Готовый перевод RICHARD DAWKINS --The Ancestor's Tale / РИЧАРД ДОКИНЗ -- Рассказ Предка: The Salamander''s Tale / Рассказ Саламандры

Рассказ Саламандры.

Названия – угроза в эволюционной истории.

Не секрет, что палеонтология – спорный предмет, где имеет место даже некоторая личная вражда.

Опубликованы, по крайней мере, восемь книг под названием "Кости раздора".

И если посмотреть на то, из-за чего ссорятся два палеонтолога, то чаще всего это оказывается названием.

Это ископаемый Homo erectus, или это архаичный Homo sapiens? Это ранний Homo habilis или поздний австралопитек? Люди, очевидно, имеют непоколебимые убеждения в таких вопросах, но они, как часто выясняется, спорят по пустякам.

Действительно, это напоминает теологические вопросы, что, я полагаю, дает подсказку, почему они пробуждают такие страстные разногласия.

Одержимость дискретными названиями – пример того, что я называю тиранией дискретного мышления.

"Рассказ Саламандры" противостоит дискретному мышлению.

Центральная долина простирается на большей части Калифорнии, ограниченная Костал Рэндж на западе и Сьерра-Невадой на востоке.

Эти длинные горные цепи соединяются на северном и южном концах долины, которая, таким образом, окружена возвышенностью.

Повсюду на этой возвышенности живет род саламандр, называемый Ensatina.

Сама Центральная долина, приблизительно 40 миль шириной, неблагоприятна для саламандр, и они там не встречаются.

Они могут перемещаться повсюду вокруг долины, но обычно не через нее, в вытянутом кольце более или менее непрерывной популяции.

На практике короткие ноги любой саламандры за всю ее короткую жизнь не переносят ее далеко от места рождения.

Но гены, сохраняющиеся в течение большего масштаба времени – другое дело.

Отдельные саламандры могут скрещиваться с соседями, чьи родители могли скрещиваться с соседями дальше вокруг кольца, и так далее.

Поэтому потенциально существует генный поток по кольцу.

Потенциально.

Что случается на практике, было изящно разобрано в исследовании моих старых коллег из Калифорнийского университета в Беркли, начатом Робертом Стеббинсом и продолженном Дэвидом Уэйком.

В исследуемой области, называемой Camp Wolahi, в горах на юге долины, существуют два ясно отличимых вида Ensatina, которые не скрещиваются.

Один ясно отмечен желтыми и черными пятнами.

Другой – однородно светло-коричневый, без пятен.

Camp Wolahi находится в зоне наложения, но более широкое выборочное обследование показывает, что покрытый пятнами вид типичен для восточной стороны Центральной долины, которая здесь, в Южной Калифорнии, известна как долина Сан-Хоакин.

Светло-коричневый вид, напротив, обычно встречается на западной стороне Сан-Хоакина.

Отсутствие скрещивания – признанный критерий того, заслуживают ли две популяции различных видовых названий.

Поэтому должно быть ясно, что нужно использовать название Ensatina eschscholtzii для одноцветных западных видов и Ensatina klauberi для пятнистых восточных – ясно, но с одним удивительным обстоятельством, которое является сутью этого рассказа.

Если подняться в горы, которые ограничивают северный край Центральной долины, называемой там долиной Сакраменто, обнаружится только один вид Ensatina.

Его внешность – промежуточная между пятнистым и однотонным видом: главным образом коричневая, с довольно нечеткими пятнами.

Он не является гибридом между ними: это не правильный способ его рассматривать.

Чтобы найти правильный способ, совершите две экспедиции на юг, отбирая образцы в популяциях саламандр, по мере того, как они разветвляются на запад и восток с обеих сторон Центральной долины.

С восточной стороны они становятся все более пятнистыми, пока не достигают предела в виде klauberi далеко на юге.

С западной стороны саламандры становятся все более похожими на одноцветных eschscholtzii, которых мы встретили в зоне наложения в Camp Wolahi.

По этой причине трудно рассматривать Ensatina eschscholtzii и Ensatina klauberi с уверенностью как отдельные виды.

Они – "кольцевой вид".

