Готовый перевод A DANCE WITH DRAGONS / ТАНЕЦ С ДРАКОНАМИ: PROLOGUE

Ночь была пронизана запахом человека.

Варг остановился рядом с деревом и принюхался. На его серо-коричневой шкуре играли тени.

Дуновение соснового ветерка донесло до него аромат человека, среди едва уловимых запахов лисицы и зайца, тюленя и оленя, и даже волка.

Это тоже были запахи человека, варг знал это; вонь старых шкур, смерти и плесени, почти неощущаемые из-за за сильных запахов дыма и крови, и разложения.

Только человек сдирает шкуры с других зверей и надевает их на себя.

Варги не боятся людей, в отличие от волков.

Ненависть и голод свели его брюхо и он издал низкое рычание, взывая к своему одноглазому брату и маленькой хитрой сестре.

Он мчался между деревьев, а стая следовала за ним по пятам.

Они тоже почуяли этот запах.

Когда он бежал, он также смотрел их глазами и видел себя впереди.

Из серых пастей, при дыхании, вылетали струйки тёплого, белого пара.

Лапы покрылись твёрдыми, словно камешки, льдинками, но охота уже началась и впереди их ждала добыча.

-Плоть, - подумал варг. - Мясо.

Одинокий человек беззащитен.

Большой и сильный, с хорошим острым зрением, но туг на ухо и глух к запахам.

Олени, лоси, даже зайцы и то быстрее него. А медведи и кабаны намного свирепее в схватке.

Но в стае люди гораздо опаснее.

Когда волки приблизились к добыче, варг услышал поскуливание детёныша и треск ломавшейся под неуклюжими человеческими лапами замершёй за ночь ледяной корки. Он услышал шуршание их задубевших шкур и скрежет длинных серых когей, которые люди несли в руках .

- Мечи, - прошептал его внутренний голос. - Копья.

Деревья отрастили ледяные клыки, свисающие с голых коричневых ветвей.

Одноглазый промчался через подлесок, разметав снег.

Стая последовала за ним.

Вверх по холму, а затем вниз по склону, пока лес не расступился перед ними, а впереди не показались люди.

Одна из них была самка.

Она прижимала к себе закутанный в мех комок - своего детёныша.

Оставь ее напоследок, - прошептал голос. Самцы опаснее.

Они что-то рычали друг другу, как это обычно делают люди, но варг почувствовал их страх.

У одного был деревянный зуб, столь же длинный как и он сам.

Он бросил его, но рука дрогнула и клык пролетел выше.

А затем стая настигла их.

Его одноглазый брат опрокинул метателя зуба в сугроб и вырвал ему глотку пока тот брыкался.

Его сестра проскользнула позади другого самца и разделалась с ним со спины.

Ему же достались самка и ее щенок.

У неё тоже был клык, крошечный, сделанный из кости, но она выронила его, когда челюсти варга сомкнулись вокруг её ноги.

Падая, она обеими руками обхватила своего пищащего щенка.

Под мехами у самки оказались лишь кожа да кости, но её груди были полны молока.

Но самым сладким было мясо щенка.

Волк оставил лучшие куски своему брату.

Стая насыщалась добычей, а замерзший снег вокруг тел окрашивался в розовый и красный цвета.

За многие лиги от них, в хижине из грязи и веток с соломенной крышей, дымовым отверстием и утоптанной землёй вместо пола, Варамир вздрогнул, закашлял и облизнул свои губы.

Его глаза покраснели, губы потрескались, а во рту пересохло. Но вкус крови и жира заполнил его рот, даже несмотря на то, что его надувшийся живот молил о еде.

- Плоть ребёнка, - подумал он, вспоминая Шишака.

Человеческое мясо.

Неужели он пал так низко, что стал есть человечину? Он почти наяву услышал рычание Хаггона:

"Люди могут есть мясо животных, а животные мясо людей, но человек, питающейся плотью человека - омерзителен."

Мерзость.

Любимое слово Хаггона.

Мерзость, мерзость, мерзость.

Поедание человеческого мяса - мерзость, спаривание с другим волком - мерзость, а переселение в тело другого человека самая отвратительная мерзость из всех.

