Готовый перевод RICHARD DAWKINS --The Ancestor's Tale / РИЧАРД ДОКИНЗ -- Рассказ Предка: The Polypifer''s Tale / Рассказ Полипа

Рассказ Полипа.

Все эволюционирующие существа следят за изменениями в мире: изменениями в погоде, в температуре, количестве осадков и – более сложные, потому что они дают сдачи в эволюционное время – за изменениями в других эволюционирующих линиях, таких как хищники и добыча.

Некоторые эволюционирующие существа изменяют самим своим присутствием мир, в котором они живут и к которому они должны приспособиться.

Кислорода, который мы вдыхаем, не было здесь до того, как его внесли сюда зеленые растения.

Поначалу ядовитый, он создал совершенно измененные условия, которые большинство линий животных было вынуждено сначала терпеть, а затем от них зависеть.

В более коротком масштабе времени деревья в зрелом лесу населяют мир, который сами они создавали сотни лет – время, необходимое чтобы преобразовать голый песок в климаксный лес.

Климаксный лес, конечно – также сложная и богатая окружающая среда, к которой приспособилось огромное число других видов растений и животных.

Поскольку слово "коралл" используется и для организма, и для твердого материала, который им построен, я буду потворствовать капризу и позаимствую у Дарвина более старое слово "полип" для кораллового организма, рассказавшего эту историю.

Коралловые организмы, или полипы, преобразуют свой мир в течение сотен тысяч лет, строя на мертвых скелетах своих собственных прошлых поколений, чтобы соорудить огромные подводные горы: волностойкие, неприступные валы.

Прежде чем умереть, коралл объединяется с бесчисленными другими кораллами, чтобы улучшить мир, в котором будут жить будущие кораллы.

И не только будущие кораллы, но и будущие поколения огромного и замысловатого сообщества животных и растений.

Идея сообщества будет главным тезисом этого рассказа.

Иллюстрация напротив демонстрирует остров Херон, один из островов Большого Барьерного рифа, который я посетил (дважды).

Здания, усеявшие ближний конец небольшого острова, дают общее представление о масштабе.

Огромная светлая область, окружающая сам остров, является рифом, на котором остров – просто наивысшая вершина, покрытая песком, сделанным из измельченного коралла (большая его часть прошла через кишки рыб), на котором растет ограниченный набор растений, поддерживая такую же ограниченную фауну наземных животных.

Для объектов, полностью созданных живыми существами, коралловые рифы велики, и буровые скважины показывают, что некоторые из них имеют глубину сотни метров.

Остров Херон – лишь один из более чем 1 000 островов и почти 3 000 рифов, которые составляют Большой Барьерный риф, образующий дугу в 2 000 километров вокруг северо-западной части Австралии.

Большой Барьерный риф, как часто говорят – не знаю, насколько это правда – единственное свидетельство жизни на нашей планете, достаточно большое, чтобы быть видимым от космоса.

Он, также говорят, является родиной 30 процентов морских существ в мире, но снова же, я не очень уверен, что это означает – что считалось? Неважно, Большой Барьерный риф – совершенно замечательный объект, и он был полностью построен маленькими животными, похожими на актиний, называемыми кораллами или полипами.

Живые полипы занимают только поверхностные слои кораллового рифа.

Под ними до глубины сотен метров в некоторых океанских атоллах – скелеты их предшественников, уплотненные в известняк.

В настоящее время только кораллы строят рифы, но в более ранние геологические эры у них не было такой монополии.

Рифы в разное время строились также морскими водорослями, губками, моллюсками и трубчатыми червями.

Большой успех самих коралловых организмов, кажется, вызван их ассоциацией с микроскопическими водорослями, которые живут в их клетках и фотосинтезируют на освещенной солнцем отмели, к конечной выгоде кораллов.

У этих водорослей, называемых зооксантеллами, есть множество различных цветных пигментов для того, чтобы улавливать свет, чем объясняется ярко фотогеничный внешний вид коралловых рифов.

Не удивительно, что кораллы когда-то считались растениями.

Они получают большую часть своей пищи тем же способом, что и растения, и они конкурируют за свет, как растения.

Оставалось только ожидать, что они примут подобные формы.

Кроме того, их старание затмить и не остаться в тени приводит к целому сообществу кораллов, принимающих вид лесного полога.