Вы признаете их как отдельные виды, только если возьмете образцы на юге.

Однако двигайтесь на север, и они постепенно превращаются друг в друга.

Зоологи обычно следуют примеру Стеббенса и помещают их всех в один и тот же вид, Ensatina eschscholtzii, но присваивают им ряд названий подвидов.

Начав далеко на юге с Ensatina eschscholtzii eschscholtzii, одноцветной коричневой формы, мы продвигаемся западной стороной долины через Ensatina eschscholtzii xanthoptica и Ensatina eschscholtzii oregonensis, которые, как подсказывают их названия, также встречаются дальше на севере в Орегоне и Вашингтоне.

В северном конце Центральной долины Калифорнии обитает Ensatina eschscholtzii picta, полупятнистая форма, упоминавшаяся ранее.

Двигаясь дальше по кольцу на юг по восточной стороне долины, мы проходим через Ensatina eschscholtzii platensis, которые немного более пятнисты, чем picta, затем Ensatina eschscholtzii croceater, пока не достигаем Ensatina eschscholtzii klauberi (очень пятнистой формы, которую мы ранее назвали Ensatina klauberi, когда полагали, что это отдельный вид).

Стеббинс полагает, что предки Ensatina достигли северного края Центральной долины и эволюционировали постепенно к югу по обеим сторонам долины, отклоняясь по мере продвижения.

Альтернативный вариант, что они начали на юге как, скажем, Ensatina eschscholtzii eschscholtzii, затем эволюционировали по пути на север на западной стороне долины, через северный конец и на юг с другой стороны, закончив как Ensatina eschscholtzii klauberi на другом конце кольца.

Какой бы ни была история, сегодня мы имеем скрещивание повсюду вокруг кольца, кроме того места, где встречаются оба конца линий, далеко на юге Калифорнии.

Как осложнение, похоже, Центральная долина – не сплошной барьер для потока генов.

Иногда саламандры, похоже, преодолевали его, поскольку есть популяции, например xanthoptica, один из западных подвидов на восточной стороне долины, скрещивающиеся с восточными подвидами, platensis.

Еще одно осложнение состоит в том, что существует небольшой разрыв возле южного конца кольца, где, кажется, нет никаких саламандр вообще.

Предположительно, они когда-то там были, но вымерли.

Или, возможно, они все еще там, но не были обнаружены: я говорил, что горы в этой области изрезанны и сложны для поисков.

Кольцо запутано, но кольцо непрерывного генного потока – основная модель для этого вида, как и в знаменитом случае с серебристыми чайками и клушами вокруг Северного полярного круга.

В Британии, серебристая чайка и клуша - вполне четко различимые виды.

Кто угодно заметит различия, в основном по цвету верхней поверхности крыльев.

У серебристых чаек серебристо-серые крылья, у клуш - темно-серые, почти черные.

Более того, сами птицы тоже вполне различают друг друга, они не скрещиваются, хотя часто встречаются и иногда даже выводят потомство рядом друг с другом в смешанных колониях.

Поэтому зоологи чувствуют себя полностью вправе дать им различные имена Larus argentatus и Larus fuscus.

Но вот интересное наблюдение и то, в чем они схожи с саламандрами.

Если Вы проследуете за популяцией серебристой чайки на запад к Северной Америке, затем вокруг полярного круга через Сибирь и снова назад в Европу, Вы заметите любопытный факт.

"Серебристые чайки", по мере движения вокруг полюса постепенно становятся все менее похожими на серебристых чаек и все более похожими на клуш, пока, наконец, не оказывается, что наши западноевропейские клуши на самом деле всего лишь другой конец кольцевого континуума, начинающегося с серебристых чаек.

В каждой точке кольца птицы достаточно схожи со своими непосредственными соседями в кольце, чтобы скрещиваться с ними.

Но только до тех пор, пока не достигнут конец континуума и кольцо "кусает" собственный хвост.

Серебристая чайка и клуша в Европе никогда не скрещиваются, хотя связаны непрерывной цепочкой скрещивающихся между собой коллег вдоль всего кольца вокруг света.

Кольцевые виды, такие как саламандры и чайки, всего лишь показывают нам в пространственном измерении то, что всегда должно происходить во временном измерении.

