Готовый перевод RICHARD DAWKINS --The Ancestor's Tale / РИЧАРД ДОКИНЗ -- Рассказ Предка: The Velvet Worm''s Tale / Рассказ Бархатного Червя

Рассказ Бархатного Червя.

Если современная зоология и признает что-нибудь похожее на полноценный миф о зарождении, то это – Кембрийский взрыв.

Кембрийский период – первый период фанерозойского эона, последних 545 миллионов лет, в течение которых животная и растительная жизнь, какой мы ее знаем, внезапно стала появляться в окаменелостях.

До кембрийского периода окаменелости были или крошечными следами, или таинственными загадками.

С кембрийского периода был шумный зверинец многоклеточной жизни, более или менее правдоподобно предваряющий нашу собственную.

Внезапность, с которой многоклеточные ископаемые появляются в начале кембрийского периода, внушает метафору взрыва.

Креационисты любят Кембрийский взрыв, потому что он, похоже, вызывает в их старательно обедненном воображении своего рода палеонтологический приют, населенный сиротскими типами: животными без прошлого, как будто они внезапно неожиданно материализовались из ничего, вместе с дырками в своих носках.

В другой крайности перегретые романтикой зоологи любят Кембрийский взрыв за его ауру "аркадской идиллии", зоологического возраста невинности, в котором жизнь танцевала в бешенном и радикально отличном эволюционном темпе: безгрешная вакханалия скачущей импровизации перед падением в серьезный прагматизм, который преобладает с тех пор.

В "Unweaving the Rainbow" я цитировал следующие слова выдающегося биолога, который, возможно, к настоящему времени, изменил свое мнение:
Вскоре после того, как были изобретены многоклеточные формы, разразился великий взрыв эволюционной новизны.

Каждый почти постиг смысл многоклеточной жизни, радостно опробуя все ее возможные ветвления в своего рода диком танце беспечного исследования.

Если есть животное, стоящее в большей степени, чем любое другое, за этим поспешным взглядом на кембрийский период, это – галлюцигения.

Стоящее? Не принимая во внимание галлюцинаций, Вы могли бы подозревать, что такое маловероятное существо никогда в своей жизни не стояло.

И вы были бы правы.

Оказывается галлюцигения – а Саймон Конвей Моррис выбрал это название намеренно – была первоначально реконструирована вверх тормашками.

Вот почему она стоит на этих невероятных ходулях-зубочистках.

Одинокий ряд "щупалец" вдоль спины был ногами, согласно более современной, перевернутой интерпретации.

Единственный ряд ног – она балансировала как будто на натянутом канате? Нет, новые ископаемые, обнаруженные в Китае, говорят о втором ряде, и современная реконструкция выглядит так, как если бы она чувствовала себя как дома в реальном мире и была способна там выжить.

Галлюцигения больше не классифицируется как "странное чудо" с неясными и, вероятно, давно исчезнувшими родственниками.

Вместо этого, вместе со многими другими кембрийскими ископаемыми, она теперь ориентировочно помещена в тип лопастеногих, Lobopodia, у которого есть современные представители в форме перипатуса и других "онихофор" или "бархатных червей", встреченных нами на Рандеву 26.

Во времена, когда полагали, что кольчатые черви были близкими родственниками членистоногих, онихофоры часто навязывались как "промежуточное звено" – "заполнение пробела" между ними, хотя это не вполне полезное представление, если хорошо подумать о том, как действует эволюция.

Кольчатые черви теперь отнесены к спиральным (Lophotrochozoa), в то время как онихофоры (Onychophora) вместе с членистоногими (Arthropoda) -- к линяющим (Ecdysozoa).

Перипатус с его древними родственными связями разумно помещен среди современных пилигримов, чтобы поведать рассказ о Кембрийском взрыве.

Современные онихофоры широко распространены в тропиках, и особенно в Южном полушарии.

Та, что изображена ниже, Peripatopsis moseleyi – из Южной Африки.

Все современные оникофоры живут на суше, в опавших листьях и влажных местах, где они охотятся на улиток, червей, насекомых и другую мелкую добычу.

В кембрийском периоде, конечно, галлюцигения и отдаленные предки перипатуса и перипатопсиса жили, наряду со всеми другими, в море.

