Готовый перевод RICHARD DAWKINS --The Ancestor's Tale / РИЧАРД ДОКИНЗ -- Рассказ Предка: The Farmer''s Tale / Рассказ Фермера

Рассказ Фермера.

Аграрная революция началась, когда подошел к концу последний ледниковый период, приблизительно 10 000 лет назад, в так называемом "плодородном полумесяце" между Тигром и Евфратом.

Это колыбель человеческой цивилизации, невосстановимые реликвии которой в Багдадском музее были разрушены в 2003 году перед равнодушным взором американских интервентов, приоритеты которых принудили их защищать вместо этого Министерство нефтяной промышленности.

Сельское хозяйство также возникло, вероятно, независимо в Китае и вдоль берегов Нила и совершенно независимо в Новом Свете.

Интересным обстоятельством может служить еще одна независимая колыбель сельскохозяйственной цивилизации в удивительно изолированном внутреннем горном районе Новой Гвинеи.

Аграрная революция исчисляется с начала нового каменного века, неолита.

Переход от кочевых охотников-собирателей к оседлому сельскохозяйственному образу жизни может олицетворять первое появление у людей понятия дома.

Современниками первых фермеров в других частях мира были неперестроившиеся охотники-собиратели, которые кочевали более или менее непрерывно.

Действительно, образ жизни охотника-собирателя (к "охотникам" можно причислить и рыбаков) не исчез.

Он все еще практикуется в различных районах мира: австралийскими аборигенами, сан и родственными племенами южноафриканских туземцев (неправильно называемыми "бушменами"), различными племенами американских туземцев (названных "индейцами" после навигационной ошибки), и инуитами Арктики (которые предпочитают не называть себя эскимосами).

Охотники-собиратели обычно не выращивают растений и не держат домашний скот.

Обнаружены практически все промежуточные звенья между чистыми охотниками-собирателями и чистыми земледельцами или пастухами.

Но ранее чем приблизительно 10 000 лет назад все человеческие популяции были охотниками-собирателями.

Скоро, вероятно, не останется ни одной.

Не вымершие будут "цивилизованы" – или развращены, в зависимости от Вашей точки зрения.

Колин Тудж в своей небольшой книге "Neanderthals, Bandits and Farmers: How Agriculture Really Began" ("Неандертальцы, бандиты и фермеры: то, как сельское хозяйство действительно начиналось") соглашается с Джаредом Даймондом ("Третий шимпанзе"), что переход к сельскому хозяйству от охоты и собирательства ни в коем случае не был усовершенствованием, как мы могли бы полагать с нашим самодовольным ретроспективным взглядом.

Аграрная революция, на их взгляд, не прибавила человеку счастья.

Сельское хозяйство поддерживало большее население, чем образ жизни охотников-собирателей, который оно заменило, но не очевидно, что улучшило здоровье или счастье.

Фактически большие поселения, как правило, таят более опасные болезни, по веским эволюционным причинам (паразит менее заинтересован, чтобы продлить жизнь своего хозяина, если он может легко найти и заразить новые жертвы).

Все же наша ситуация с охотниками-собирателями не была утопией.

В последнее время стало модным расценивать охотников-собирателей и примитивные сельскохозяйственные общества как живущих в большем "балансе" с природой, чем мы.

Это, вероятно, ошибка.

У них, возможно, было больше знаний о дикой природе, просто потому, что они жили и выживали в ней.

Но так же как мы, они, кажется, использовали свои знания, чтобы эксплуатировать (и часто сверхэксплуатировать) окружающую среду для улучшения своих возможностей в то время.

Джаред Даймонд подчеркивал сверхэксплуатацию ранними земледельцами, приведшую к экологическому краху и упадку их общества.

Будучи далеко не в балансе с природой, предсельскохозяйственные охотники-собиратели были, вероятно, ответственны за масштабные исчезновения многих крупных животных на земном шаре.

Непосредственно перед аграрной революцией колонизация отдаленных областей народами охотников-собирателей подозрительно часто сопровождалась в археологической летописи вымиранием многих крупных (по-видимому, приятных на вкус) птиц и млекопитающих.

Мы склонны расценивать "городской" как антитезу "сельскому", но в более отдаленной перспективе, которую должна принять на вооружение эта книга, городские обитатели должны рассматриваться вместе с фермерами в противоположность охотникам-собирателям.

Почти вся пища для городов поставляется из находящихся в собственности, обработанных земель: в древние времена – из областей вокруг городов, сейчас – отовсюду в мире она транспортируется и продается через посредников, прежде чем быть потребленной.