Представьте, что если бы мы, люди, и шимпанзе, были бы кольцевым видом.

Так могло бы произойти: кольцо, вероятно, проходящее на север с одной стороны Рифтовой Долины и на юг с другой, с двумя совершенно раздельными видами, сосуществующими на южном конце кольца, но с непрерывным континуумом межрасового скрещивания на всем протяжении вокруг кольца.

Если бы было так, как бы это поменяло наше отношение к другим видам? К видимой дискретности вообще?
Многое в наших правовых и этических принципах зависит от разделения между Homo sapiens и всеми другими видами.

Из тех людей, что расценивает аборт как грех, включая меньшинство тех, кто доходит до убийства врачей и взрывов клиник для абортов, многие - бездумные мясоеды, и не заботятся о шимпанзе, заключенных в тюрьму в зоопарках и приносимых в жертву в лабораториях.

Может быть, они лишний раз задумались бы, если бы мы могли предоставить живой континуум промежуточных звеньев между нами и шимпанзе, связанных в непрерывную цепь скрещивающихся индивидов, как калифорнийские саламандры? Конечно же, они задумались бы.

Однако по случайному стечению обстоятельств все промежуточные формы оказались мертвы.

И только в силу этого стечения обстоятельств мы можем комфортно и легко представить огромную пропасть между двумя нашими видами - или между любыми двумя видами вообще, если на то пошло.

Я ранее пересказывал случай с озадаченным юристом, который расспрашивал меня после публичной лекции.

Он использовал всю силу своей юридической проницательности, чтобы осмыслить следующий милый вопрос.

Если вид А эволюционирует в вид Б, рассуждал он старательно, то должен наступить момент, когда ребенок принадлежит к новому виду Б, но его родители все еще принадлежат к старому виду А.

Члены разных видов не могут по определению скрещиваться друг с другом, и тем не менее, ребенок, разумеется, не будет слишком отличаться от своих родителей, настолько, чтобы быть неспособным скрещиваться с их видом.

"Не подрывает ли это всю идею эволюции?"- закончил он, покачивая метафорическим пальцем в особой манере юристов, которую, покрайней мере в судебных драмах, они за собой оформили?
Это все равно, что говорить: "Когда Вы разогреваете чайник с холодной водой, нет никакого определенного момента, когда вода перестает быть холодной и становится горячей, и поэтому невозможно сделать чашку чая."

Поскольку я всегда стараюсь повернуть вопрос в конструктивном направлении, я рассказал юристу о серебристых чайках и думаю, он заинтересовался.

Он настаивал на помещении индивидов четко в тот или иной вид.

Он не допускал возможности, что индивид может быть между двумя видами, или на десятой части пути от вида А к виду Б.

Точно такая же ограниченность мысли сводит на нет бесконечные дебаты о том, когда именно в развитии эмбриона он становится человеком (и когда, вследствие этого, аборт должен рассматриваться как равносильный убийству).

Бесполезно говорить таким людям, что в зависимости от того, какие человеческие признаки нас интересуют, плод может быть "наполовину человеком" или "на одну сотую человеком".

"Человек" для квалитативного, абсолютистского ума, подобен "алмазу".

Не бывает компромиссов.

Абсолютистское мышление может быть опасным.

Оно приводит к реальным страданиям, человеческим страданиям.

Это то, что я называю тиранией дискретного мышления, и оно приводит меня к изложению морали "Рассказа Саламандры".

Для определенных целей названия и дискретные категории -- именно то, что нужно.

В самом деле, юристы нуждаются в них все время.

Детям не разрешается водить машину, а взрослым разрешается.

Законодательство нуждается в установлении порога, например, 17-го дня рождения.

Показательно, страховые компании имеют иное мнение относительно надлежащего порогового возраста.

Некоторые дискретности реальны, по любым стандартам.

Вы индивид, а я - другой индивид, и наши имена - дискретные ярлыки, правильно указывающие на нашу раздельность.

Угарный газ действительно отличается от углекислого газа.

Нет никакого взаимоналожения.

Молекула состоит либо из одного атома углерода и одного кислорода, либо из одного атома углерода и двух кислорода.

