что я могу жить на поверхности.

Я пролетел через куб, через четырёхгранник в слой двенадцатигранника. Именно там сквозь распорки, как проволока сквозь дерево, проходила орбита планеты. Солнце находилось в шести световых минутах впереди, спрятавшись внутри двух самых маленьких многогранников и их оболочек. Летающие вокруг него тёмные бруски проецировали в космическое пространство спектакль театра теней.

Я сосредоточился на планете, ещё немного замедлив «Дальянс» до скорости тысяча километров в секунду. Уже из межзвёздного пространства я заметил на ней континенты и моря. Сейчас я мог составить подробную карту. Когда планета сделала полный оборот — он занял ровно двадцать четыре часа, что означало связь с человечеством, — «Дальянс» уточнил свои карты и начал искать признаки технологической активности.

Тогда-то он обнаружил разбитый корабль «Серебряные крылья утра», который был на орбите самую малость выше той, где трение об атмосферу приведёт к падению.

Моё сердце замерло. Я узнал этот красивый корабль, который дефилировал перед межзвёздными цивилизациями, едва снисходя, чтобы заметить их пушки. Я с трудом следовал за ним, когда он нырнул в звёздную дамбу, не ведая, насколько трудным будет это путешествие. Я видел, как он взлетал и опускался над горизонтами тысячи миров. Я настолько соединил в своих мыслях этот корабль и женщину, которую любил, что вид разрушенного корабля был невыносим.

Должно быть, доставка Портулак в лежащий внизу мир стала его последней операцией. Повреждения были настолько серьёзными, что он мог лететь не быстрее мизерной доли скорости света. Части корабля размером в километры были оторваны, включая большую часть корпуса вокруг двигателя. Изгибающиеся крылья были погнуты с одной стороны и оторваны с другой. Тусклое серебро её корпуса стало почти чёрным, кроме участков, где проглядывали ранее спрятанные механизмы. «Дальянс» обнюхивал его, но видел только мёртвый остов, лишённый энергии. Я мог послать зонды на этот труп длиной двадцать пять километров, но был уверен, что они не найдут жизни. Может быть, Портулак пряталась глубоко внутри, укрытая забытьём, но я инстинктивно сомневался. Из добросовестности я был обязан обыскать остов, но я не был уверен, что мне хватит силы воли дождаться результата.

Я снова попробовал. «Геспер. Геспер или Портулак. Это Лихнис. Ответьте».

Ответа не было. Я повторял это десять часов.

Наконец я обратил внимание на поверхность планеты и источник сигнала Горечавки. Дело не в том, что я забыл про него. «Дальянс» уже исследовал фокус передачи и не нашёл признаков организованной деятельности. Это было можно объяснить тем, что «Серебряные крылья» перед смертью сбросили один из наших маяков, чтобы застолбить этот безымянный мир за нашей линией.

Тем не менее, я считал себя обязанным пойти на разведку.

Я двинул «Дальянс» вниз. Он первый раз коснулся атмосферы, пригодной для дыхания, после мира кентавров. Я падал сквозь вздымающиеся тропические облака, пока не увидел лоскутное одеяло плотных зелёных джунглей, растянувшееся от горизонта до горизонта на тысячи километров. Я думал об истории этой одинокой планетки. Возможно, она была единственной избежавшей переплавки в геометрические тела Платона. Возможно, она родилась вообще возле другого солнца этой пустынной галактики. Я размышлял, кто скейпил её до биологического плодородия, сколько миллионов или миллиардов лет прошло с тех пор.

Источник сигнала Горечавки находился на участке площадью в несколько квадратных километров, и уточнить его местоположение не удавалось, как будто передатчик занимал всю площадь, хотя соответствующей аппаратуры я не видел. Я уменьшил скорость «Дальянса» до километра в секунду и начал кружить над участком в поисках объектов, которые не видны из космоса. Джунгли поредели, пейзаж превратился в череду плоских, каменистых плато, разрезанных крутыми ущельями. Плато поднимались из густых, тёмных джунглей, но стены их были отвесными, каменистыми и лишёнными растительности. На горизонтальной поверхности некоторых плато были миниатюрные биосистемы, которые получали воду из озёр, которые питались дождями и отдавали избыток через тонкие, продетые в радуги водопады. Другие плато были безводными и, по-видимому, безжизненными. Насколько я мог определить, сигнал Горечавки шёл с поверхности одного из этих бесплодных плато.

