Готовый перевод RICHARD DAWKINS --The Ancestor's Tale / РИЧАРД ДОКИНЗ -- Рассказ Предка: The Peacock''s Tale / Рассказ Павлина

Рассказ Павлина

Павлиний "хвост" на самом деле морфологически является не настоящим хвостом (настоящий хвост птицы - это миниатюрный огузок), а веером длинных задних перьев.

"Рассказ Павлина" очень показателен для этой книги, поскольку в истинно чосеровском стиле передает мораль от одного пилигрима, которая помогает другим пилигримам познать себя.

В частности, когда я обсуждал два крупных преобразования в человеческой эволюции, я ссылался на будущее, когда к нашему паломничеству присоединится павлин и снабдит нас моралью его (и в этом случае я имею в виду именно его, а не ее) рассказа.

Это, конечно, рассказ о половом отборе.

Теми двумя преобразованиями гоминид были наш переход с четырех ног на две и последующее увеличение нашего мозга.

Давайте добавим третью, вероятно менее важную, но очень характерно человеческую особенность: потерю нами волос на теле.

Почему мы стали "голой обезьяной"?
В Африке в позднем миоцене было много видов человекообразных обезьян.

Почему один из них внезапно и быстро начал эволюционировать в очень отличном от остальных направлении, на самом деле, в отличном от остальных не только обезьян, но и от остальных млекопитающих? Что выделило этот один вид и отправило на высокой скорости в новом и странном эволюционном направлении: вначале в сторону двуногости, затем к мозговитости, и в какой-то момент к потере большей части волос на теле?

Быстрые, внешне произвольные порывы эволюции в причудливых направлениях говорят мне об одном: о половом отборе.

Вот здесь мы начинаем слушать павлина.

Почему павлин имеет хвост, который подчеркивает незначительность остального тела, трепеща и мерцая на солнце великолепными глазчатыми мотивами королевского пурпурного и зеленого цвета? Потому что поколения пав выбрали павлинов, которые щеголяли наследственными аналогами этой экстравагантной рекламы.

Почему у самцов нитчатой райской птицы красные глаза и черный гребень с переливающимся зеленым краем, в то время как Вильсонова райская птица обращает на себя внимание алой спиной, желтой шеей и синей головой? Не потому, что что-то в их соответствующих диетах или среде обитания предрасполагает эти два вида к их различным цветовым сочетаниям.

Нет, эти различия, и те, которые так заметно отличают все другие виды райских птиц, произвольны, причудливы, несущественны для кого бы то ни было – кроме самок райских птиц.

Подобного рода вещи создает половой отбор.

Половой отбор становится причиной необычной, причудливой эволюции, которая уводит в явно произвольных направлениях, подпитывая саму себя, чтобы породить дикий полет эволюционной фантазии.

С другой стороны, половой отбор также имеет тенденцию увеличивать различия между полами – половой диморфизм (см. "Рассказ Тюленя").

Любая теория, объясняющая человеческий мозг, двуногость или безволосость половым отбором, должна мужественно встретить главную трудность.

Нет никаких свидетельств, ни что один пол мозговитее, чем другой, ни что один пол является более двуногим, чем другой.

Верно, что один пол склонен быть более голым, чем другой, и Дарвин использовал это в своей собственной теории потери человеком волос в результате полового отбора.

Он предположил, что предковые самцы выбрали самок, а не наоборот, как обычно в животном мире, и что они предпочитали лишенных волос самок.

Когда эволюция одного пола опережает эволюцию другого (в данном случае женский пол на пути к потере волос), другой пол можно представить как "подтягиваемый следом".

Подобного рода объяснение мы в некоторой степени должны предложить для такой избитой темы, как мужские соски.

Не столь неправдоподобно было бы прибегать к развитию частичной наготы мужчин, подтягиваемой вслед за более полной потерей волос у женщин.

Теория "подтягивания следом" работает менее хорошо для двуногости и мозговитости.

Уму непостижимо – даже ужасно – когда пытаешься вообразить двуногого представителя одного пола, гуляющего с четвероногим представителем другого.

Однако теория "подтягивания следом" имеет право на существование.

Есть условия, при которых половой отбор может благоприятствовать мономорфизму.