Никакие молекулы не состоят из 1.5 атомов кислорода.

Один газ смертельно ядовит, другой нужен растениям чтобы производить органические вещества, от которых все мы зависим.

Золото действительно отличается от серебра.

Кристаллы алмаза реально отличны от кристаллов графита.

Оба состоят из углерода, но атомы углерода естественным образом выстаиваются двумя совершенно разными способами.

Нет ничего промежуточного.

Но дискретности часто далеко не столь очевидны.

Моя газета содержала следующую заметку во время недавней эпидемии гриппа.

Или то была не эпидемия? Этот вопрос и был темой статьи.

Официальная статистика показывает, что 144 человека из каждых 100 000 страдают от гриппа, сказала представительница Департамента Здравоохранения по связям с общественностью.

Поскольку обычный эпидемический порог - 400 человек на каждые 100 000, официально ситуация не была расценена правительством как эпидемия.

Но представительница добавила: "Профессор Дональдсон придерживается своей версии, что это эпидемия. Он считает, что заболевших гораздо больше, чем 144 на 100 000. Все это очень запутано и зависит от определения, которое Вы выберете. Профессор Дональдсон, посмотрев на свой график, сказал, что это - серьезная эпидемия."

Мы знаем, что некоторое определенное число людей страдает от гриппа.

Не говорит ли это само по себе о том, что мы хотим знать? Однако для представительницы важен вопрос, считать ли это "эпидемией".

Пересекла ли доля заболевших рубикон в 400 человек на 100 тысяч? Это великое решение, которое должен был принять профессор Дональдсон, изучая свой график.

Можно подумать, он мог быть лучше трудоустроен, стараясь что-нибудь сделать в этом случае, независимо от того, будет ли это официально считаться эпидемией.

Между прочим, в случае с эпидемий на этот раз действительно есть естественный рубикон: критическая масса зараженных, выше которой вирус или бактерия внезапно "набирает обороты" и резко увеличивает скорость своего распространения.

Вот почему чиновники здравоохранения так стараются сделать прививок больше, чем пороговая пропорция населения, против, скажем, коклюша.

Цель состоит не только в том, чтобы только защитить привитых людей.

Это должно также лишить патоген возможности достигнуть собственной критической массы для "набора оборотов".

В случае нашей эпидемии гриппа, что должно действительно волновать представительницу Министерства здравоохранения – пересек ли вирус гриппа свой рубикон, чтобы "набрать обороты", и не увеличилась ли резко скорость его распространении среди населения.

Это должно быть решено тем или иным способом без ссылки на магические числа, такие как 400 на 100 000.

Озабоченность магическими числами – признак дискретного или квалитативного мышления.

Забавно то, что в данном случае дискретное мышление упускает подлинную дискретность, точку, когда эпидемия набирает обороты.

Обычно нет подлинной дискретности, чтобы ее проглядеть.

Многие Западные страны в настоящее время страдают от того, что описывается как эпидемия ожирения.

Я, кажется, вижу доказательства ее повсюду вокруг себя, но меня не впечатляет излюбленный метод превращать ее в цифры.

Некий процент населения описывается как "клинически тучные".

Еще раз, дискретное мышление настаивает на том, чтобы делить людей на тучных с одной стороны и нетучных с другой.

Это не тот способ, который действует в реальной жизни.

Тучность рассредоточена непрерывно.

Вы можете измерить, насколько тучен каждый человек, и Вы можете вычислить статистику группы по таким измерениям.

Подсчет числа людей, пребывающих выше некоторого произвольно определенного порога тучности, не показателен хотя бы потому, что это немедленно влечет за собой требование к порогу быть установленным и, возможно, пересмотренным.

Такое же дискретное мышление также скрывается за всеми теми официальными данными, сообщающими число людей "за чертой бедности".

Вы можете красноречиво выразить бедность семьи, сообщая нам о ее доходе, предпочтительно выраженном в реальном исчислении того, что они могут купить.

Или Вы можете сказать: «Х столь же беден, как церковная мышь» или «Y богат, как Крез», и все будут знать, что Вы имеете в виду.

