Готовый перевод Zero History - William Gibson (сентябрь, 2010): 1. CABINET

Инчмэйл поймал для неё кэб из тех, что всегда были чёрными с тех пор, как она знала этот город.

Этот был перламутрово-серебристым. Гравировка цвета цвета берлинской лазури рекламирующая что-то немецкое – банковские услуги или программное обеспечение; более плавная копия его черных предков, с намеком на ортопедический салон с обивкой из искусственной кожи серо-желтого цвета.

«Какие же тяжелые здесь деньги», - сказал он, пересыпая теплую массу фунтовых монет в ее руку. – «И на них можно купить много шлюх». Монеты сохранили тепло внутренностей однорукого бандита, откуда он их ловко достал по пути к выходу из "Королевского чего-то там"

"Чьи деньги?"

"Моих сограждан. Добровольно оставленные."

«Не нужно», попытка вернуть их обратно.

"На кэб." Водителю называется адрес на площади Портман-сквер.

"О, Рег," сказала она, "Всё не так плохо. У меня есть такие же на валютных рынках, на большинстве из них."

"Хуже некуда. Позвони ему."

"Нет."

"Позвони ему", - повторил он, облаченный в японский Gore-Tex: причудливо простеганный, будто бы взбитый и набухший.

Он закрыл дверцу кэба.

Она смотрела на него сквозь заднее стекло, когда кэб тронулся. Тучный и бородатый, он свернул на Грик-стрит, несколькими минутами позже полуночи, чтобы воссоединиться со своим упрямым протеже Клэмми из группы"Боллардз". Назад в студию, заняться своей прибыльно-творческой борьбой.

Она откинулась назад, не замечая ничего, до тех до тех пор как они проехали Селфриджес,там водитель свернул направо.

Клуб, которому исполнилось совсем немного лет, был расположен на северной стороне площади Портман-сквер. Выходя из машины, она расплатилась с водителем и дала щедрые чаевые, желая избавиться от выигрыша Инчмэйла.

Его называли "Кабинет", опуская второе слово - "Диковинок".

Инчмэйл стал его членом вскоре после того как они, трое выживших музыкантов "Кёфью", продали права на "Трудно быть единственным" китайскому производителю автомобилей.

Записав в Лос Анджелесе один альбом Bollards, совместно с Клэмми, желающим записать следующий в Лондоне, Инчмэйл утверждал что присоединение к Кабинету в конечном счете окажется дешевле, чем отель.

По её мнению, это было бы правдой, если жить исключительно в очень дорогих отелях.

Теперь то она проживала здесь на правах гостя, вынужденная платить за номер. Она знала, что ей следует найти вариант жилья поскромнее, ситуация на финансовых рынках давала это ясно понять, на этот счёт у неё состоялся разговор с бухгалтером в Нью-Йорке.

Несмотря на свою дороговизну, Кабинет был тесен - он занимал половину вертикального пространства особняка восемнадцатого века, чей фасад напоминал ей лицо незнакомца в метро, начинающего клевать носом.

Его богатое, но трезво спланированное фойе было поделено между ним и чем-то ещё, занявшим западную половину здания. У неё сложилось смутное впечатление, что то был какой-то фонд, возможно благотворительный, или посвященный миротворчеству на Ближнем Востоке - возможно всё. Что-то закрытое, в любом случае, поскольку, похоже, посетителей там не было совсем.

Ни на дверях, ни на фасаде не было ничего, дающего хоть малейшее указание на то, что внутри, ничего обозначающего, что Кабинет - это Кабинет.

В первый свой приход сюда она увидела в гостиной великолепно идентичных, среброкожих исландских близнецов, пьющих красное вино из пинтовых пивных стаканов - то, что Инчмэйл назвал "закос под ирландца".

И они не члены клуба, добавил он тогда. Статус членов Кабинета в искусстве можно охарактеризовать как "в чем-то меньше, чем звездный", и она полагала, что именно такое определение подходит к Инчмэйлу, да и к ней тоже.