Я приказал «Дальянсу» парить на высоте сто метров над ровной, как стол, поверхностью геологической формации. Мой корабль был слишком большим, чтобы приземлиться; опасно полагаться на такую маленькую опору. Я решил отказаться от скафандра и поверить заключению корабля, что атмосфера не убьёт меня быстро или необратимо. Я выдвинул трап и спустился, одетый только в чёрный траурный наряд Горечавки. Как только я сошёл, «Дальянс» втянул трап и взмыл вверх, став фигуркой размером с ладонь в небе. Тёплый и ароматный воздух хлестал меня по лицу. Он был насыщен пыльцой и микроорганизмами, которые подстёгивали древнюю иммунную систему моего организма. Я вытер нос рукавом и пошёл к обрыву. Когда до края оставался один шаг, я остановился. Плато заканчивалось крошащимся козырьком. Я вспомнил падение Минуарции. До земли было очень далеко, и «Дальянс» не успеет спасти меня, если я оступлюсь. Когда горячий, как дыхание, ветер изменил направление и стал подталкивать меня к обрыву, я поспешно сделал малодушный шаг назад.

— Посидите со мной немного, Лихнис.

Голос ошарашил меня по двум причинам: я не ожидал найти обитателей, ещё меньше я ожидал услышать незнакомый человеческий голос, говорящий на трансе. Он не принадлежал ни Гесперу, ни Портулак. Я медленно повернулся кругом, так как говорящий подошёл сзади из пространства, которое я считал совершенно пустым. Я был рад, что не захватил с собой энергетический пистолет, так как, если бы он у меня был, я бы воспользовался им без колебаний.

Это был человек и не человек. Ко мне спокойным шагом, без угрожающих движений, приближалась фигура, подняв одну руку в приветствии. Она материализовывалась из воздуха на моих глазах, приобретая форму и плотность. Когда она подошла ближе, я увидел, что она состоит из тысяч стеклянных шариков, таких же по размеру, как те, с которыми я играл в детстве, когда был Абигайль. Шарики слетались со всех сторон и складывались в грубое подобие идущего человека. Они и раньше там были, но невидимые, если не считать сигнала, который, я полагаю, они передавали. Ассоциация машин, как Дух Воздуха.

— Кто вы?

— Я же сказал, посидите со мной немного.
Фигура подошла к самому краю пропасти и уселась так, что её ноги свисали с обрыва. Она сидела слева, в нескольких метрах от меня. Она похлопала рукой по каменистой земле, приглашая меня присоединиться; раздалось цоканье стекла о камень.
— Давайте, — снова пригласил он, компанейски и дружелюбно, хотя за этим слишком человеческим, слишком добродушным голосом чувствовалось нечто такое, что требовало абсолютного подчинения.
— Вам ведь всё равно нечего делать, шаттерлинг, не так ли?

Стеклянный человек был прав. Я прилетел в поисках Портулак и ответов. Если нет Портулак, мне хватит ответов. Я осторожно присел и свесил ноги. Мне не давала покоя мысль, насколько тонко моё каменное сиденье.

— Спрошу ещё раз. Кто вы?

— Вы сами знаете. Вы рассчитывали обнаружить нас в галактике, но, когда вы прибыли, нас уже не было. Остался только я, последняя первомашина.

— Только Портулак называла их так.

— Но она сказала Гесперу, и Геспер это запомнил, — поправил меня стеклянный человек.

— Значит, вы говорили с Геспером.

— Не совсем. После прибытия он был очень повреждён. Полёт был тяжёлым. Вы видели корабль.

— А Геспер?

— Он упал на поверхность. Он успел реконфигурировать себя в более компактную форму, но от его мозга мало что осталось, когда я до него добрался. Я скопировал его память. Его личности я не мог помочь. Большую часть её он выбросил по своей воле до этого.
Стеклянный человек замолчал, как будто считал нужным почтить минутой молчания смерть другой машины. Я смотрел через пропасть, которая отделяла нас от отвесной стены соседнего плато, и ждал продолжения. Туман покрывал лесистую местность, заглушая звук далёкого водопада.
— Печально, — наконец проговорил мой компаньон, — ведь нам надо было так много сказать друг другу. Поделиться новостями за всё это время. Я всегда считал его приятным собеседником.