Лично я подозреваю, и Джеффри Миллер (Geoffrey Miller') в "The Mating Mind", что у людей выбор партнера, в отличие, возможно, от выбора партнера у павлинов, идет в обоих направлениях.

Кроме того, наши критерии отбора могут быть разными, когда мы ищем долгосрочного партнера и когда мы ищем роман на одну ночь.

В настоящий момент мы возвращаемся в более простой мир павлинов и пав, где самки делают выбор, а самцы ходят вокруг с напыщенным видом и стремятся быть выбранными.

Одна версия этой идеи предполагает, что выбор партнера (в данном случае выбор павами) капризен и прихотлив по сравнению, например, с выбором пищи или выбором среды обитания.

Но Вы можете резонно спросить, почему это должно быть так.

Согласно по крайней мере одной влиятельной теории полового отбора, теории великого генетика и статистика Р.А. Фишера (R.A.Fisher), имеется очень веское основание.

Я изложил эту теорию подробно в другой книге ("Слепой Часовщик", Глава 8) и не буду делать это здесь снова.

Основная суть в том, что внешность самца и пристрастие самки эволюционируют вместе в своего рода взрывной цепной реакции.

Новшества в согласованности предпочтений самок в пределах вида и соответствующие изменения во внешности самцов усиливаются в безудержном процессе, ведущем их обоих в ногу, далее и далее в одном направлении.

Нет никакой чрезвычайной причины, дабы было выбрано именно это направление: просто оно случайно оказалось тем направлением, в котором началось эволюционное течение.

Случилось так, что предки пав сделали шаг по направлению предпочтения большего веера.

Этого было достаточно для запуска механизма полового отбора.

Он вступил в действие, и за очень короткое по эволюционным стандартам время павлины, в отличие от пав, вырастили большие и более переливчатые веера, а самкам было все мало.

Каждый вид райских птиц, многие другие птицы, рыбы и лягушки, жуки и ящерицы унеслись в своих собственных эволюционных направлениях всех ярких цветов или фантастических форм – но различных ярких цветов и различных фантастических форм.

Для наших целей существенно только то, что половой отбор, согласно здравой математической теории, способен направлять эволюцию в произвольных направлениях и подталкивать вещи к непрактичным излишествам.

В разделах по эволюции человека возникло предположение, что именно на это похоже стремительное увеличение мозга.

А также стремительная потеря волос тела и даже стремительный взлет двуногости.

"Происхождение человека" Дарвина в значительной степени посвящено половому отбору.

Его пространный обзор полового отбора у животных, не являющихся людьми, служит вступлением к отстаиванию полового отбора как доминирующей силы в недавней эволюции нашего вида.

Его трактовка человеческой безволосости начинается отвержением – более резким, чем его современные последователи считают уместным – возможности, что мы потеряли свои волосы по прагматическим причинам.

Его вера в половой отбор усилилась благодаря наблюдению, что во всех расах, сколь угодно волосатых или сколь угодно лысых, женщины склонны быть менее волосатыми, чем мужчины.

Дарвин верил, что предки-мужчины считали волосатых женщин непривлекательными.

Поколения мужчин выбирали в партнеры самых голых женщин.

Оголенность мужчин эволюционно подтягивалась вдогонку за оголенностью женщин, но никогда ее не догоняла, что объясняет, почему мужчины остаются более волосатыми, чем женщины.

Для Дарвина предпочтения, которые приводят в действие половой отбор, считались сами собой разумеющимися – данностью.

Мужчины просто предпочитают гладкокожих женщин и все.

Альфред Рассел Уоллес, сооткрыватель естественного отбора, ненавидел произвольность дарвиновского полового отбора.

Он хотел, чтобы женщины выбирали мужчин не по прихоти, а по заслугам.

Он хотел, чтобы яркие перья павлинов и райских птиц были признаками, лежащими в основе приспособленности.

Для Дарвина павы выбирают павлинов просто потому, что в их глазах они симпатичны.

Более поздняя математика Фишера поставила эту дарвиновскую теорию на более прочный математический фундамент.

Для последователей Уоллеса павы выбирают павлинов не потому, что они симпатичны, а потому, что их яркие перья – признак их внутреннего здоровья и приспособленности.