Инчмэйл говорил, что именно это обеспечило ему коммерческий успех, и скорее всего, так оно и было. И он сам, и его статус были в чем-то безумными.

Толкнув высоченную дверь, через которую можно было бы спокойно въехать на коне, она попала в поле зрения Роберта, большого и спокойного молодого человека в костюме в тонкую полоску, главной задачей которого было напомнить посетителям о том, куда они пришли, но сделать это незаметно.

"Добрый вечер, мисс Генри."

"Добрый вечер, Роберт."

Декораторы оставили эту вещь здесь, внизу, чтобы сказать о том, что они на самом деле не совсем (открыто, яростно и абсолютно) ненормальны. Огромный стол с витиеватой резьбой, с каким-то отдаленно порнографическим сюжетом поверх виноградных гроздей и лоз красного дерева; за столом всегда сидит тот или иной служащий клуба, обычно молодой человек, часто в черепаховых очках, подозрительно напоминающих ей вырезанные из настоящей черепахи.

По ту сторону стола, заваленного подобающими ему допотопными бумагами, -- симметричная пара мраморных лестниц, ведущих этажом выше; тот этаж рассечен надвое, как и все находящееся выше этого холла разделено на две парные сферы -- загадочной благотворительной организации и Кабинета.

Со стороны Кабинета вдоль лестницы с левым поворотом каскадами опадали звуки задушевной выпивки, смеха и громких разговоров, четко отражаясь от великолепного мрамора, местами полупрозрачного, с прожилками цвета старого меда, жидкого парафина, и никотина

Истершиеся края ступеней были починены аккуратными прямоугольными вставками чего-то менее вдохновляющего, скучного, мирского; она была достаточно осторожной, чтобы никогда не ступать по ним.

Черепаховоочковый молодой человек вручил ей ключ от комнаты, не дожидаясь просьбы.

"Спасибо."

"Пожалуйста, мисс Генри."

За аркой, разделяющей лестницы, план помещения стал менее решительным, демонстрируя, как она предположила, некоторую неловкость, вызванную разделением единого исходного предназначения здания.

Она нажала старую, но тщательно отполированную латунную кнопку, вызывая лифт, старейший из всех что она встречала даже в Лондоне. Кабина маленькая, неглубокая, длина ее меньше ширины, и лифт долго опускает свою вытянутую клетку из черной эмалированной стали.

Справа, в тени, освещенная изнутри канделябром, достойным Королевского музея, витрина с чучелами. В основном пернатая дичь, -- фазан, несколько перепелов, и еще птицы, имен которых она не помнит, и все закреплены так, словно находятся в движении, пересекая газон из выцветшего бильярдного фетра.

Все они немного потерты, но не больше, чем можно ожидать, учитывая их предполагаемый возраст. Позади них, в атропоморфично прямой позе с вытянутыми вперед конечностями, словно лунатик из мультика, идет побитый молью хорек.

Его зубы, потрясшие ее своим чудовищным размером, показались ей сделанными из дерева и затем окрашенными. Губы были уж точно подкрашены, может даже настоящей косметикой, что придавало ему зловеще-праздничный вид, как будто кто-то, кого ты должен бояться, пришел на рождественскую вечеринку.

Инчмэйл, впервые указав ей на этого хорька, посоветовал ей принять его в качестве тотема, как ее собственную животную сущность. Он утверждал, что сам так уже поступил, впоследствии обнаружив, что он может по своему хотению вызывать межпозвоночную грыжу у ничего не подозревающих директоров звукозаписывающих компаний, заставляя их испытывать мучительную боль и глубокое чувство беспомощности. <i>(Наверное, в отместку за то, что они не хотели издавать его музыку; сейчас это проблема почти всех независимых музыкантов, причем вне зависимости от качества музыки и исполнения -- прим. перев.)</i>

Лифт прибыл. Она бывала здесь достаточно часто, чтобы освоить, как открывать замысловатые шарниры его стальной двери. Сопротивляясь побуждению отвесить поклон хорьку, она вошла и поднялась -- <i>медленно</i> -- на третий этаж.