— Вы не могли знать Геспера раньше. Он человек-машина. Он появился через миллионы лет после того. как вы вымерли.

— Вы ошибаетесь, шаттерлинг, но не ваша вина, что вы не знаете всех фактов. Когда-то Геспер был человеком. Его звали Абрахам Вальмик. Он был человеком, рождённым в Золотом Часе. Когда появились первомашины, Вальмик стал нашим добрым другом. Мы называли его Интерцессором. Мы очень уважали его и надеялись, что он поможет установить доверительные отношения между двумя нашими видами. Мы ошиблись, но виноват в этом не Вальмик. Он сделал для нас всё, что мог, и мы навеки ему благодарны.

— Это правда, что мы убили первомашин?

— Вы искали возможность убить нас, держать кинжал возле нашего горла. К несчастью, кинжал соскользнул. Случайно, но это не делает кинжал менее отвратительным. — Стеклянный человек коснулся рукой своей грудной клетки. — Некоторым повезло. Они оказались достаточно далеко от сердца цивилизации первомашин, чтобы убежать или адаптироваться так, чтобы стать неуязвимыми. Я убежал. Мы нашли приют в Туманности Андромеды, рассудив, что органические существа оставят нас в покое, если мы без боя отдадим им галактику.

— Мы забыли об этом преступлении, — сказал я. — Потом возник машинный народ.

— Да. Перспективный вид. Как вы думаете, из них выйдет толк? — спросил он так доверительно, как будто серьёзно интересовался моим мнением. — Мы надеемся и боимся одновременно.

— Я думаю, они были бы рады уничтожить всех нас.

— А вы будете их обвинять за это? Нужно сказать, что вы продемонстрировали уникальную склонность к уничтожению машинного интеллекта. Машинный народ имеет полное право защищать себя. Вы так не думаете?

— Я не знаю. Линии совершили резню и замели следы. Должны ли все остальные культуры метацивилизации нести ответственность за то, в чём они не принимали участия и о чём они не знали?

— Вот в чём вопрос.

— Мы думали, что через червоточину хлынут первомашины, чтобы помогать машинному народу. На это рассчитывали Каденция и Каскад.

— Да, Каденция и Каскад, — сказал он с оттенком брезгливости. — Я знаю о них из памяти Геспера. Ну, что вы думаете, шаттерлинг? Видите ли вы полчища первомашин, готовых штурмовать червоточину, чтобы вернуть кровавый должок, зуб за зуб, око за око? Слышите ли вы наши воинственные призывы к мести — наиболее бесцельной биологической деятельности?

— Если не считать эту систему, я вообще ничего не видел и не слышал. Андромеда похожа на пустыню.

— Не то, что вы ожидали, значит?

— Мы полагали, что Отсутствие возникло в результате организованной деятельности приоров Андромеды. Когда я узнал о первомашинах, я предположил, что это их работа. Но здесь ничего нет. Есть только миллионы пустых систем. Возможно, вы замаскировались, прячетесь, но если это так, то вы сделали это идеально. Кроме того, теперь я запутался насчёт Отсутствия. Мы в Андромеде, вычисления «Дальянса» подтверждают это. Однако, всё выглядит абсолютно нормально. Я вижу всё абсолютно ясно вплоть до границ Вселенной. Но когда я смотрю в направлении нашей галактики, там вижу только другое Отсутствие.

— Один ваш вывод правильный, — сказал стеклянный человек. — Вывод о том, что Отсутствие возникло в результате организованной деятельности. Когда первомашины убегали, их последним действием была реактивация прохода через червоточину.

— Всё равно не понимаю.

— Чтобы сохранить причинность. То, что вы считали Отсутствием Андромеды, было всего лишь барьером, через который информация может проходить только в одном направлении. Он никуда не пропал. Когда вы смотрите на небо и объекты Вселенной, вы регистрируете фотоны, которые прошли в разрешённом направлении. По той же причине никакие фотоны или другие носители информации любого типа не могут покинуть Андромеду. Вы видите оболочку, которая не испускает света и которая окружает галактику почти целиком, кроме некоторых отдалённых звёзд. Гравитационное поле галактики проникает через барьер, но оно в основном статическое и не несёт информации.

— А наша галактика?

— С ней то же самое. Когда проход через червоточину был реактивирован и когда сверхсветовая передача информации между галактиками стала возможной, нужно было экранировать галактики от Вселенной. Вы видите Отсутствие Млечного Пути, потому что вы снаружи. Оно появилось тогда же, когда и Отсутствие Андромеды. Поскольку информация свободно проходит снаружи, вы не подозревали о его существовании.