Связь галлюцигении с современными онихофорами все еще вызывает споры, и мы должны помнить, что большая творческая фантазия обязательно вмешивается между стертым и раздавленным ископаемым в камне и реконструкцией, которая, в конечном счете, нарисована, часто в смелом цвете, на странице.

Было даже предположение, что галлюцигения вообще не могла быть отдельным животным, а была частью какого-то неизвестного животного.

Это был бы не первый случай, когда была сделана такая ошибка.

Реконструкции кембрийских сцен некоторых ранних художников включали плавающее, подобное медузе существо, по-видимому, навеянное консервированными кольцами ананаса, которые оказались частью челюстного аппарата таинственного хищного животного, аномалокариса (см. слева).

Другие кембрийские ископаемые, например Aysheaia, конечно, весьма похожи на морские версии перипатуса, и это укрепляет право перипатуса рассказать этот кембрийский рассказ.

Большинство окаменелостей из любой эры являются останками твердых частей животных: костей позвоночных, панцирей членистоногих или раковин моллюсков или плеченогих.

Но есть три кембрийских отложения окаменелостей – одно в Канаде, одно в Гренландии и одно в Китае – где причудливые условия, к большому счастью для нас, сохранили также и мягкие части.

Это – сланец Бёрджесс в Британской Колумбии, Сириус Пассет на севере Гренландии, и район Чэнцзян в Южном Китае.

Сланец Бёрджесс был первоначально обнаружен в 1909 году и получил известность 80 лет спустя благодаря "Удивительной жизни" Стивена Гулда.

Сириус Пассет, участок на севере Гренландии, был обнаружен в 1984 году, но пока менее изучен, чем два других.

В том же году Хоу Сиань-Гуан обнаружил окаменелости Чэнцзян.

Доктор Хоу – один из тех, кто совместно разрабатывал красиво иллюстрированную монографию "Кембрийские окаменелости Чэнцзян, Китай", изданную в 2004 году – к счастью для меня, непосредственно перед тем, как эта книга вышла в печать.

Окаменелости Чэнцзян теперь датированы 525 миллионами лет.

Они почти ровесники с Сириус Пассет, и приблизительно на 10 или 15 миллионов лет старше, чем сланец Бёрджесс, но эти знаменитые залежи окаменелостей содержат похожую фауну.

Есть большое количество лопастеногих, многие более или менее похожи на морские версии перипатуса.

Есть морские водоросли, губки, черви различных видов, плеченогие, похожие в значительной степени на современных, и загадочные животные с неясным родством.

Есть большое количество членистоногих, включая ракообразных, трилобитов и многих других, отдаленно напоминающих ракообразных или трилобитов, но, возможно, принадлежащих к своим собственным, довольно обособленным группам.

Большие (в некоторых случаях более метра), очевидно, хищные аномалокарисы и их родня найдены в Чэнцзян, так же как в сланце Бёрджесс.

Никто полностью не уверен, кем они были – вероятно, дальними родственниками членистоногих – но они, должно быть, были эффектными.

Не все "странные чудеса" сланца Бёрджесс были найдены в Чэнцзян, например опабиния, известная своими пятью глазами.

Фауна Сириус Пассет из Гренландии включает красивое существо, названное халкиерия. Она, как считалось, была древним моллюском, но Саймон Конвей Моррис (Simon Conway Morris), который описал многих из странных существ кембрийского периода, полагает, что у нее есть сходство с тремя главными типами: моллюсками, плеченогими и кольчатыми червями. Это радует мое сердце, потому что помогает разрушить почти мистическое благоговение, с которым зоологи расценивают большие типы. Если мы относимся к своей эволюции серьезно, это должно иметь место, потому что по мере продвижения в прошлое и приближения к пунктам рандеву с ними, типы станут все больше похожими друг на друга, все более близко связанными. Отвечает или нет халкиерия всем требованиям, волновало бы, если бы не было древнего животного, которое объединяет кольчатых червей, плеченогих и моллюсков. Обратите внимание на раковины, по одной на каждом конце, на иллюстрации выше.