Теперь по узким коридорам, стены которых выкрашены темно-зеленым, а повороты сбивают с толку. Путь в ее комнату включает открытие нескольких дверей, которые она считает противопожарными, -- они очень толстые, тяжелые и закрываются за ней самостоятельно.

Короткие секции коридора между были увешаны небольшими акварельными пейзажами, всегда безлюдными, но на каждой в отдалении изображена постройка замысловатой архитектуры. В точности <i>одна и та же</i> причудливая постройка, отметила она, на всех акварелях, вне зависимости от местности.

Она не стала доставлять Инчмэйлу удовольствие вопросом о них. Что-то в них было неуловимое, на грани восприятия. Лучше не вдаваться в детали. Жизнь и так достаточно сложна.

Ключ, прикрепленный к тяжелой латунной подвеске с толстыми мягкими кистями, плетеными из бордового шелка, плавно повернулся в массивном замке размером с добрый кирпич. Допуская ее в Номер Четыре, под концентрированное воздействие дизайнеров Кабинета, которое неожиданно проявилось, когда она инкрустировала перламутром неказистую обрезиненную пуговицу.

Очень высокие потолки, и она догадывалась, что так вышло из-за разделения большого помещения надвое, пусть даже сделанного довольно искусно. Ванная, как ей казалось, была даже больше комнаты, хотя это могла быть лишь видимость.

Они подчеркнули эту высоту, использовав белые обои, по специальному заказу украшенные витиеватыми орнаментальными завитками, глянцево-черными. Рисунок составлен из анатомически точных фрагментов изображений насекомых, но разглядеть это можно только вблизи.

Саблевидные мандибулы, шипастые удлиненные конечности, хрупкие крылышки (как ей казалось) мух-однодневок. Два самых больших предмета мебели в комнате были кровать (массивная рама полностью покрыта пластинами из резного моржового бивня, а над изголовьем закреплена гигантская, весьма благочестиво выглядящая китовая нижняя челюсть) и птичья клетка, свисавшая с потолка, причем настолько большая, что она сама могла бы уместиться в ней.

Клетка была заставлена книгами, а внутри нее были смонтированы миниатюрные швейцарские галогенки, каждая крошечная лампа нацелена на один из артефактов Номера Четыре. Эти книги не просто декорация, самодовольно отметил Инчмэйл.

Художественные или нет, все они были об Англии, и она уже частично прочитала "Английских Чудаков" Эдит Ситуэлл и почти всего "Одинокого волка" Джеффри Хаусхолда. (<i>"English Eccentrics", Dame Edith Sitwell, "Rogue Male", Geoffrey Household -- прим.перев.</i>)

Она сняла пальто, поместив его на пухлую обтянутую атласом вешалку в платяном шкафу, и присела на край кровати, чтобы развязать обувь.

Инчмэйл называл ее "ложе для арктической нервной горячки". "Ярко выраженная истерия," -- крутилось у нее в голове, -- "депрессия, копрофагия, нечувствительность к холоду, эхолалия." <i>(эхолалия: непроизвольное повторение чужой речи -- прим.перев.)</i>

Она пнула ботинки в направлении открытой двери шкафа. "Удержаться бы от копрофагии," добавила она.

Такая нервная горячка специфична для северных этносов. Возможно, причина в питании, в переизбытке витамина А. Инчмэйл фонтанировал подобного рода сообщениями, особенно во время сессий звукозаписи. Дайте Клэмми ведерко витамина А, подумалось ей, и он употребит его с пользой.

Ее взгляд упал на три невскрытые коробки из простого картона, лежащие стопкой слева от шкафа. В них были запакованные в целлофан экземпляры британского тиража книги, написанной ею в гостиничных номерах, пускай даже хотя ни один их них не был таким особенным как этот.