— Но мы бы не смогли покинуть галактику. Корабль или сигнал не смог бы пройти барьер.

— А линии когда-нибудь отправляли послов в межгалактическое пространство, шаттерлинг?

— Ни один не прислал отчёта.

— Вы сами ответили на свой вопрос. Отсутствие — это барьер, который позволяет путешествовать быстрее света между двумя точками пространства на расстоянии миллионы световых лет, не нарушая принципа причинности. Остальная часть Вселенной не видит сверхсветовых путешествий.

— Вы сделали этот аппарат, или вы его просто включили?

— Смотрите шире, Лихнис. Машинный интеллект существует всего лишь пять миллионов лет. Приоры, которые создали аппарат для червоточины, манипулировали веществом и энергией в космических масштабах миллиарды лет. Но даже для них эта задача была трудной. Мы до сих пор не понимаем, как они его сделали. Мы только знаем, что он работает.

— Мы заплатили за путешествие между галактиками тем, что не можем путешествовать в другие места. Вы это хотите сказать?

— Я ничего подобного не говорил. Неужели вы полагаете, что прилетели по единственной червоточине? В Туманности Андромеды есть множество других. Мы долгое время искали их и гадали, куда они ведут. — Он вытянул руку к небу и указал направление, близкое к восточному, если судить по медленно опускавшемуся солнцу. — Ночью мы бы увидели Пустоту Волопаса, которая находится на расстоянии двести пятьдесят миллионов световых лет, другими словами, в сто раз дальше, чем вы пролетели до сих пор. Это одна из самых больших пустот видимой вселенной, область, свободная от галактик, первозданный вакуум. Однако, представьте себе, что на самом деле там <emphasis>есть много галактик</emphasis>, и каждая спрятана в своём Отсутствии и связана с соседней галактикой сверхсветовой червоточиной. Вообразите это, Лихнис, — громадную, похожую на лабиринт сеть из тысяч или десятков тысяч галактик, эквивалент целого сверхскопления.

— Тогда мы бы видели Отсутствия. Они не пропускают реликтовое излучение.

— Возможно. — Стеклянный человек махнул рукой, как будто считал моё замечание совершенно неинтересным. — Первомашины разработали другие теории, которые говорят, что сверхцивилизация могла при необходимости сделать Отсутствие как бы невидимым. Мы ещё не достигли такой степени понимания, но кто знает, что будет через миллион или миллиард лет? Червоточина долгое время не работала и всё ещё не стабилизировалась после включения. Вы должны были заметить непредсказуемость пространственно-временного носителя во время путешествия. Возможно, Отсутствие тоже всё ещё успокаивается. — Я начал говорить, но он прервал меня. — Суть в том, что вселенная здесь не заканчивается. Я сказал, что я последняя первомашина. Так получилось только потому, что я сам решил остаться, когда остальные улетали. Они покинули Андромеду через исходящую червоточину, чтобы идти по ним дальше, пока возможно. Я не сомневаюсь, что сейчас они далеко от Местной группы галактик, если ещё не в Пустоте Волопаса.

— Что они рассчитывают там обнаружить, когда доберутся?

— Найти более сильных и совершенных существ. Вы видели, что мы умеем делать с материей для потехи. Как вам понравилась модель Кеплера — Платона?

— Она напугала меня больше всего на свете.

— Такое же чувство у нас вызывает сверхцивилизация Пустоты Волопаса, если она существует.

Я смотрел, как из ущелий подымается туман.
— Вы отправитесь туда?

— После того, как я закончил дело здесь, почему бы и нет? Я достаточно насмотрелся на Андромеду.

— Что будет с нами? Нас накажут за преступление?

Стеклянный человек положил шариковую ладонь мне на спину между лопатками.
— Неужели вы и правда думаете, что это интересует нас хотя бы в малейшей степени?

— Мы чуть не убили всех вас.

— Верно, и простить это не возможно. Тем не менее, мы дарим вам наше прощение. Какой смысл быть высшей цивилизацией, если нельзя позволить себе милость время от времени? Я мог столкнуть вас с обрыва и смотреть, как вы падаете на дно. Зная, что вы совершили, я мог бы извлечь крохотное удовольствие из вашей смерти. Но разве она послужит какой-то высшей цели?