И, как любой лес, коралловый риф также является родиной большого сообщества других существ.

Коралловые рифы чрезвычайно увеличивают "экопространство" территории.

Как выразился мой коллега Ричард Саутвуд (Richard Southwood) в своей книге "История жизни":
Где иначе была бы скальная порода или песок со столбом воды над ним, риф предоставляет сложную трехмерную структуру с большим количеством дополнительных поверхностей, со многими трещинами и маленькими пещерами.

Леса делают то же самое, увеличивая эффективную площадь поверхности, доступную для биологической деятельности и заселения.

Увеличенное экопространство – то, что мы ожидаем обнаружить в сложных экологических сообществах.

Коралловые рифы являются вместилищем огромного разнообразия животных всех видов, удобно устроившихся в каждом углу и закоулке предоставленного огромного экопространства.

Нечто подобное происходит в органах тела.

Человеческий мозг увеличивает свою эффективную поверхность и, следовательно, свою функциональную способность благодаря сложному складкообразованию.

Может не быть случайностью, что "коралл-мозговик" так поразительно его напоминает.

Сам Дарвин был первым, кто понял, как формируются коралловые рифы.

Его дебютная научная книга (после его путевой книги "Путешествие на Бигле") была трактатом о коралловых рифах, который он опубликовал, когда ему было всего 33.

Вот проблема Дарвина, как мы видели бы ее сегодня, хотя у него не было доступа к большей части информации, которая относится либо к изложению проблемы, либо к ее решению.

Дарвин действительно был так удивительно наделен даром предвидения в своей теории коралловых рифов, как в своих более известных теориях естественного отбора и полового отбора.

Кораллы могут жить только на мелководье.

Они зависят от водорослей в своих клетках, а водорослям, конечно, нужен свет.

Мелководье также хорошо для планктонной добычи, которой кораллы дополняют свою диету.

Кораллы – жители береговых линий, и можно действительно обнаружить мелководные "окаймляющие рифы" вокруг тропических побережий.

Но удивляет в кораллах то, что их также можно найти окруженными очень большой глубиной.

Океанские коралловые острова являются вершинами высоких подводных гор, созданных поколениями мертвых кораллов.

Барьерные рифы – промежуточная категория, придерживающаяся береговой линии, но более удаленная, чем береговые рифы, и с большей глубиной между кораллами и берегом.

В случае удаленных коралловых островов, полностью изолированных посреди глубокого океана, живые кораллы всегда на мелководье, близко к свету, где они со своими водорослями могут процветать.

Но эти мелководья таковы лишь благодаря поколениям более ранних кораллов, на которых они взгромождены.

Дарвин, как я говорил, не имел всей информации, нужной для понимания масштаба проблемы.

Только благодаря тому, что люди провели бурение рифов и обнаружили спрессованные кораллы до больших глубин, мы знаем, что коралловые атоллы - вершины громоздящихся подводных гор, составленных из древних кораллов.

Во времена Дарвина преобладающей была теория, что атоллы были поверхностными украшениями кораллов на верхушках затопленных вулканов, лежащих под самой поверхностью.

По этой теории не было проблемы, требующей решения.

Кораллы росли только на мелководьях, и вулканы якобы дали им возвышение, необходимое, чтобы находиться на мелководье.

Но Дарвин не поверил этому, даже притом, что он никак не мог знать, что мертвый коралл был настолько глубок.

Вторым чудом дарвиновского предвосхищения была сама его теория.

Он предположил, что морское дно постоянно погружалось вблизи атолла (в то время как поднималось в других местах, что ему наглядно показали находки морских ископаемых высоко в Андах).

Дарвин предположил, что по мере того, как опускалось морское дно, оно уносило с собой коралловые горы.

Кораллы росли на верхушках погружающихся подводных гор, придерживаясь скорости погружения, как раз так, чтобы вершина была всегда недалеко от поверхности воды, в зоне света и благоденствия.

Сами горы были только наслоениями мертвых кораллов, которые когда-то процветали в лучах солнца.

Древнейшие кораллы у подножия подземной горы, вероятно, образовались как окаймляющий риф некоторого забытого куска суши или давно мертвого вулкана.

По мере того, как суша постепенно погружалась под воду, кораллы позднее становились барьерным рифом с увеличивающимся расстоянием от удаляющейся береговой линии.