Но иллюзорно точный подсчет или процент людей, скажем, поднявшихся выше или опустившихся ниже некоторой произвольно определенной черты бедности, является пагубным.

Он пагубен потому, что точности, предполагаемой процентами, сразу противоречит бессмысленная искусственность "черты".

Черта – навязывание дискретного мышления.

Еще более политически чувствительным является ярлык "черный", в противоположность "белому", в контексте современного общества – особенно американского общества.

Это – центральная проблема в "Рассказе Кузнечика", и я пока оставлю ее, скажу лишь, что я полагаю, что раса является еще одним из многих случаев, где мы не нуждаемся в дискретных категориях, и где мы должны обойтись без них, если не будет приведено очень веских доводов в их пользу.

Вот другой пример.

Университеты в Великобритании присуждают дипломы, которые разделены на три различных категории – первую, вторую и третью категорию.

Университеты в других странах делают приблизительно так же, только под другими названиями, A, B, C и т.д.

Итак, суть в следующем.

Студентов не реально аккуратно разделить на хороших, посредственных и плохих.

Нет дискретных и явных категорий способности или усердия.

Экзаменаторы берут на себя немалый труд оценивать студентов по точной, непрерывной числовой шкале, присуждая оценки или баллы, предназначенные, чтобы добавлять их к другим таким же оценкам, или иным способом манипулируя математически непрерывными мерами.

Баллы на такой непрерывной числовой шкале передают гораздо больше информации, чем классификация в одну из трех категорий.

Однако оглашаются только дискретные категории.

В довольно большой выборке студентов распределение способностей и умений обычно должно быть колоколообразной кривой с немногими, успевающими очень хорошо, немногими, успевающими очень плохо, и многими между ними.

Фактически это может не быть симметричный колокол, как на рисунке, но он, конечно, будет плавно непрерывным, и он становился бы все более гладким по мере того, как добавляется все больше и больше студентов.

Некоторые экзаменаторы (особенно, я надеюсь, что меня простят за дополнение, по ненаучным предметам), похоже, фактически полагают, что действительно существует дискретная сущность, названная "первоклассным мышлением" или "альфа-мышлением", и студент либо определенно имеет ее, либо определенно не имеет.

Задача экзаменатора состоит в том, чтобы отделить первых от вторых, а вторых от третьих, так же, как можно было бы отделить овец от коз.

Вероятность, что в действительности существует гладкий диапазон, плавно переходящий от чисто овечьих качеств через все промежуточные звенья к чисто козьим качествам, сложна для понимания некоторыми умами.

Если, против всех моих ожиданий, оказалось бы, что, чем больше студентов вы включаете, тем больше распределение оценок экзамена приближается к дискретному распределению с тремя пиками, это было бы замечательным результатом.

Присуждение дипломов первой, второй и третьей категории тогда действительно могло бы быть оправданным.

Но этому нет, конечно, никаких доказательств, и это было бы очень удивительно, принимая во внимание все, что мы знаем о человеческом разнообразии.

Такое положение вещей явно несправедливо: существует гораздо больше различий между вершиной одной категории и основанием той же категории, чем между основанием одной категории и вершиной следующей категории.

Было бы более справедливо огласить фактически полученные оценки или выстроить порядок, основываясь на этих оценках.

Но дискретное или квалитативное мышление требует загнать людей в одну или другую дискретную категорию.

Возвращаясь к нашей теме эволюции, как насчет самих овец и коз? Действительно ли между видами существует резкая дискретность, или они сливаются друг с другом, как показатели экзаменов первой и второй категории? Если рассматривать только ныне существующих животных, обычный ответ – да, есть резкая дискретность.

Исключения, такие как чайки и калифорнийские саламандры, редки, но показательны, потому что они переводят в пространственную сферу непрерывность, которая обычно проявляется только в сфере времени.

Люди и шимпанзе, безусловно, связаны непрерывной цепью промежуточных звеньев и общим предком, но промежуточные звенья вымерли: то, что осталось, представляет собой дискретное распределение.

То же самое верно для людей и обезьян, и людей и кенгуру, за исключением того, что вымершие промежуточные звенья жили ранее.