Как мы видели на Рандеву 22, в Чэнцзян есть ископаемые, которые, кажется, являются настоящими позвоночными, предшествующими ланцетникоподобной пикайе из сланца Бёрджесс и другим кембрийским хордовым животным. Согласно традиционной зоологической мудрости, никогда не было позвоночных, возникших столь рано. Все же, миллокунмингия, больше чем 500 экземпляров которой были теперь обнаружены в Чэнцзян, в значительной степени похожа на хорошую бесчелюстную рыбу, возникшую, как ранее думали, 50 миллионов лет спустя, в середине ордовика. Сначала были описаны два новых рода – миллокунмингия (Myllokunmingia), которая, как считалось, была близкородственна миногам, и хайкоуихтис (Haikouichthys) (увы, названный не в честь японской стихотворной формы), который предположительно было в близком родстве с миксинами.

Некоторые таксономисты-ревизионисты сейчас помещают их в один вид, Myllokunmingia fengjiaoa.

Это спорное уточнение статуса хайкоуихтиса красноречиво говорит о том, как тяжело разглядеть детали очень древних ископаемых.

Выше – фотография ископаемой особи миллокунмингии, вместе с рисунком, сделанным с помощью камеры-люциды.

Я полон восхищения терпением, которое необходимо для реконструкции таких древних животных, как эти.

Смещение позвоночных назад, в середину кембрийского периода, только укрепляет идею о внезапном взрыве, которая является основой мифа.

Действительно, похоже, что большинство нынешних главных типов животных впервые появляются как ископаемые в узком промежутке в кембрии.

Это не означает, что не было никаких представителей этих типов до кембрийскиого периода.

Но они в основном не превращались в окаменелости.

Как мы должны это истолковать? Мы можем выделить различные комбинации трех главных гипотез, довольно похожих на гипотезы взрыва млекопитающих после исчезновения динозавров.

- Настоящего взрыва не было.

Согласно этой точке зрения был только взрыв способности превращаться в окаменелость, а не подлинной эволюции.

Типы фактически берут начало задолго до кембрийского периода, с сопредками, разбросанными на сотни миллионов лет в докембрии.

Это представление поддерживается некоторыми молекулярными биологами, которые использовали метод молекулярных часов для датирования ключевых сопредков.

Например, Г. Э. Рэй, Дж.С.Левинтон и Л.Х.Шапиро в известной статье 1996 года оценили, что сопредок, объединяющий позвоночных и иглокожих, жил приблизительно миллиард лет назад, а сопредок, объединяющий позвоночных и моллюсков, еще на 200 миллионов лет раньше, более чем в два раза старше так называемого Кембрийского взрыва.

Оценки молекулярных часов вообще имеют свойство отодвигать эти глубокие ветвления далеко назад в докембрий, намного дальше, чем это устраивает большинство палеонтологов.

Согласно этой точке зрения ископаемые по неизвестным причинам плохо отлагались до кембрия.

Возможно, им не хватало годных к окаменению твердых частей, таких как раковины, панцири и кости.

В конце концов, сланец Бёрджесс и залежи Чэнцзян крайне необычны среди всех геологических слоев тем, что в них зарегистрированы окаменелые мягкие части.

Возможно, докембрийские животные, несмотря на длительное существование широкого разнообразия сложно организованных тел, были просто слишком маленькими, чтобы превратиться в окаменелость.

В пользу этой идеи, есть некоторые маленькие типы животных, которые не оставили окаменелостей после кембрия вообще, пока не появились сегодня как живые "сироты".

Почему тогда мы должны чувствовать себя вправе ожидать окаменелостей до кембрия? В любом случае, некоторые из найденных докембрийских ископаемых, включая фауну эдиакария и окаменелые отпечатки следов и нор, указывают на присутствие реальных докембрийских многоклеточных.

- Взрыв с запалом средней длины.

Сопредки, объединяющие различные типы, действительно жили довольно близко друг от друга по времени, но все еще были разбросаны более чем на несколько десятков миллионов лет до наблюдаемого взрыва окаменелостей.

Сильно удаленный от современности, Чэнцзян, возрастом 525 миллионов лет, на первый взгляд кажется довольно близким к предполагаемому сопредку, которому, скажем, 590 миллионов лет.

Но их разделяют целые 65 миллионов лет, такое же время, как прошло до сегодня со смерти динозавров – все время, в течение которого современные млекопитающие распространялись все шире, производя захватывающе разнообразные группы, которые мы видим сейчас.

Даже 10 миллионов лет – долгое время, с учетом быстрых эволюционных взрывов "Рассказа Галапагосского Вьюрка" и "Рассказа Цихлиды".