Он перестал давить на мою спину, и я смог немного откинуться назад.

— Я ожидал не этого.

— Неожиданности всегда радуют. Ради них мы живём. Разумные существа, как вы и я. — Он встал. — Полагаю, мы почти закончили, шаттерлинг. Можете забрать эту галактику себе. Я предлагаю вам не следовать за нами в лабиринт червоточин, по крайней мере, несколько миллионов лет. Наверное, пять или десять миллионов лет. К тому времени, возможно, ситуация будет подходящей для наших переговоров на уровне метацивилизаций. А пока что постарайтесь не профукать этот шанс. У вас есть такое явление, как его… текучка. Наверное, можно придумать что-то лучше, вам не кажется?

— Не знаю, — сказал я совершенно честно. — Мы всё ещё учимся жить по галактическим меркам.

— Вы правы. Ещё рано считать цыплят. Мне не следовало быть столь строгим.

— Будет ли война между нами? Я имею в виду, между людьми и машинным народом?

— Если будет, то, возможно, она уже началась. Вы были последним, кто вышел из червоточины, но, поскольку вы летели к этому миру на скорости лишь немного ниже световой, нельзя утверждать, что никто за вами не последовал. Может быть, они в пути, или задержались на тысячи лет, или звёздная дамба закрылась. Что бы ни произошло, можно с уверенность сказать, что вы будете жить в очень интересную эпоху.

— В эпоху макровойны, которая охватит весь Млечный Путь.

— Зачем же сразу так. Даже если война уже началась, может быть, удастся её сдержать. Без сомнения, в машинном народе есть ваши враги. Но есть и друзья и симпатизирующие, как Геспер. Он не один такой. Наилучшее решение — если прогрессивные элементы человеческой метацивилизации договорятся с единомышленниками в Машинном Пространстве. Линии тоже могут сыграть некоторую роль, и даже линия на грани вымирания, с руками в крови.

— Линия Горечавки?

— Точно.

— Нет, нам конец. Насколько мне известно, я последний выживший.

— Я так не думаю, шаттерлинг.

Его тело начало распадаться, шарики отрывались и улетали, исчезая в воздухе. Он рассеянно дотронулся истончившейся рукой к своему лбу.
— Мне следовало сказать это раньше. Вы вышли из червоточины чуть больше трёх тысяч лет назад, по вашим подсчётам?

Я беспокойно кивнул.
— Примерно.

— «Серебряные крылья утра» вышли гораздо раньше. Тот корабль был сильно повреждён при переходе и не мог лететь быстро. Он перешёл на орбиту вокруг этого мира семнадцать с половиной тысяч лет назад.

Мне показалось, что карниз, на котором я сидел, наконец откололся — я потерял всякую надежду. Она явилась мне на секунду, как проблеск солнечного света через дыру в облаке. Теперь тучи закрыли солнце и стали ещё плотнее и угрюмее, чем раньше.

— Я не понимаю.

— Как я уже сказал, червоточина всё ещё успокаивается. Такова жизнь. Вам придётся ждать, пока всё стабилизируется. Вы справитесь. Насколько мне известно, вы привыкли к длительным периодам времени.

— Вы сказали, что нашли Геспера. Что случилось с Портулак? Вы нашли её в стазе?

— Я нашёл робота. Он упал из космоса, бросив умирающий корабль. Никто больше не мог жить на его борту; из-за угрозы детонации двигателя даже пребывать в стазе было слишком опасно. Данные, которые я смог извлечь из его памяти, говорили, что ни приземлиться, ни улететь на шаттле было невозможно.

Должно быть, даже тогда Геспер не имел доступа к критичным функциям корабля. Я полагаю, что корабль, поскольку он не мог поймать сигнал Горечавки, направился к ближайшему объекту разумной деятельности, который обнаружил, то есть к модели Платона, к звезде, окружённой странными телами.

— Он взял с собой Портулак?

— Я покажу вам робота, шаттерлинг. Пожалуй, он вас заинтересует. Это потребует времени, так как он находится внизу, в джунглях, у основания нашего плато.
Стеклянный человек сделал призывный жест в сторону обрыва.
— Прыгайте.

— Что?

— Если вы не придумали другой способ спуститься. На вашем месте я бы не рассчитывал на корабль. Он туда ни за что не поместится. Не волнуйтесь, я подхвачу вас.