С дальнейшим погружением исходная суша исчезала совсем, и барьерный риф становился основой для продолжительного расширения подводной горы, пока продолжалось погружение.

Отдаленные океанические коралловые острова возникали, взгромоздившись на верхушках вулканов, подножие которых так же медленно погружалось.

Идея Дарвина сегодня по-прежнему имеет весомую поддержку, дополненная тектоникой плит, объясняющей погружение.

Коралловый риф – хрестоматийный пример климаксного сообщества, и это должно быть кульминацией "Рассказа Полипа".

Сообщество - это скопление видов, эволюционировавших для процветания в присутствии друг друга.

Тропический лес - это сообщество.

И болото.

И коралловый риф.

Иногда один и тот же тип сообществ возникает параллельно в различных частях мира, где этому благоприятствует климат.

"Средиземноморские" сообщества возникли не только вокруг самого Средиземного моря, но и на берегах Калифорнии, Чили, Юго-Западной Австралии и Капской области Южной Африки.

Конкретные виды растений, найденные в этих пяти регионах, различны, но сами растительные сообщества -- характерно "средиземноморские", как, скажем, Токио и Лос-Анджелес -- узнаваемые "урбанистические агломерации".

Средиземноморской растительности сопутствует столь же характерная фауна.

Тропические рифовые сообщества такие же.

Они различаются в деталях, но едины в общем, говорим ли мы о юге Tихого океана, Индийском океане, Красном море или Карибах.

Существуют также рифы умеренной полосы, которые несколько отличаются, но есть одна специфическая особенность, общая для всех - яркий феномен рыб-чистильщиков - чудо, отражающее уточненные тесные взаимоотношения, которые могут возникать в климаксных экологических сообществах.

Многие виды маленьких рыб и некоторые креветки занимаются процветающим бизнесом, собирая питательных паразитов или слизь с поверхности большей рыбы, и в некоторых случаях даже проникают к ним рот, чистят им зубы и выходят через жабры.

Это свидетельствует об удивительном уровне "доверия", но здесь мой интерес больше сосредоточен на рыбах-чистильщиках как примере "роли" в сообществе.

У отдельных чистильщиков обычно есть так называемая «станция чистки», к которой большие рыбы подплывают, чтобы их обслужили.

Достоинство этого для обеих сторон предположительно заключается в экономии времени, которое иначе было бы потрачено на поиск чистильщика или поиск клиента.

Постоянное место также делает возможными повторные встречи между отдельными чистильщиками и клиентами, что позволяет построить крайне важное "доверие".

Эти станции чистки сравнивались с парикмахерскими.

Заявлялось, хотя свидетельства позже были оспорены, что если убрать с рифа чистильщиков, общее здоровье рыб на рифе резко снижается.

В различных местах мира местные чистильщики эволюционировали независимо и отобраны из различных групп рыб.

На Карибах нишу чистильщиков в основном занимают члены семейства бычковых, которые обычно формируют небольшие группки чистильщиков.

В Тихом океане, с другой стороны, самые известные чистильщики - губаны, Labroides.

L. dimidiatus держит дневную "парикмахерскую", в то время как L. bicolor, как мне говорил Джордж Барлоу (George Barlow), мой коллега по дням в Беркли, обслуживает ночную смену рыб, ищущих днем убежище в пещерах.

Такое разделение обязанностей среди видов типично для зрелого экологического сообщества.

Книга профессора Барлоу "The Cichlid Fishes" [Рыбы цихлиды] приводит примеры пресноводных видов в великих озерах Африки, конвергентно предпринявших шаги по направлению к образу жизни чистильщика.

На тропических коралловых рифах между рыбами-чистильщиками и "клиентами" достигается почти фантастический уровень кооперации, символизирующий, как экологическое сообщество может иногда моделировать сложную гармонию единого организма.

Действительно, подобие чарующе – излишне чарующе.

Травоядные зависят от растений; хищники зависят от травоядных; без хищничества численности популяции выйдут из-под контроля с катастрофическими последствиями для всех; без падальщиков, таких как жуки навозники и бактерии, мир был бы заполнен трупами, удобрение никогда не возвращалось бы в растения.

Без конкретных "ключевых" видов, оглашение которых иногда вызывает удивление, потерпело бы крах все сообщество.