Поскольку промежуточные звенья оказываются почти всегда вымершими, нам обычно сходит с рук допущение, что есть резкая дискретность между каждым видом и любым другим.

Но в этой книге мы интересуемся эволюционной историей мертвых так же, как живых.

Когда мы говорим обо всех когда-либо живших животных, не только о тех, которые живут сейчас, эволюция указывает нам, что существуют линии последовательной преемственности, связывающие буквально каждые два вида между собой.

Когда мы говорим об истории, даже очевидно дискретные современные виды, такие как овцы и собаки, связаны через их общего предка непрерывной линией плавной преемственности.

Эрнст Майр (Ernst Mayr), выдающийся деятель эволюции двадцатого века, осудил иллюзию дискретности – под ее философским названием эссенциализм – как главную причину, почему эволюционное понимание наступило столь поздно в истории человечества.

Платон, чья философия может быть представлена как вдохновляющая идея для эссенциализма, полагал, что существующие вещи – несовершенные версии идеального прототипа своего рода.

Вывешенный где-то в пространстве идей, существует совершенный, идеальный кролик, который имеет такое же отношение к реальному кролику, как математический безупречный круг – к кругу, начерченному в пыли.

По сей день многие люди глубоко пропитаны идеей, что овцы – это овцы, а козы – это козы, и никакой вид никогда не может дать начало другому, потому что, если бы это было так, они должны были бы изменить свою "сущность".

Нет такой вещи как сущность.

Ни один эволюционист не думает, что современные виды преобразуются в другие современные виды.

Кошки не превращаются в собак, и наоборот.

Скорее кошки и собаки эволюционировали от общего предка, который жил десятки миллионов лет назад.

Если бы только переходные формы были все еще живы, попытка отделить кошек от собак была бы обреченным предприятием, как это было с саламандрами и чайками.

Далеко не являясь вопросом идеальных сущностей, отделение кошек от собак оказывается возможным только в силу счастливого (с точки зрения эссенциалиста) факта, что переходные формы оказались вымершими.

Платон мог бы найти ироничным узнать, что на самом деле несовершенство - спорадическое несчастье смерти - делает возможным отделение одного вида от другого.

Это, конечно, также относится к отделению человека от наших ближайших родственников - и, безусловно, также от наших более дальних родственников.

В мире совершенной и полной информации, как ископаемой, так и современной, дискретные названия животных стали бы невозможными.

Вместо дискретных названий нам нужны бы были скользящие шкалы, точно так же, как слова теплый, прохладный и холодный лучше заменить скользящими шкалами Цельсия и Фаренгейта.

Эволюция сейчас общепринята как факт мыслящими людьми, и можно было бы надеяться, что эссенциалистская интуиция в биологии будет, наконец, преодолена.

Увы, этого пока не произошло.

Эссенциализм отказывается сдаваться.

На практике это обычно не проблема.

Все согласны, что Homo sapiens - другой биологический вид (а многие скажут, что и другой род), чем Pan troglodytes, шимпанзе.

Но каждый также согласится, что, если Вы проследите человеческих предков назад до нашего общего предка, а затем вперед по линии шимпанзе, переходные формы на всем пути сформируют плавный континуум, в котором каждое поколение будет способно скрещиваться со своими родителями и детьми противоположного пола.

По критерию скрещивания каждый индивид является членом того же вида, что и его родители.

Это - неудивительное, если не сказать банальное, заключение, до тех пор, пока Вы не поймете, что оно поднимает нестерпимое противоречие в сознании эссенциалиста.

Большинство наших предков на протяжении эволюционной истории принадлежали к отличным от нас видам по любому критерию, и мы, конечно, не могли бы с ними скрещиваться.

В девоне наши прямые предки были рыбами.

Тем не менее, хотя мы не могли бы скрещиваться с ними, мы связаны непрерывной цепочкой поколений предков, каждый из которых мог бы скрещиваться со своими непосредственными предшественниками и непосредственными преемниками в цепи.

В свете этого, видите, насколько пустыми является большинство страстных аргументов о названиях конкретных ископаемых гоминид.

Homo erectus широко признается предковым видом, давшим рождение Homo sapiens, и я буду поддакивать этому повсюду в дальнейшем.