Аграрная революция вскоре привела к специализации.

Гончары, ткачи и кузнецы продавали свое мастерство за пищу, которую выращивали другие.

До аграрной революции продукты не выращивались на находящихся в собственности землях, а захватывались или собирались на бесхозных общественных землях.

Пастушество, выпас животных на общинной земле, вероятно, было промежуточной стадией.

Были ли эти изменения к лучшему или худшему, аграрная революция не была, по-видимому, внезапным событием.

Земледелие не было одномоментным озарением гения, неолитического аналога Репы Тауншенда. <Чарльз Тауншенд (1674 - 1738) -- британский аграрный реформатор, ввел массовое выращивание репы в Англии, за что был прозван Репа Тауншенд. -- прим. Пер.>

Поначалу охотники на диких животных на открытой и ничейной территории, возможно, охраняли охотничьи угодья от конкурирующих охотников или охраняли сами стада, неотступно следуя за ними неподалеку.

Таким образом, это естественно переросло в их выпас, затем в их кормление, и, наконец, в содержание их в загоне и одомашнивание.

Я смею утверждать, что ни одно из этих изменений не могло казаться революционным, когда оно происходило.

Тем временем сами животные эволюционировали, становясь "домашними" в результате применения зачаточных форм искусственного отбора.

Дарвиновские последствия на животных были постепенными.

Без какого-либо продуманного намерения выводить новые породы "для" домашних нужд наши предки неосторожно изменили давление отбора на животных.

В генофондах стад больше не было награды за быстроту или другие навыки выживания в дикой природе.

Последовательные поколения домашних животных становились более ручными, менее способными постоять за себя, более склонными пышно расти и толстеть в изнеживающих домашних условиях.

Заманчивы параллели с приручением социальными муравьями и термитами тлей – "скот", и грибов – "сельскохозяйственные культуры".

Мы услышим об этом в "Рассказе Муравья-Листореза", когда пилигримы-муравьи присоединятся к нам на Рандеву 26.

В отличие от современных селекционеров растений и животных, наши основоположники аграрной революции практиковали неосознанный искусственный отбор по желаемым признакам.

Я сомневаюсь, чтобы они понимали, что, для увеличения производства молока Вы должны скрестить высокопродуктивных коров с быками, рожденными от других высокопродуктивных коров, и отбраковывать телят низкопродуктивных коров.

Некоторое представление о случайных генетических последствиях приручения дает интересная российская работа с серебристо-чёрными лисицами.

Д.К.Беляев и его коллеги содержали в неволе серебристо-чёрных лисиц Vulpes vulpes и пытались методично скрещивать их для одомашнивания.

Они достигли сенсационных успехов.

Скрещивая наиболее ручных особей каждого поколения, Беляев за 20 лет вывел лисиц, которые вели себя как бордер-колли, активно ища человеческую компанию и виляя хвостами при встрече.

Это не очень удивительно, хотя поразительна скорость, с которой это случилось.

Менее ожидаемыми были побочные продукты отбора на приручаемость.

Эти генетически прирученные лисицы не только вели себя как колли, они стали похожи на колли.

Они отрастили черно-белую шерсть и белую переднюю часть и морду.

Вместо острых ушей, характерных для дикой лисицы, они развили "симпатичные" болтающиеся уши.

Их репродуктивный гормональный баланс изменился, и они приобрели способность к скрещиванию круглый год вместо определенных случных сезонов.

Вероятно, в связи со своей пониженной агрессией, они, как обнаружилось, содержали более высокие уровни неврального химически активного серотонина.

Потребовалось всего 20 лет, чтобы превратить лисиц в "собак" искусственным отбором.

Я поместил "собак" в кавычки, потому что наши домашние собаки не происходят от лисиц, они происходят от волков.

Кстати, известное предположение Конрада Лоренца, что только некоторые породы собак (его любимцы, такие как чау-чау) получены от волков, а остальные от шакалов, как теперь известно, является неправильным.

Он подкреплял свою теорию проницательными историями об их темпераменте и поведении.

Но молекулярная таксономия взяла верх над человеческой интуицией, и молекулярное свидетельства ясно указывают, что все современные породы собак происходят от серого волка, Canis lupus.

Следующими самыми близкими родственниками собак (и волков) являются койоты и "шакалы" Симьена (которые, как теперь кажется, должны быть названы волками Симьена).

Настоящие шакалы (золотистые, с полосатыми боками и черной спиной) являются более отдаленными родственниками, хотя они все еще принадлежат к семейству псовых (Canis).