Слишком просто, глядя в прошлое, думать, что, поскольку мы признаем два древних ископаемых как принадлежащие различным современным типам, эти два ископаемых должны столь же отличаться друг от друга, как современные представители этих двух типов.

Слишком легко забыть, что у современных представителей было пятьсот миллионов лет, чтобы разойтись.

Нет никакой веской причины полагать, что кембрийский таксономист, счастливо лишенный богатства 500-миллионолетних зоологических знаний, поместил бы эти два ископаемых в отдельные типы.

Он, возможно, разместил бы их только в отдельные отряды, несмотря на неизвестный в то время факт, что их потомкам было суждено, в конечном счете, разойтись насколько, что это послужит основанием для статуса отдельных типов.

- Мгновенный взрыв.

Это третья точка зрения, по моему мнению, безумная.

Или, используя более парламентский язык, дико и безответственно нереалистичная.

Но я должен уделить ей некоторое время, потому что она недавно стала необъяснимо популярной, после риторики, которую я приписываю перегретым романтикой зоологам.

Согласно третьей точке зрения, новые типы возникли внезапно, в единственном мутационном скачке.

Вот некоторые цитаты в остальном уважаемых ученых, которые я использовал прежде в "Unweaving the Rainbow".

Как будто легкость, с которой делались эволюционные скачки, создавшие главные конструктивные новшества – основу новых типов – была почему-то утрачена, когда кембрийский период подошел к концу.

Как будто главный двигатель эволюции утратил часть своей силы...

В результате эволюция кембрийских организмов могла совершать большие скачки, включая скачки на уровне типов, в то время как позже она была более ограничена, делая только скромные скачки на уровне классов.

Или вот, тот же выдающийся ученый, о котором мы слышали в начале рассказа.

Вначале, в процессе ветвления, мы обнаруживаем множество длинных скачков мутаций, которые довольно значительно отличаются от основного ствола и друг от друга.

Эти виды имеют достаточно морфологических различий, чтобы быть классифицированными как основатели отдельных типов.

Эти основатели также ветвятся, но делают это с помощью немного более близких вариантов длинных скачков, производя ветви от каждого основателя типа к различным дочерним видам, основателям классов.

По мере продолжения процесса обнаруживаются более пригодные варианты все более близкого соседства, так по очереди появляются основатели отрядов, семей и родов.

Эти цитаты побудили меня парировать, что это – как если бы садовник посмотрел на старый дуб и озадаченно заметил:
Не странно ли, что ни одна новая толстая ветвь не появились на этом дереве за много лет? В наши дни все новые побеги, кажется, на уровне тонких побегов!
Вот другая цитата, для которой, на сей раз, я укажу автора, потому что она была напечатана после "Unweaving the Rainbow", и я поэтому не использовал ее прежде.

Эндрю Паркер в «In the blink of an eye» главным образом увлечен защитой своей интересной и оригинальной теории, что Кембрийский взрыв был вызван внезапным приобретением животными глаз.

Но, прежде чем приступить непосредственно к своей теории, Паркер начинает, принимая за чистую монету "дикую и легкомысленную" версию мифа о Кембрийском взрыве.

Сначала он формулирует сам миф в наиболее откровенно "взрывной" версии, которую мне доводилось читать:
544 миллиона лет назад было действительно три типа животных с разнообразными внешними формами, но 538 миллионов лет назад их было тридцать восемь, такое же количество, которое существует сегодня.

Он продолжает пояснять, что не говорит о чрезвычайно быстрой градуалистической эволюции, сжатой в промежуток 6 миллионов лет, которая была бы крайней версией нашей второй гипотезы, и лишь с трудом приемлемой.

Не говорит он и, как сказал бы я, что вблизи изначального расхождения пары типов (которыми им предстоит стать) они не должны были быть совсем разными и, на самом деле, должны были пройти через последовательные стадии, быть парой видов, затем родов, и так далее до того, пока, в конечном счете, их разделение не послужило основанием признания их на уровне типов.

Нет, Паркер расценивает каждый из своих 38 типов, появившихся 538 миллионов лет назад, как полностью оперенный тип, который возник внезапно, в два макромутационных счета:
38 типов животных эволюционировало на Земле.

Таким образом, имели место только 38 монументальных генетических событий, приведя к 38 различным внутренним организациям.

Монументальные генетические события не могут быть совершенно исключены.