Хаггон был слабаком, боящимся собственной силы.

Он сдох, плача, в одиночестве, когда я вырвал его вторую жизнь из него.

Варамир лично съел его сердце.

Он научил меня многому, и последнее, что я узнал от него - это каково на вкус человеческое мясо.

Впрочем, это произошло в обличье волка.

Он никогда не пробовал людского мяса своими зубами.

Но между тем, не осуждал свою стаю, за устроенный ими пир.

Волки страшно изголодались, также как и он сам. Они были тощими, замерзшими и голодными, а добыча...

.

.

Двое мужчин и женщина, с младенцем на руках, убегающие от поражения навстречу смерти.

Им всё равно скоро настал бы конец, от усталости или от голода.

А так было лучше и быстрее.

Милосердие.

- Милосердие! - крикнул он.

Горло саднило, но как хорошо было услышать человеческий голос, пусть даже и свой собственный.

Воздух разил сыростью и плесенью, земля промёрзла и затвердела, а от огня было больше дыма, чем тепла.

Кашляя и дрожа, он придвинулся как можно ближе к огню. Открытая рана в боку отозвалась пульсирующей болью.

Кровь пропитала его брюки до самых колен и превратилась в твердую коричневую корку.

Колючка предупреждала, что такое может случиться.

"Я зашила рану как смогла", сказала она, "но тебе нужно отдохнуть и дать ей зажить, иначе она снова откроется".

Колючка была последней из его спутников. Копьеносица, жесткая как древесный корень, с обветренным морщинистым лицом, покрытым бородавками.

Остальные бросили их по пути.

Один за другим они отставали либо уходили вперёд, направляясь в свои старые обиталища, а может к Молочной реке, а может к Хардхоуму, или же навстречу одинокой смерти в лесах.

Варамир этого не знал, да и не хотел знать.

"Нужно было завладеть одним из них, когда была возможность".

Каким-нибудь из близнецов, или здоровяком со шрамом на лице, или рыжеволосым мальчишкой.

Однако, он испугался.

Кто-нибудь из остальных мог сообразить что случилось.

И тогда они бы напали на него и прикончили.

И ему не давали покоя слова Хаггона, вот так он и упустил свой шанс.

После сражения их были тысячи, бегущих сквозь леса, голодных, испуганных, уходящих от резни, постигшей их у Стены.

Одни хотели вернуться в брошеные дома, другие- снова штурмовать ворота, но большинство было просто растеряно, не зная, куда идти и что делать.

Им удалось спастись от чёрных ворон и рыцарей в стальных доспехах, но с самым безжалостным врагом они столкнулись только сейчас.

Каждый день на лесных тропах появлялись новые трупы.

Некоторые умерли от голода, некоторые от холода, некоторые от болезней.

Другие же от рук своих братьев по оружию, с которыми они шли вместе под началом Манса Налётчика, Короля-за-Стеной.

"Манс пал", твердили друг другу выжившие на разный лад,"Манса схватили, Манс погиб".

"Харма мертва, а Манса взяли в плен. Остальные разбежались и бросили нас", говорила Колючка, зашивая его рану.

"Тормунд, Плакальщик, Шестишкурый, все эти бравые бойцы.

Где они сейчас?" Она меня не знает, понял тогда Варамир, да и откуда ей? Без своего зверинца он не походил на великого мужа.

Я был Варамиром Шестишкурым, преломившим хлеб с Мансом Налетчиком.

Он стал называть себя Варамиром, когда ему исполнилось десять лет.

Имя, подходящее лорду, имя для песен, имя могучее и вселяющее страх.

Однако он удирал от ворон как испуганный кролик.

Ужасный лорд Варамир трусливо сбежал. Он бы не вынес позора, узнай об этом копьеносица, поэтому он сказал, что его имя Хаггон.

Потом, он не раз спрашивал себя, почему среди всех имён, которым он мог назваться, именно это слетело с его губ?

Я съел его сердце, выпил его кровь, и всё равно он преследует меня.