Без сомнения, первоначальная история эволюции собак от волков была подобна истории, воспроизведенной Беляевым с лисицами, с тем отличием, что Беляев разводил их для приручения сознательно.

Наши предки сделали это непреднамеренно, и это, вероятно, случалось несколько раз независимо в различных частях мира.

Возможно, первоначально волки пристрастились питаться отбросами вокруг стоянок людей.

Люди, вероятно, посчитали таких мусорщиков удобным средством ликвидации отходов, и они могли также оценить их как сторожей, и даже как теплое одеяло для сна.

Этот удивительно мирно звучащий сценарий показывает, что средневековая легенда о волках, выходящих из леса, как мифических символах ужаса, родилась от невежества.

Наши дикие предки, жившие в основном на открытых территориях, знали лучше.

По-видимому, они действительно знали лучше, потому что закончили тем, что одомашнили волка, создав, таким образом, верную, преданную собаку.

С точки зрения волка, человеческие стоянки предоставляли ценные объедки для мусорщика, и особи, извлекающие выгоду, наиболее вероятно были теми, чьи уровни серотонина и другие мозговые особенности ("склонность к приручению"), как оказалось, позволили им почувствовать себя с людьми непринужденно.

Некоторые авторы размышляли, достаточно правдоподобно, об осиротевших детёнышах, принятых детьми в качестве домашних животных.

Эксперименты показали, что домашние собаки лучше, чем волки, в "чтении" выражений лица человека.

Это, по-видимому, непреднамеренное последствие нашей симбиотической эволюции в течение многих поколений.

В то же время мы читаем на их мордах, и выражения морды собаки стали более похожи на человеческие, нежели у волков, из-за непреднамеренной селекции людьми.

Видимо, поэтому мы думаем, что волки выглядят зловещими, в то время как взгляд собак любящий, виноватый, чувственный и так далее.

Отдаленная параллель имеет место в случае с японскими "крабами самураями".

У этих диких крабов есть рисунок на спине, который напоминает лицо воина самурая.

Согласно объясняющей его дарвиновской теории, суеверные рыбаки выбрасывали обратно в море крабов, которые немного напоминали воина самурая.

На протяжении поколений, поскольку гены, отвечающие за рисунок, напоминающий человеческое лицо, выживали с большей вероятностью в телах "своих" крабов, частота таких генов увеличивалась в популяции до тех пор, пока сегодня они не стали нормой.

Верна ли эта история о диких крабах или нет, нечто похожее, конечно, происходило в эволюции истинно одомашненных животных.

Вернемся к русскому эксперименту, демонстрирующему скорость, с которой может происходить одомашнивание, и вероятность, что в качестве побочного продукта отбора на приручаемость последует вереница сопутствующих эффектов.

Вполне возможно, что коровы, свиньи, лошади, овцы, козы, цыплята, гуси, утки и верблюды следовали путем, который был столь же быстр и столь же богат неожиданными побочными эффектами.

Также кажется вероятным, что мы сами после аграрной революции эволюционировали параллельным курсом одомашнивания в направлении нашей собственной версии приручаемости и связанных с ней побочных черт.

В некоторых случаях история нашего собственного приручения ясно записана в наших генах.

Классическим примером, тщательно задокументированным Уильямом Дарэмом (William Durham) в его книге "Coevolution", является переносимость лактозы.

Молоко – продукт детского питания, не "предназначенный" для взрослых и изначально непригодный для них.

Лактоза, сахар в молоке, требует особый фермент, лактазу, чтобы ее перерабатывать.

(Кстати, это терминологическое соглашение стоит запомнить.

Название фермента будет часто образовываться добавлением "-аза" к первой части названия вещества, на которое он воздействует).

У молодых млекопитающих выключается ген, который производит лактазу, после того, как они достигают возраста естественного отнимания от груди.

Они, конечно, не лишаются гена.

Гены, необходимые только в детстве, не удаляются из генома даже у бабочек, которые должны носить большое количество генов, необходимых только для создания гусениц.

Но выработка лактазы выключается у человеческих младенцев в возрасте приблизительно четырех лет под влиянием другого, регулирующего гена.

Свежее молоко заставляет взрослых чувствовать себя плохо, с симптомами от вздутия живота и кишечных спазмов до диареи и рвоты.

Всех взрослых? Нет, конечно, нет.

Есть исключения.

Я – одно из них, и есть большая вероятность, что Вы также.

Мое обобщение касалось человеческого вида в целом и косвенно дикого Homo sapiens, от которого все мы произошли.