Заманчиво представить каждый вид как орган в супер-организме сообщества.

Описание лесов как "легких" планеты, кажется, не приносит вреда, и оно может принести некоторую пользу, если убедит людей их оберегать.

Но риторика целостной гармонии может вырождаться в своего рода глупый мистицизм в стиле Принца Чарльза.

На самом деле идея мистического "природного баланса" часто привлекает тот же тип болванов, что ходят по врачам-шарлатанам, чтобы "сбалансировать свои энергетические поля".

Но есть серьезные различия между тем, как органы тела и виды сообщества взаимодействуют друг с другом в своих соответствующих областях, чтобы произвести видимость гармоничного целого.

Параллели нужно трактовать с большой осторожностью.

Тем не менее, они не совсем безосновательны.

Есть экология внутри отдельного организма - сообщество генов в генофонде вида.

Силы, обеспечивающие гармонию среди частей организма, не совсем несхожи с силами, порождающими иллюзию гармонии между видами кораллового рифа.

В тропическом лесу есть баланс, на рифе есть структура, изящная координация частей, напоминающая коадаптации внутри тела животного.

Ни в одном из этих случаев сбалансированная единица не является единицей, которой благоприятствует дарвинистской отбор.

В обоих случаях баланс возникает через отбор на более низком уровне.

Отбор не благоприятствует гармоничному целому.

Вместо этого гармоничные части подпитываются присутствием друг друга, и возникает иллюзия гармоничного целого.

Хищники процветают в присутствии травоядных, а травоядные процветают в присутствии растений.

Но верно ли обратное? Процветают ли растения в присутствии травоядных? Процветают ли травоядные в присутствии хищников? Нуждаются ли растения и животные в поедающих их врагах, чтобы процветать? В том прямом ракурсе, предполагаемом риторикой некоторых экологических активистов - нет.

Ни одно существо обычно не выигрывает от того, что его едят.

Но травы, которые легче переносят ощипывание, чем их соперники, действительно процветают в присутствии травоядных - по принципу "враг моего врага".

И что-то похожее на такую же историю можно рассказать о жертвах паразитов -- и хищников, хотя здесь история более сложная.

По-прежнему будет вводить в заблуждение высказывание, что сообщество "нуждается" в паразитах и хищниках, как белый медведь нуждается в своей печени или зубах.

Но принцип "враг врага" все-таки ведет к чему-то похожему на тот же результат.

Может быть, верно рассматривать сообщество видов такое, как коралловый риф, как своего рода сбалансированную единицу, которой потенциально угрожает удаление ее частей.

Эта идея сообщества, как сложенного из более низкоуровневых единиц, процветающих в присутствии друг друга, пронизывает жизнь.

Принцип правомочен даже внутри клетки.

Большинство клеток животных населены сообществами бактерий, так глубоко интегрированных в слаженную работу клетки, что их бактериальное происхождение только недавно было понято.

Митохондрии, некогда свободно жившие бактерии, жизненно необходимы для работы наших клеток, так же как и наши клетки для них.

Их гены процветали в присутствии наших, как и наши процветали в присутствии их.

Клетки растений сами по себе неспособны к фотосинтезу.

Это химическое колдовство совершается приезжими рабочими, некогда бывшими бактериями, а теперь получившими новое имя хлоропластов.

Травоядные, такие как жвачные и термиты, сами по себе практически неспособны переваривать целлюлозу.

Но они хорошо справляются с поиском и пережевыванием растений (смотри "Рассказ Миксотрихи").

Ниша, предложенная их заполненными растительностью кишечниками, используется симбиотическими микроорганизмами, которые обладают биохимическими навыками, необходимыми для эффективного переваривания растительного материала.

Существа с дополняющими друг друга способностями процветают в присутствии друг друга.

К этому знакомому вопросу я хочу добавить, что процесс зеркально отображается на уровне "собственных" генов каждого вида.

Весь геном белого медведя или пингвина, каймана или гуанако - это экологическое сообщество генов, процветающих в присутствии друг друга.

Непосредственная арена этого процветания - внутренности клетки индивида.

Но долгосрочная арена - это генофонд вида.

При половом размножении генофонд - это ареал обитания каждого гена, ввиду того, что он копируется и рекомбинирует по ходу поколений.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15220/52710

Переводчики: Dawkinsian, cosinus