На постуоллесовском языке уоллесовская самка, в сущности, читает гены самца по их внешним проявлениям, по которым она судит об их качестве.

И потрясающее следствие некоторых сложных неоуоллесовских теоретических предсказаний – что самцы предположительно прилагают особые усилия, чтобы облегчить для самок чтение их качеств, даже если эти качества плохие.

Эта часть теории – скорее, ряда теорий – которой мы обязаны А. Захави, У. Д. Гамильтону и А. Графену (A.Zahavi, W.D.Hamilton and A.Grafen), завела бы нас слишком далеко, хотя это и интересно.

Моя лучшая попытка ее разъяснения находится в примечаниях ко второму изданию "Эгоистичного гена".

Это приводит нас к первому из трех наших вопросов об эволюции человека.

Почему мы потеряли свои волосы? Марк Пагель и Уолтер Бодмер (Mark Pagel and Walter Bodmer) сделали интригующее предположение, что безволосость развилась, чтобы противостоять эктопаразитам, таким как вши и, в соответствии с темой этого рассказа, как отобранная половым отбором демонстрация свободы от паразитов.

Пагель и Бодмер следовали за дарвиновским колдовством полового отбора, но в неоуоллесовской версии У. Д. Гамильтона.

Дарвин не пытался объяснить предпочтения самок, но довольствовался его постулированием для объяснения внешности самцов.

Последователи Уоллеса ищут эволюционные объяснения самих половых предпочтений.

Любимое объяснение Гамильтона всецело посвящено рекламированию здоровья.

Когда особи выбирают своих партнеров, они ищут здоровье, свободу от паразитов или признаки того, что партнер, скорее всего, будет способен избегать или бороться с паразитами.

И особи, стремящиеся быть выбранными, подчеркивают свое здоровье: облегчают чтение здоровья для тех, кто их выбирает, хорошее оно или плохое.

Участки голой кожи у индюков и обезьян – видимые рекламные щиты, на которых демонстрируется здоровье их обладателей.

Вы даже можете видеть цвет крови через кожу.

Люди имеют голую кожу не только на ягодицах, как обезьяны.

Кожа у них голая везде, за исключением верха головы, под руками и лобковой области.

Когда мы заражаемся эктопаразитами, такими как вши, они часто ограничиваются именно этими областями.

Лобковую вошь, Phihirus pubis, главным образом обнаруживают в области лобка, но она также заражает подмышки, бороду и даже брови.

Головная вошь, Pediculus humanus capitus, заражает только волосы головы.

Платяная вошь, P. h. humanus, является подвидом того же вида, что и головная вошь, которая, что любопытно, считается, эволюционировала от нее только после того, как мы начали носить одежду.

Некоторые исследователи в Германии изучали ДНК головных и платяных вшей, чтобы выяснить, когда они разошлись, в целях установления даты изобретения одежды.

Они полагают, что это произошло 72 000 лет назад, плюс-минус 42 000 лет.

Вшам нужны волосы, и Пагель с Бодмером первыми предположили, что преимущество от потери нами волос на теле было в том, что это уменьшало области, доступные для вшей.

Возникают два вопроса.

Почему, если потеря волос является такой хорошей идеей, существуют другие млекопитающие, также страдающие от эктопаразитов, которые их сохранили? Те из них, такие как слоны и носороги, кто мог позволить себе потерять волосы, потому что являются достаточно большими, чтобы согреться без них, действительно их потеряли.

Пагель и Бодмер предполагают, что изобретение огня и одежды позволило нам обойтись без наших волос.

Это немедленно приводит ко второму вопросу.

Почему мы сохранили волосы на голове, под руками и в лобковой области? Должно быть, были какие-то важные преимущества.

Вполне вероятно, что волосы на верху головы защищают от солнечного удара, который может быть очень опасным в Африке, где мы эволюционировали.

Что касается подмышек и лобковых волос, они, вероятно, помогают распространять сильные феромоны (переносимые по воздуху пахучие сигналы), которые наши предки, конечно, использовали в своей половой жизни и которые мы все еще используем больше, чем многие из нас осознают.

Итак, прямая часть теории Пагеля/Бодмера – что эктопаразиты, такие как вши, опасны (вши несут сыпной тиф и другие серьезные болезни), и эктопаразиты предпочитают волосы голой коже.