Это – как будто я сказал, что "волки – большие, жестокие, хищные животные, которые охотятся стаями и воют на луну", хорошо зная, что пекинесы и йоркширские терьеры опровергают это.

Разница в том, что у нас есть отдельное слово "собака" для одомашненного волка, но нет для одомашненного человека.

Гены домашних животных изменились в результате поколений контакта с человечеством, невольно следуя тем же курсом, что и гены серебристо-чёрной лисицы.

Гены (некоторых) людей изменились в результате поколений контакта с домашними животными.

Переносимость лактозы, кажется, развилась у меньшей части племен, включая тутси Руанды (и, в меньшей степени, их традиционных врагов хуту), скотоводов фульбе Западной Африки (хотя, что интересно, не у оседлой ветви фульбе), у синдхов Северной Индии, туарегов Западной Африки, бежа Северо-Восточной Африки и некоторых европейские племен, от которых я, и, возможно, Вы происходите.

Существенно, что общим для всех этих племен есть история скотоводства.

В другом конце спектра -- народы, которые сохранили нормальную человеческую непереносимость лактозы у взрослых, включая китайцев, японцев, инуитов, большинство американских индейцев, яванцев, фиджийцев, австралийских аборигенов, иранцев, ливанцев, турок, тамилов, цейлонцев, тунисцев, и множество африканских племен, таких как сан, и тсван, зулусы, Xhosas и свази Южной Африки, Dinkas и Nuers Северной Африки, и Yorubas и игбо Западной Африки.

У этих непереносящих лактозу народов общее то, что у них нет истории скотоводства.

Есть поучительные исключения.

Традиционная диета масаев Восточной Африки состоит, кроме всего прочего, еще из молока и крови, и можно было бы предположить, что они особенно терпимы к лактозе.

Однако дело обстоит не так, вероятно потому, что они створаживают свое молоко, прежде чем потреблять.

Как и в случае с сыром, лактоза в значительной степени удаляется бактериями.

Один из способов избавиться от нежелательных эффектов – отказаться от самого продукта.

Другой способ -- изменить Ваши гены.

Это произошло в других скотоводческих племенах, упомянутых выше.

Конечно, никто преднамеренно не изменяет свои гены.

Наука только теперь начинает работать над тем, как это сделать.

Как обычно, для нас потрудился естественный отбор, и это случилось тысячелетия назад.

Я не знаю точно, каким путем естественный отбор вызвал у взрослых переносимость лактозы.

Возможно, взрослые обращались к продукту детского питания во времена бедствий, и люди, которые были самыми терпимыми к нему, выживали лучше.

Возможно, некоторые культуры оттягивали отлучение ребенка от груди, и отбор на выживание детей в этих условиях постепенно перерос во взрослую переносимость.

Независимо от деталей, изменение, хотя и генетическое, направлялось культурой.

Развитие приручения и увеличивающиеся надои молока коров, овец и коз происходило параллельно с развитием переносимости лактозы у племен, которые их пасли.

Обе тенденции были по-настоящему эволюционными в том, что они были изменениями частот встречаемости генов в популяциях.

Но обе они направлялись негенетическими культурными изменениями.

Является ли переносимость лактозы только вершиной айсберга? Пронизаны ли наши геномы свидетельствами приручения, затрагивающими не только нашу биохимию, но и наш разум? Как одомашненные лисы Беляева и как одомашненные волки, которых мы называем собаками, стали ли мы более ручными, более привлекательными, с человеческими аналогами болтающихся ушей, чувственных лиц и виляющих хвостов? Я оставляю Вам эти вопросы для размышления и спешу дальше.

В то время как охота выродилась в выпас, собирательство, по-видимому, подобным образом превратилось в культивирование растений.

Снова же, это было сделано, вероятно, главным образом непреднамеренно.

Без сомнения, были моменты творческих открытий, как тогда, когда люди впервые заметили, что если поместить семена в почву, они превращаются в растения, подобные тем, от которых они происходят.

Или когда кто-то впервые заметил, что лучше их полить, прополоть и удобрить.

Было, вероятно, труднее понять, что могло бы быть хорошей идеей использовать лучшие семена для посева, вместо того, чтобы следовать очевидным путем поедания лучшего и сеяния остатков (мой отец, будучи молодым выпускником колледжа, преподавал земледелие сельским фермерам в центральной Африке в 1940-ых, и он говорил мне, что донести до них это – было одной из самых сложных задач).