Она начала сразу после после того, как стали приходить китайские автомобильные деньги. Она пошла в "Стэйплс" во Уэст-Голливуде, и купила три хлипких раскладных стола made in China, чтобы раскладывать рукопись и рисунки в ее угловом люксе в "Мармонте". <i>(Уэст-Голливуд: район в Лос-Анджелесе. "Мармонт" находится неподалеку, на известном бульваре Сансет -- прим.перев.)</i>

Казалось, это было давным давно, и она понятия не имела, что делать с этими книгами. И тут ей вспомнилось, что коробки с экземплярами американского издания все еще лежат в камере хранения "Трибеки Гранда" <i>(отель в NY -- прим.перев.)</i>.

"Эхолалия", сказала она, и встала, снимая свитер, который она затем сложила в верхнем гардеробном ящике, заминированном шелковым ароматным мешочком.

Она знала, что он не будет пахнуть, если его не трогать. Надеть желтовато-белое кабинетное одеяние, скорее велюровое, чем махровое, но каким-то образом лишенное того, что делает велюровые халаты неприемлемыми. Особенно для мужчин, которые выглядят в них в корне не заслуживающими доверия.

Зазвонил комнатный телефон. Это был коллаж из выглядящей по морскому трубки из бронзы с резиновым покрытием, покоящейся в мягкой кожаной подставке на вершине кубического палисандрового ящика с уголками из латуни.

Звук был механическим, тонким - как если бы вы услышали звонок старинного велосипеда, донесшийся издалека по тихой улице. Она пристально уставилась на телефон, желая, чтобы он замолчал.

"Ярко выраженная истерия", сказала она.

Он продолжал звонить.

Три шага и её рука на нём.

Нелепейшим образом это было тяжело, как никогда.

"Копрофагия." Резко, словно объявляя о заполненном отделении в большой больнице.

"Холлис," сказал он, "здравствуй."

Она посмотрела вниз на трубку - тяжёлую, как древний молот и столь же побитую. Её толстый шнур, с роскошью заключенный в бордовый шёлк, возлегает на её нагом предплечье.

"Холлис?"

"Здравствуй, Хьюберт."

Она вообразила себя проламывающей трубкой хрупкий антикварный палисандр, дробящей престарелого электромеханического сверчка под ним. Слишком поздно. Он уже погрузился в молчание.

"Я видел Рега," сказал он.

"Я знаю."

"Я велел ему попросить тебя позвонить."

"Я этого не сделала," сказала она.

"Приятно слышать твой голос," сказал он.

"Уже поздно."

"Тогда доброй ночи", душевным голосом. "Я буду к завтраку. Мы выезжаем обратно сегодня вечером. Памела и я."

"Где ты?"

"Манчестер."

Она увидела себя, едущей утренним такси до Паддингтона, улица перед Кабинетом пустынна. Садящейся в Хитроу Экспресс. Летящей где-то. Звонит другой телефон, в другой комнате. Его голос.

"Манчестер?"

"Норвежский блэк-металл", рубанул он сплеча. Она вообразила скандинавские народные украшения, затем поправила себя: музыкальный жанр. "Рег сказал, что мне он может показаться интересным."

Молодец, подумала она. Зарождающийся садизм Инчмэйла иногда обнаруживает достойную цель.

"Я планировала заночевать", сказала она просто для усложнения. Теперь она знала, что будет невозможно избежать встречи с ним.

"Тогда в одиннадцать," сказал он. "Жду с нетерпением."

"Спокойной ночи. Хьюберт."

"Спокойной ночи." Он повесил трубку.

Она опустила трубку. Осторожней со спрятанным сверчком. Не его вина.

Не её.

И даже, вероятно, не его. Чем бы он ни был.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/15818/51897

Переводчики: shooshpakka, a8048, fuchsia_jes, TrashMajor

Kolokolchik, Striperella, fantomas