Избавление от волос является хорошим способом затруднить жизнь этим неприятным и опасным паразитам.

При этом нам намного легче обнаруживать и выбирать эктопаразитов, вроде клещей, если у нас нет волос.

Приматы тратят значительное количество времени, делая это себе и друг другу.

Это действительно стало главной общественной деятельностью и, как побочное свойство, средством социальной связи.

Но я нахожу более интересную сторону теории Пагеля/Бодмера – ту, которую они рассматривают в своей работе скорее вкратце: это, конечно, половой отбор, из-за которого она и имеет отношение к "Рассказу Павлина".

Отсутствие волос – не просто плохая новость для вшей и клещей.

Это – хорошая новость для выбирающих, пытающихся обнаружить, есть ли у потенциального полового партнера вши или клещи.

Теория Гамильтона/Захави/Графена предсказывает, что половой отбор улучшит то, что требуется, чтобы помочь выбирающим определить, есть ли у потенциальных партнеров паразиты.

Отсутствие волос – красивый пример.

Закрывая статью Пагеля и Бодмера, я подумал о знаменитом высказывании Томаса Хаксли: как необыкновенно глупо было не подумать об этом раньше.

Но отсутствие волос - это пустяки.

Как было обещано, давайте вернемся теперь к двуногости и мозгу.

Может ли павлин помочь нам понять эти два более крупных события в человеческой эволюции - становление на задние ноги и раздувание нашего мозга? Двуногость возникла первой, и я начну обсуждение с нее.

В "Рассказе Литл Фута" я упомянул различные теории двуногости, включая недавнюю теорию питания на корточках Джонатана Кингдона, которую я нахожу очень убедительной.

Я сказал, что отложу свое собственное предположение до "Рассказа Павлина".

Половой отбор и его способность вести эволюцию в непрактичных, произвольных направлениях - это первый ингредиент моей теории эволюции двуногости.

Второй - это предрасположенность к подражанию.

В английском языке есть даже глагол "обезьянничать" (to ape), значащий копировать, хотя я не уверен, насколько он уместен.

Среди всех обезьян люди - чемпионы по подражанию, но шимпанзе также занимаются этим, и нет причин думать, что австралопитеки этого не делали.

Третий ингредиент - это широко распространенная среди человекообразных обезьян привычка временно вставать на задние лапы, включая половые и агрессивные демонстрации.

Гориллы делают это, чтобы барабанить в грудь кулаками.

Самцы шимпанзе также бьют себя в грудь, и у них есть замечательная демонстрация, названная танцем дождя, включающая прыжки на задних лапах.

В неволе шимпанзе по имени Оливер умело и предпочтительно ходил на задних лапах.

Я видел фильм о его походке, и его осанка была удивительно прямой - не неуклюжее ковыляние, а почти армейский шаг.

Походка Оливера была столь нехарактерна для шимпанзе, что он оказался предметом причудливых предположений.

Пока тесты ДНК не показали, что он - шимпанзе обыкновенный, Pan troglodytes, люди думали, что он может быть гибридом человека и шимпанзе, гибридом шимпанзе и бонобо или даже реликтовым австралопитеком.

К сожалению, сложно собрать биографию Оливера, и никто, кажется, не знает, был ли он обучен ходить для цирковых или ярмарочных представлений, или это было его странной особенностью: он даже мог быть генетическим мутантом.

Если не брать Оливера, орангутаны немного лучше ходят на задних лапах, чем шимпанзе; а дикие гиббоны даже перебегают через поляны на двух ногах в стиле, не слишком отличающемся от бега по веткам деревьев, когда не брахиируют под ними.

Складывая эти ингредиенты вместе, я предполагаю, что происхождение человеческой двуногости может быть таково.

Наши предки, как и другие обезьяны, ходили на четырех лапах, когда не поднимались на деревья, но время от времени становились на задние лапы, вероятно, как при танце дождя, или чтобы сорвать фрукты с нижних веток, или чтобы сменить позицию при сборе пищи на корточках, или для перехода реки вброд, или для демонстрации своих пенисов, или для любой комбинации причин, точно так же, как делают современные обезьяны.