Но главным образом переход от собирателя к земледельцу прошел незамеченным теми, кто имел к этому отношение, как и переход от охотника к пастуху.

Многие из наших основных пищевых зерновых культур, включая пшеницу, овес, ячмень, рожь и кукурузу, являются членами семейства трав, которое очень преобразовалось с рассветом сельского хозяйства благодаря непреднамеренному, а позднее умышленному, отбору человеком.

Возможно, мы также стали генетически модифицированными в течение тысячелетий, увеличивших нашу переносимость хлебных злаков параллельно с развитием нашей переносимости молока.

Крахмалистые злаки, такие как пшеница и овес, не могли занимать заметное место в наших диетах до аграрной революции.

В отличие от апельсинов и земляники, зерновые семена не "хотят" быть съеденными.

Прохождение через пищеварительный тракт животного не является частью стратегии их распространения, как это имеет место у семян томатов и слив.

С нашей стороны, человеческий пищеварительный тракт не в состоянии без посторонней помощи поглощать много пищи из семян травянистых растений с их скудными крахмальными запасами и с твердой, неприятной шелухой.

Немного помогает размалывание и кулинарная обработка, но также кажется вероятным, что параллельно с развитием переносимости молока мы могли развить повышенную физиологическую переносимость пшеницы по сравнению с нашими дикими предками.

Непереносимость пшеницы – известная проблема для значительного числа несчастных людей, которые обнаруживают на своем тяжелом опыте, что они лучше себя чувствуют, если ее избегают.

Могло бы быть показательным сравнение степени непереносимости пшеницы у охотников-собирателей, таких как сан и другие народы, аграрные предки которых долго ели пшеницу.

Если и было большое сравнительное исследование переносимости пшеницы, как то, которое было сделано для переносимости лактозы у различных племен, то я не знаю об этом.

Было бы интересно также системное сравнительное исследование непереносимости алкоголя.

Известно, что определенные аллели генов делают нашу печень менее способной к расщеплению алкоголя, чем мы могли бы желать.

В любом случае, в коэволюции между животными и их растительной пищей не было ничего нового.

Травоядные животные проявляли своего рода благоприятствующий дарвинистский отбор трав, ведя их эволюцию к симбиотическому сотрудничеству за миллионы лет до того, как мы начали одомашнивать пшеницу, ячмень, овес, рожь и кукурузу.

Травы процветают в присутствии травоядных, и это, вероятно, продолжалось в течение большей части этих 20 миллионов лет, с тех пор, когда впервые их пыльца возвестила о них в летописи окаменелостей.

Конечно, не верно, что отдельные растения фактически извлекают выгоду, будучи съеденными, но, возможно, что травы могут лучше противостоять ощипыванию, чем конкурирующие растения.

Враг моего врага – мой друг, и травы, даже будучи ощипанными, процветают, когда травоядные животные поедают (наряду с самими травами) другие растения, которые конкурировали бы за почву, солнце и воду.

В течение тысячелетий травы становились все более способными процветать в присутствии дикого рогатого скота, антилоп, лошадей и других травоядных (и, в конечном счете, газонокосилок).

И травоядные животные стали лучше оснащены, например, специализированными зубами, усложнили пищеварительные трактаты, включая емкости ферментации с культурами микроорганизмов, и процветают, поедая травы.

Это не то, что мы обычно подразумеваем под приручением, но в действительности – недалеко от этого.

Когда, начиная приблизительно 10 000 лет назад, дикие травы рода Triticum были одомашнены нашими предками и превратились в то, что мы теперь называем пшеницей, это было, в некотором смысле, продолжением того, что травоядные животные многих видов делали с предками Triticum в течение 20 миллионов лет.

Наши предки ускорили процесс, особенно когда мы позже переключились от ненамеренного, случайного одомашнивания к обдуманному, планомерному селективному разведению (и совсем недавно к научной гибридизации и генетически созданным мутациям).

Это все, что я хочу сказать о происхождении сельского хозяйства.

Теперь, когда наша машина времени проходит 10 000-летнюю отметку и направляется на Рандеву 0, мы ненадолго сделаем паузу на отметке, приблизительно, 40 000 лет назад.

Здесь человеческое общество, полностью состоящее из охотников-собирателей, подверглось тому, что, возможно, было еще большей революцией, чем аграрная, "Великому культурному скачку".

Рассказ о Великом Скачке, будет поведан Кроманьонским человеком, названным так в честь пещеры у реки Дордонь, где окаменелости этой расы Homo sapiens были впервые обнаружены.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15220/49990

Переводчики: cosinus, Dawkinsian