Контролирующие гены различных семейств Hox, которые мы встретили в "Рассказе Плодовой Мушки", могут, конечно, мутировать разительным образом.

Но монументальное монументальному рознь.

Плодовая мушка с парой ног на месте антенн – монументальнее не бывает, и даже тогда есть большой вопросительный знак относительно выживания.

Для этого есть серьезная общая причина, которую я кратко объясню.

Для мутантного животного существует определенная вероятность стать лучше вследствие его новой мутации.

"Лучше" означает по сравнению с родительским типом до мутации.

Родитель должен быть, по крайней мере, настолько хорош, чтобы выжить и воспроизвести потомка, иначе он не был бы родителем.

Легко понять, что чем меньше мутация, тем с большей вероятностью, она будет улучшением.

"Легко понять" было любимой фразой великого статистика и биолога Р. Э. Фишера (R.A.Fisher), и он иногда использовал ее, когда было совсем нелегко для обычных смертных понять.

В данном случае, однако, я думаю, что на самом деле легко следовать за аргументами Фишера в случае простого метрического признака – например, такого как длина бедра, которая изменяется в одном измерении: некоторое количество миллиметров, которое могло стать большим или меньшими.

Представьте себе ряд мутаций возрастающей величины.

В одной крайности мутация нулевой величины, по определению – практически точная копия родительского гена, который, как мы видели, должен быть достаточно хорош, чтобы, по крайней мере, пережить детство и воспроизвестись.

Теперь представьте себе случайную мутацию маленькой величины: нога, скажем, становится на один миллиметр длиннее или на один миллиметр короче.

Полагая, что родительский ген не безупречен, у мутации, которая бесконечно мало отличается от родительской версии, есть 50-процентный шанс стать лучше и 50-процентный шанс стать хуже: будет лучше, если это будет шаг в правильном направлении, хуже, если это – шаг в противоположном направлении относительно родительского положения.

Но очень большая мутация, вероятно, будет хуже, чем родительская версия, даже если это будет шаг в правильном направлении, потому что она проскочит мимо.

Доводя до крайности, вообразите нормального во всем остальном человека, но с бедрами двухметровой длины.

Доводы Фишера были более общими, чем эти.

Когда мы говорим о макромутационных скачках на территорию нового типа, мы больше не имеем дело с простыми метрическими характеристиками, такими как длина ног, и мы нуждаемся в другой версии этого аргумента.

Существенным моментом, как я выразился прежде, является то, что есть гораздо больше способов быть мертвым, чем живым.

Вообразите математический ландшафт всех возможных животных.

Я должен назвать его математическим, потому что это – ландшафт в сотнях измерений, и он включает почти бесконечно большой диапазон мыслимых монстров, равно как и (относительно) небольшое количество животных, которые действительно когда-либо жили.

То, что Паркер называет "монументальным генетическим событием", было бы эквивалентно макромутации огромного действия, не только в одном измерении, как с нашим примером бедра, но в сотнях измерений одновременно.

Таков масштаб изменений, о которых мы говорим, если, подобно Паркеру, вообразить резкое и немедленное изменение от одного типа к другому.

В многомерном ландшафте всех возможных животных живущие существа являются островами жизнеспособности, отделенными от других островов гигантскими океанами гротескного уродства.

Начиная с любого острова, вы можете эволюционировать далеко за его пределы, делая один шаг за раз, здесь медленно изменяем ногу, там обрезаем кончик рога или закрашиваем перо.

Эволюция – это траектория через многомерное пространство, в котором каждый шаг пути должен представлять собой тело, способное к выживанию и размножению, так же как родительский тип, достигнутый на предыдущем шаге этой траектории.

Учитывая достаточное количество времени, довольно длинная траектория ведет от жизнеспособной отправной точки до жизнеспособного конечного пункта, настолько отдаленного, что мы признаем его как отдельный тип, скажем, моллюски.

А другая пошаговая траектория из той же отправной точки может привести через непрерывно жизнеспособные промежуточные звенья к другому жизнеспособному конечному пункту, который мы признаем уже как другой тип, скажем, кольчатые черви.

Нечто подобное, должно быть, случилось в каждой из развилок, приводящих к каждой паре типов животных от их соответствующего сопредка.

Суть, к которой мы ведем, в следующем.