Затем - и это мое ключевое дополнительное предположение - нечто необычное случилось с одним из тех видов человекообразных обезьян, с тем, от которого произошли мы.

Появилась мода ходить на двух ногах, и она возникла так внезапно и своенравно, как возникают моды.

Это было щегольство.

Аналогию можно найти в легенде (увы, вероятно, вымышленной), что испанская шепелявость возникла из модного подражания придворному, которым восхищались, или, в другой версии легенды, королю из династии Габсбургов или инфанте с дефектом речи.

Будет легче, если я изложу историю в предвзятой по отношению к полам манере, с самками, выбирающими самцов, но помните, что это могло быть и наоборот.

В моем видении, обезьяна, которой восхищались, или доминирующая особь, возможно, плиоценовый Оливер, получила сексуальную привлекательность и социальный статус благодаря необычной виртуозности в поддержании двуногой осанки, вероятно, в неком древнем аналоге танца дождя.

Другие подражали его навороченной привычке, и он стал "крутым", "фишкой", "продвинутым" в местной области, так же как у местных групп шимпанзе есть навыки колки орехов или ловли термитов, распространяющиеся через модную имитацию.

Когда я был подростком, одна особенно глупая популярная песня имела припев:

Каждый говорит
О новом способе ходить!

И хотя эта конкретная строчка была, вероятно, выбрана в качестве неуклюжей рифмы, без сомнения, верно, что стили ходьбы в некотором смысле заразны, и им подражают, поскольку ими восхищаются.

В школе-пансионе, где я жил, Оундэле в центральной Англии, был ритуал, в соответствии с которым старшие мальчики шествовали в часовню после того, как остальные были уже на местах.

Их взаимно подражающий стиль походки, смесь самодовольства и развязности (которую я теперь, как исследователь поведения животных и коллега Десмонда Морриса признаю как демонстрацию доминирования) был настолько характерен и уникален, что мой отец, видевший его однажды в семестр на Дне Родителей, дал ему имя "Оундэльское качение".

Писатель Том Вульф, наблюдательный в социальных аспектах, назвал особую гибкую походку американских пижонов, модную в определенном общественном секторе, качением сутенера.

В момент написания жалкая лесть британского премьер министра президенту Соединенных Штатов заслужила ему титул "Пудель Буша".

Некоторые комментаторы заметили, что особенно в его компании, премьер подражает развязной "ковбойской походке" мачо Буша, с руками, расставленными в стороны, как будто в готовности выхватить два пистолета.

Возвращаясь к нашей предполагаемой последовательности событий среди человеческих предков, самки в локальной области по капризу моды предпочитали спариваться с самцами, усвоившими новый способ ходьбы.

Они предпочитали их по той же причине, по которой люди хотят приобщиться к моде: потому что ею восхищались в их социальной группе.

И теперь крайне важен следующий шаг в аргументации.

У тех, кто был особенно хорош в новой модной ходьбе, было больше шансов привлечь партнеров и завести детей.

Но это имело бы эволюционное значение только в случае, если была генетическая составляющая вариации способности к "ходьбе".

А это вполне правдоподобно.

Помните, мы говорим об изменении в количестве времени, проводимом за существующим занятием.

Необычно, чтобы количественный сдвиг в существующей переменной не имел генетической составляющей.

Следующий шаг в аргументации логически вытекает из стандартной теории полового отбора.

Те, чьи вкусы в выборе партнера совпадали со вкусами большинства, как правило, имели детей, которые наследовали от своих матерей выбор партнера, способного к ходьбе согласно двуногой моде.

Они также будут иметь дочерей, которые наследуют пристрастия своих матерей в выборе самцов.

Этот двойной отбор - среди самцов на обладание неким качеством, и среди самок на восхищение тем же качеством - является компонентом для взрывного, безудержного отбора, согласно теории Фишера.

Ключевой момент в том, что точное направление этой безудержной эволюции произвольно и непредсказуемо.

Оно могло бы быть противоположным.

Действительно, в другой местной популяции оно, возможно, имело бы обратное направление.

Взрывное отклонение эволюции в произвольном и непредсказуемом направлении -- то, что нам нужно для объяснения, почему одна группа обезьян (ставшая нашими предками) внезапно эволюционировала в направлении двуногости, тогда как другая группа обезьян (предки шимпанзе) -- нет.