— Стоит ли вам доверять?

— Да, — ответил стеклянный человек, — и в этом суть. В будущем нам следует больше доверять друг другу, намного больше. Почему бы не начать прямо сейчас?

Я закрыл глаза. Мне показалось, что это — наказание, придуманное первомашинами: оставить здесь стеклянное существо, чтобы издеваться над одним человеком, а не над всей цивилизацией. И теперь он выместит злость на мне.

Но, как сказал Геспер, месть присуща биологическим существам. Машины действуют по-другому.

Я шагнул вперёд.

На мгновение я почувствовал невесомость и успел подумать, что меня обманули, как я и предполагал. Потом детали стеклянного человека догнали моё летящее тело и подхватили его, как делал Дух Воздуха на Невме. Стеклянные шарики подпирали мои руки, изгиб спины, ноги.

Меня опускали через туман к ревущему водопаду и полумраку под зелёным куполом джунглей. Там была жизнь, но не животная, не имеющая ни мозга, ни рта. Лес был нем, если не считать шелеста листьев, скрипа стволов старых деревьев и равномерного шума падающей воды, похожего на радиошипение миллионов квазаров. Всё ещё паря в воздухе, мы вышли к поляне возле основания утёса. Туман закрывал пространство, как белый потолок, который кое-где истончался, чтобы открыть ярко-голубое небо или обрывистую архитектуру плато.

Я мягко приземлился. Поляну укрывало что-то, напоминавшее траву. У него были толстые листья, и оно было влажным от росы. Трава была универсальным явлением, даже в Андромеде. На поляне не было ничего, кроме стеклянной сферы диаметром три метра, внутри которой висела золотистая фигура.

— Он до сих пор в стазе, — сказал мой проводник после того, как его детали собрались в человеческую форму, — и пробыл там семнадцать с половиной тысяч лет, но субъективно испытал меньше шести дней.

— Я не вижу аппарата, который генерирует стаз.

— И не увидите, — ответил стеклянный человек.
Он поднял руку и приказал пузырю стаза лопнуть. Фигура, в которой я с трудом узнал Геспера, медленно опустилась на траву спиной вниз.
— Есть намного более простой способ замедлять время. В конце концов вы его откроете и будете удивляться, зачем было так мучиться.

Тело Геспера было в плохом состоянии. Золотистый доспех оплавился и почернел, как будто его сильно нагревали. В одних местах он стал шершавым, как кожа, и полопался, как старинная картина; в других — блестящим и прозрачным, как янтарь. Он был больше, чем когда я видел его в последний раз, и смахивал на золотой саркофаг. Его руки приплавились к бокам туловища, ноги слились в цельный кусок. В его разбухшей голове я не видел никаких признаков жизни. Она расплавилась, и от лица осталось только грубое подобие. Глаза исчезли. Окошки в его черепе сгорели, и в проёмах не было огоньков.

— Вы сказали, что он мёртв, — проговорил я, — что его личность полностью уничтожена.

— Так и есть.

— Зачем же вы ввели его в стаз?

— Из-за его содержимого. Я сказал вам, что он пожертвовал своими высшими функциями и отбросил значительную часть своей личности. Этому была причина. Ему было нужно создать внутри себя полость, чтобы защитить объект, который был для него очень ценным. — Стеклянный человек кивнул, как будто угадал и подтвердил мои мысли. — Он стал капсулой, Лихнис, изменил себя так, чтобы защитить Портулак при падении на землю. Это было последним сознательным актом его как цельного разумного существа.

Силы оставили меня, и я опустился на колени возле золотистой глыбы.

— Она внутри него?

— За стенками находится человек женского пола. Он жив, хотя в коме. Я не специалист по людям, но думаю, что в остальном он здоров. Конечно, он может оказаться не Портулак, но, принимая во внимание все факты…

Я закрыл глаза и всхлипнул от невидимого внутреннего ливня, и все мои наихудшие страхи смыло серебристым потоком.
— Я должен снять броню, — сказал я, когда ко мне вернулась способность говорить. Меня терзали жалость к Гесперу и отчаянная, отравляющая благодарность за спасение груза.

— В таком случае я вам помогу, — сказал стеклянный человек, пока я царапал своими бесполезными ногтями заваренные швы золотистого лица. — После этого, к сожалению, я буду вынужден отбыть по своим делам.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/185147

Переводчики: beroal