Случайное изменение величины, достаточной, чтобы породить новый тип одним махом, будет настолько большим в сотнях измерений одновременно, что нужно быть несообразно везучим, чтобы приземлиться на другом острове жизнеспособности.

Почти неизбежно мегамутация такой величины приземлится в середине океана нежизнеспособности: вероятно, неопознаваемое как животное вообще.

Креационисты глупо уподобляют дарвиновский естественный отбор урагану, урагану, пронесшемуся по свалке и случайно собравшему Боинг-747.

Они, конечно, неправы, поскольку полностью упускают постепенную, кумулятивную природу естественного отбора.

Но метафора свалки полностью подходит к гипотетическому неожиданному изобретению нового типа.

Эволюционный шаг такой величины, как, скажем, моментальный переход от земляного червя к улитке, действительно должен был быть столь же везучим, как ураган на свалке.

Мы можем теперь с полной уверенностью отклонить третью из наших трех гипотез, безумную.

Это оставляет другие две или некоторый компромисс между ними, и здесь я склонен быть агностиком и жажду большего количества данных.

Как мы увидим в эпилоге к этому рассказу, кажется, все больше признается, что ранние оценки молекулярных часов были преувеличенными, когда отодвигали главные пункты ветвлений на сотни миллионов лет назад в докембрий.

С другой стороны, простой факт, что существует мало окаменелостей, если таковые вообще имеются, большинства типов животных до кембрийского периода, не должен заставлять нас предполагать, что эти типы должны были эволюционировать чрезвычайно быстро.

Аргументация урагана на свалке говорит нам, что у всех этих кембрийских ископаемых, по-видимому, были непрерывно эволюционирующие предшественники.

Эти предшественники должны были быть, но они не были обнаружены.

Какими бы ни были причины, и каким бы ни был масштаб времени, они оказались не способны фоссилизировать, но они должны были быть там.

На первый взгляд тяжелее поверить, что многие животные могли быть невидимыми в течение 100 миллионов лет, чем в течение всего лишь 10 миллионов лет.

Это вынуждает некоторых людей предпочитать теорию Кембрийского взрыва с коротким запалом.

С другой стороны, чем короче вы делаете запал, тем тяжелее поверить, что все это многообразие могло быть втиснуто в имеющееся в наличии время.

Таким образом, этот довод -- палка о двух концах и не делает окончательного выбора между нашими двумя уцелевшими гипотезами.

Летопись окаменелостей не полностью лишена многоклеточной жизни до Чэнцзян и Сириус Пассета.

Приблизительно на 20 миллионов лет ранее, почти ровно на кембрийско-докембрийской границе, начинает появляться множество микроскопических ископаемых, которые скорее похожи на крошечные раковины – вместе они известны как "малая раковинная фауна".

Для большинства палеонтологов стало неожиданностью, когда некоторые из них были идентифицированы как бронированная обшивка лопастеногих – родственников бархатного червя.

Это означает, что расхождение между различными группами первичноротых должно было произойти в докембрии, до видимого "взрыва".

И есть намеки на более древнее разнообразие животных.

За двадцать миллионов лет до начала кембрия, в эдиакарском периоде позднего докембрия, отмечается всемирное процветание таинственной группы животных, названных эдиакарской фауной в честь Эдиакара Хиллз в Южной Австралии, где они были впервые найдены.

Трудно сказать наверняка, что собой представляло большинство из них, но они были среди первых крупных животных, превратившихся в окаменелость.

Некоторые из них – вероятно, губки.

Некоторые немного похожи на медуз.

Другие несколько напоминают актиний или морские перья (похожих на перья родственников актиний).

Некоторые выглядят немного похожими на червей или слизняков и могли, очевидно, представлять настоящих двусторонне-симметричных животных.

Другие же явно загадочны.

Как мы должны понимать это существо, дикинсонию? Коралл ли это? Или червь? Или гриб? Или нечто совершенно отличное от всего того, что сохранилось сегодня? Есть даже одно похожее на головастика ископаемое из Австралии, все еще формально не описанное, которое подозревается в том, что оно – хордовое (тип, напомню, к которому принадлежат позвоночные).

Если бы это оказалось правдой, это было бы очень волнующе, но поживем – увидим.

Несмотря на такие дразнящие намеки, зоологи пришли к согласию в том, что эдиакарская фауна, хотя и интригующа, не очень помогает нам каким-то образом проследить родословную большинства современных животных.