Дополнительное достоинство теории в том, что этот эволюционный всплеск мог произойти исключительно быстро: именно то, что нам нужно, чтобы объяснить иначе приводящую к затруднениям близость во времени Сопредка 1 и предположительно двуногих Турнаи и Оррорина.

Давайте обратимся теперь к другому большому достижению в человеческой эволюции, расширению мозга.

В "Рассказе Умельца" обсуждались различные теории, и снова мы оставили половой отбор напоследок, откладывая его до "Рассказа Павлина".

В "The Mating Mind" Джеффри Миллер утверждает, что некоторая очень большая доля человеческих генов, возможно до 50 процентов, экспрессируется в мозге.

В очередной раз для ясности удобно рассказывать историю только с одной точки зрения – самок, выбирающих самцов – но она могла пойти другим путем или двумя путями одновременно.

Самка, пытающаяся проницательно и тщательно читать качества генов самца, преуспела бы, сконцентрировавшись на его мозге.

Она не может буквально смотреть на мозг, поэтому она смотрит на его работу.

И, согласно теории, что самцы должны облегчить им это, рекламируя свои качества, самцы не будут скрывать свой ум и талант, а станут их проявлять.

Они будут танцевать, петь, льстить, шутить, создавать музыку или поэзию, играть или декламировать, раскрашивать стены пещеры или потолки Сикстинской капеллы.

Да, да, я знаю, что Микеланджело не мог быть заинтересован в том, чтобы производить впечатление на женщин.

Однако вполне вероятно, что его мозг был "разработан" естественным отбором для того, чтобы производить на женщин впечатление, так же, как – несмотря на его личные предпочтения – его пенис был разработан для того, чтобы их оплодотворять.

Человеческий разум с этой точки зрения является ментальным павлиньим хвостом.

И мозг расширялся под влиянием того же самого полового отбора, который привел к увеличению хвоста павлина.

Сам Миллер поддерживает версию полового отбора Уоллеса, а не Фишера, но вывод, в сущности, одинаков.

Мозг становится больше, и это происходит стремительно и взрывоподобно.

У психолога Сьюзен Блэкмор (Susan Blackmore) в ее смелой книге "Меметическая машина" есть более радикальная теория полового отбора человеческого разума.

Она использует то, что было названо "мемами", единицами культурного наследия.

Mемы – не гены, и они не имеют никакого отношения к ДНК, исключая подобие.

Там где гены передаются через оплодотворенное яйцо (или через вирусы), мемы передаются посредством имитации.

Если я научу вас, как сделать бумажную модель китайской джонки, мем переходит из моего мозга в ваш.

Теперь Вы можете обучить двух других людей тому же навыку, каждый из них обучит еще двоих, и так далее.

Мемы распространяются по экспоненте, как вирус.

При условии, что все мы сделали свою учительскую работу должным образом, более поздние "поколения" мемов не будут заметно отличаться от более ранних.

Все создадут один и тот же бумажный "фенотип".

Некоторые джонки могут быть более совершенными, чем другие, поскольку некоторые сгибы бумаги сделаны, скажем, более старательно.

Но качество не будет ухудшаться постепенно и прогрессивно в течение "поколений".

Мем передан, цел и невредим, как ген, даже если его детальная фенотипическая экспрессия изменится.

Этот особый пример мема – хороший аналог для гена, особенно гена в вирусе.

Манера разговора или навык в плотницких работах могли бы быть более сомнительными кандидатами на роль мема, потому что – я полагаю – прогрессивно более поздние "поколения" в линии подражаний, вероятно, станут прогрессивно более отличными от первоначального поколения.

Блэкмор, как и философ Дэниел Деннет (Daniel Dennett), полагает, что мемы играли решающую роль в процессе, который сделал нас человеком.

По словам Деннета:

Пристанищем, от достижения которого зависят все мемы, является человеческий разум, но сам по себе он - артефакт, созданный по мере того, как мемы реструктуризировали человеческий мозг, делая его более хорошей средой обитания для мемов.

Пути входа и выхода видоизменились, чтобы удовлетворять местным условиям, и усилились различными искусственными устройствами, которые увеличивают правильность и плодовитость репликации: исконно китайские умы кардинально отличаются от исконно французских, а грамотные умы отличаются от неграмотных.