В принципе, может иметь определенный смысл называть Homo erectus отдельным от Homo sapiens видом, даже если невозможно проверить его на практике.

Это значит, что, если бы мы могли вернуться назад в нашей машине времени и встретить наших предков, Homo erectus, мы не могли бы скрещиваться с ними.

Но представьте, что вместо приближения непосредственно к временам Homo erectus или любых других действительно вымерших видов в линии наших предков мы будем останавливать нашу машину времени каждую тысячу лет по пути и брать молодого и плодовитого пассажира.

Мы перевозим нашего пассажира на тысячу лет назад, к следующей остановке, и выпускаем ее (или его: давайте брать женщин и мужчин поочередно).

При условии, что наша одноостановочная путешественница во времени смогла бы приспособиться к местным социальным и языковым традициям (довольно серьезное требование), не было бы никакого биологического барьера для ее скрещивания с членом противоположного пола тысячью годами ранее.

Теперь мы берем нового пассажира, скажем, на сей раз мужчину из этого времени и перевозим его назад еще на 1000 лет.

И снова, он тоже был бы биологически способен оплодотворить женщину за 1000 лет до своего собственного времени.

Цепочка продолжалась бы назад до времен, когда наши предки плавали в море.

Она могла бы тянуться назад без разрывов до рыб, и по-прежнему было бы справедливо, что каждый пассажир, перенесенный на 1000 лет назад от своего времени, был бы способен скрещиваться со своими предшественниками.

Однако в некоторый момент, который мог быть миллион лет назад, но мог быть раньше или позже, наступило бы время, когда мы, современные люди, не смогли бы скрещиваться с предком, даже притом, что наш последний одноостановочный пассажир смог бы.

В этот момент мы могли бы сказать, что добрались до другого вида.

Барьер не возник бы внезапно.

Никогда не было бы поколения, в котором можно было бы сказать об индивиде, что он Homo sapiens, а его родители Homo erectus.

Можете считать это парадоксом, если хотите, но нет причин полагать, что любой ребенок когда-либо был членом отличного от его родителей вида, даже несмотря на то, что цепочка родителей и детей тянется назад от людей к рыбам и далее.

На самом деле, это не парадокс ни для кого, кроме закоренелого эссенциалиста.

Это не более парадоксально, чем утверждение, что никогда не было момента, когда растущий ребенок перестал быть низким и стал высоким.

Или чайник перестал быть холодным и стал горячим.

Разум юриста может посчитать необходимым установить барьер между детством и совершеннолетием - с ударом часов в полночь на 18 день рождения, или еще когда-либо.

Но каждый может понять, что это (нужная для некоторых целей) фикция.

Только бы больше людей могло понять, что то же самое относится и, скажем, к развивающемуся эмбриону, становящемуся "человеком".

Креационисты любят "пробелы" в ископаемой летописи.

Мало они знают, у биологов тоже есть хорошая причина их любить.

Без пробелов в ископаемой летописи вся наша система наименований видов развалилась бы.

Ископаемым невозможно было бы дать названия, им бы пришлось давать числа или позиции на графике.

Или вместо горячих споров о том, принадлежит ли ископаемое "на самом деле", скажем, к раннему Homo erectus или позднему Homo habilis, мы бы называли их Homo habirectus.

В этом есть много преимуществ.

Тем не менее, вероятно, потому, что наши мозги эволюционировали в мире, где большинство вещей относится к дискретным категориям, и, в частности, где большинство промежуточных форм между живущими видами мертво, мы часто чувствуем более удобным, если можем использовать для вещей отдельные названия, когда говорим о них.

Я - не исключение, и Вы тоже, и я не буду лезть вон из кожи, чтобы избежать использования дискретных названий для видов в этой книге.

Но "Рассказ Саламандры" объясняет, почему это является в большей степени человеческим нововведением, чем свойством, глубоко встроенным в структуру природы.

Давайте использовать названия, как будто они реально отражают дискретную реальность, но и давайте не будем забывать, что, по крайней мере, в мире эволюции они - не более чем удобная фикция, потакание нашей собственной ограниченности.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15220/51589

Переводчики: cosinus, Dawkinsian