Есть также отпечатки окаменелостей, которые, кажется, являются следами или норами докембрийских животных.

Эти следы говорят нам о раннем существовании ползающих животных, достаточно больших, чтобы их сделать.

К сожалению, они не многое говорят нам о том, на что были похожи эти животные.

Есть также некоторые еще более древние, главным образом микроскопические окаменелости, найденные в Доушаньто, в Китае, которые похожи на эмбрионов, хотя не ясно, в какого рода животное они могли бы вырасти.

Еще более древние являются маленькими, дискообразными отпечатками из Северо-Западной Канады, датированными приблизительно между 600 и 610 миллионами лет назад, но эти животные, пожалуй, еще более загадочны, чем эдиакарские формы.

Эта книга опирается на ряд из 39 пунктов рандеву, и хотелось бы высказать своего рода предположение относительно возраста каждого.

Большинство пунктов рандеву может теперь быть датировано с определенной уверенностью, используя сочетание поддающихся датировке окаменелостей и молекулярных часов, калиброванных такими окаменелостями.

Не удивительно, что окаменелости начинают подводить нас, когда мы достигаем более древних пунктов рандеву.

Это означает, что молекулярные методы больше не могут быть надежно калиброваны, и мы входим в дебри недатируемости.

Для полноты я заставил себя проставить какие-то даты для этих первобытных сопредков, примерно от Сопредка 23 до 39.

Самое последнее доступное свидетельство, мне кажется, поддерживает, даже если только слегка, точку зрения, близкую к взрыву с запалом средней длины.

Это противоречит моей более ранней склонности в пользу отсутствия реального взрыва.

При поступлении дополнительных свидетельств, что, надеюсь, будет происходить, я не буду сколь-нибудь удивлен, если мы продвинемся другим путем дальше в глубокий докембрий в наших поисках сопредков современных типов животных.

Или мы можем быть отодвинуты назад к впечатляюще короткому взрыву, в котором сопредки большинства крупных типов животных уплотнены во временном отрезке 20 или даже 10 миллионов лет около начала кембрия.

В этом случае я серьезно ожидаю, что, даже если мы правильно помещаем двух кембрийских животных в различные типы на основании их подобия современным животным, ранее в кембрийском периоде они были бы намного ближе друг к другу, чем современные потомки каждого к современным потомкам другого.

Кембрийские зоологи не поместили бы их в отдельные типы, а только, скажем, в отдельные подклассы.

Я не удивился бы, увидев любую из первых двух гипотез доказанной.

Я не принимаю риск на себя.

Но я съем свою шляпу, если будет когда-либо найдено какое-нибудь доказательство в пользу третьей гипотезы.

Есть все причины полагать, что эволюция в кембрийском периоде была по существу таким же процессом, как эволюция сегодня.

Вся эта взволнованная сверх меры риторика о главной пружине эволюции, ослабленной после кембрия, все эти эйфорические возгласы о диких, беззаботных танцах сумасбродных изобретений, с новыми типами, прыгнувшими в жизнь во время блаженного рассвета зоологической легкомысленности – из-за всего этого я готов принять риск на себя: все это просто явная глупость.

Я спешу сказать, что не имею ничего против поэзии и прозы кембрия.

Но дайте мне версию Ричарда Форти (Richard Fortey) на странице 120 его красивой книги "Life: an unauthorised biography":
Я могу представить себя стоящим на кембрийском берегу вечером, почти так же, как я стоял на берегу архипелага Шпицберген и впервые задавался вопросом о биографии жизни.

Морской прибой у моих ног выглядел и ощущался бы почти так же.

Там, где море встречается с сушей, есть полоса немного липких, скругленных строматолитных подушек, оставшихся от обширных рощ докембрия.

Ветер со свистом проносится через красные равнины позади меня, где нет никакой видимой жизни, и я могу почувствовать острые уколы переносимого ветром песка на задней стороне моих ног.

Но в грязном песке у моих ног я могу увидеть отпечатки червя, небольшие извивающиеся бороздки, выглядящие так знакомо.

Я могу увидеть следы отпечатков, оставленных скрывшимися ракообразными животными...

Кроме свиста бриза и ударов прибоя, совсем тихо, и никто не кричит среди ветра...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15220/52703

Переводчики: cosinus, Dawkinsian