С точки зрения Деннета, главное различие между анатомически современным мозгом до культурного Великого скачка и после него заключается в том, что более поздний содержит рой мемов.

Блэкмор идет дальше.

Она прибегает к мемам, чтобы объяснить эволюцию большого мозга человека.

Конечно, это не могут быть только мемы, потому что здесь мы говорим о значительном анатомическом изменении.

Мемы могут проявляться в фенотипе обрезанного пениса (который иногда переходит квазигенетическим способом от отца к сыну), и они могли бы даже проявляться в форме тела (вспомните о передаваемой моде на похудение или удлинение шеи с помощью колец).

Но удвоение размера мозга – другое дело.

Оно должно происходить вследствие изменений в генофонде.

Итак, какую роль, по мнению Блэкмор, играют мемы в эволюционном увеличении человеческого мозга? Здесь снова вступает половой отбор.

Люди наиболее склонны копировать свои мемы с моделей, которыми восхищаются.

На это делают ставку рекламодатели: они платят футболистам, кинозвездам и супермоделям, чтобы расхваливать продукты – людям, у которых нет никакой компетенции, чтобы судить о них.

Привлекательные, уважаемые, талантливые или знаменитые в других отношениях люди – мощные доноры мемов.

Эти же люди также чаще всего сексуально привлекательны и поэтому, по крайней мере, в полигамном обществе, в котором, вероятно, жили наши предки, являются мощными донорами генов.

В каждом поколении такие привлекательные люди привносят больше, чем справедливая доля их генов и мемов в следующем поколении.

Теперь Блэкмор предполагает, что часть того, что делает людей привлекательными – созданные их мемами умы: творческие, артистические, говорливые, красноречивые умы.

А гены помогают создавать разновидности мозгов, способных производить привлекательные мемы.

Итак, квазидарвинистский отбор мемов в мемофонде идет рука об руку с подлинно дарвинистским половым отбором генов в генофонде.

Это еще один рецепт для безудержной эволюции.

Какую роль, с этой точки зрения, играют мемы в эволюционном расширении человеческого мозга? Я думаю, наиболее полезный способ взглянуть на это заключается в следующем.

Существуют генетические вариации мозга, которые остаются незамеченными без мемов, которые бы их выявили.

Например, довольно убедительны свидетельства того, что в вариации музыкальных способностей присутствует генетическая составляющая.

Музыкальный талант членов семьи Баха был, вероятно, многим обязан генам.

В мире, полном музыкальных мемов, генетические различия в музыкальных способностях ярко просвечиваются и потенциально доступны для полового отбора.

В мире до того, как музыкальные мемы попали в человеческий мозг, генетические различия в музыкальных способностях, хотя и были бы, но не проявлялись, по крайней мере, не в такой форме.

Они бы были недоступны для полового или естественного отбора.

Меметический отбор не может менять сам размер мозга, но он может его проявить. Это можно рассматривать как генетическую вариацию, которая иначе бы осталась скрытой.

"Рассказ Павлина" использовал красивую теорию полового отбора Дарвина, чтобы поднять несколько вопросов о человеческой эволюции.

Почему мы голы? Почему мы ходим на двух ногах? И почему у нас большой мозг? Я не хочу опираться на половой отбор как на универсальный ответ на все нерешенные вопросы о человеческой эволюции.

В конкретном случае двуногости я, по крайней мере, склоняюсь к теории питания на корточках Джонатана Кингдона.

Но я приветствую современную моду всерьез рассматривать половой отбор, после долгого периода пренебрежения с тех пор, как Дарвин впервые его предложил.

И он действительно дает готовый ответ на дополнительный вопрос, который так часто скрывается за основным: почему, если двуногость (или мозговитость, или лысость) была столь хорошей идеей для нас, мы не видим ее у других обезьян? Половой отбор годится для этого, поскольку он предсказывает внезапные эволюционные всплески в произвольных направлениях.

С другой стороны, отсутствие полового диморфизма в мозговитости или двуногости нуждается в некотором особом оправдании.

Давайте оставим этот вопрос.

Он требует больших размышлений.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15220/51582

Переводчики: cosinus, Dawkinsian