В какой-то из дней их побега сквозь леса проскакал всадник на тощем белом жеребце, вещавший о том, что всем им следует идти к Молочной реке, где Плакальщик собирает войско, чтобы пересечь с ним Мост Черепов и захватить Сумеречную Башню.

Кое-кто последовал за ним, но многие остались.

Позже, суровый воин, в мехах и янтаре, ходил от костра к костру, призывая всех выживших на север, чтобы укрыться в долине Теннов.

Почему он считал безопасным это место, раз сами Тенны покинули его, Варамир так и не узнал, но сотни людей пошли за ним.

Сотни побрели за лесной ведьмой, которой было видение о кораблях, приплывших, чтобы доставить свободный народ на юг.

"Нам нужно идти к морю," - кричала Мать-Кротиха, и её последователи повернули на восток.

Варамир отправился бы с ними, если бы у него осталось больше сил.

Море, серое и холодное, было далеко, хотя, и он знал это, он не доживёт до того, чтобы увидеть его.

Он умер уже девять раз и умирал сейчас, только на этот раз будет по-настоящему.

- Беличий плащ, - вспоминал он, - он зарезал меня из-за беличьего плаща.

Прежняя хозяйка плаща, с затылком, разбитым в красную кашу с кусочками костей, была мертва, а плащ выглядел таким плотным и теплым.

Шёл снег, а все свои плащи Варамир потерял у Стены.

Шкуры, на которых спал, и шерстяные штаны, сапоги из овечьей кожи и меховые перчатки, запасы медовухи и еды, пряди волос женщин, с которыми он делил постель, даже золотые кольца, подаренные ему Мансом - всё было потеряно и оставлено в прошлом.

Я горел, и я умер, и тогда я побежал, почти обезумевший от боли и ужаса.

Он по прежнему стыдился этого, но он был такой не один.

Другие тоже сбежали. Сотни, тысячи.

Битва была проиграна

Пришли рыцари, непобедимые в своей стальной броне, они убивали всех кто продолжал сражаться.

Выбор был прост: либо сбежать, либо сдохнуть.

Однако, от смерти было не так-то легко убежать.

Поэтому, Варамир и не заметил мальчишку, когда, найдя в лесу мёртвую женщину, он опустился на колени, чтобы снять с неё плащ. Мальчик выскочил из своего укрытия и метнул в него длинный костяной нож, а затем вырвал плащ из его сведённых судорогой пальцев.

- Его мать, - сказала ему Колючка потом, когда мальчишка убежал.

- Это был плащ его матери, и когда он увидел что ты ее грабишь..

.

.

- Она была мертва, - поморщился от боли Варамир. Колючка зашивала ему рану костяной иглой.

- Кто-то разбил ей голову.

Какая-нибудь ворона.

- Не ворона

Рогоногие.

Я видела это."

Она вытащила иглу, стягивая края его раны.

" - Дикари! И кто их теперь укротит?" Никто.

Если Манс мертв, свободный народ обречен.

Тенны, гиганты, рогоногие, пещерные люди с заостренными зубами и люди с западного берега со своими санями из кости.

.

.

все они также обречены.

Даже вороны.

Эти ублюдки в чёрных плащах может еще не знают, но они погибнут со всеми.

Враг близко.

Грубый голос Хаггона эхом звучал в его голове.

- Ты умрёшь дюжину раз, мальчик, и всякий раз твоя смерть будет мучительной.

.

.

А когда придёт твоя истинная смерть, ты проживешь еще одну жизнь.

Говорят, вторая жизнь проще и слаще.

Варамир Шестишкурый скоро узнает, так ли это.

Он понял, что действительно умирает, вдохнув едкий дым, клубящийся в воздухе, и ощутив жар своего тела, когда сунув руку под одежду, прикоснулся к ране.

Его бил озноб, пробирающий до мозга костей.

Может, на этот раз он сдохнет от холода.

В последний раз его убил огонь.

Я горел.

Сначала в неразберихе он подумал, что его пронзил горящей стрелой один из лучников со Стены.

.

.

Но огонь пожирал его изнутри.

А эта боль!

.

.

Варамир уже умирал девять раз.

Один раз от удара копьём, в другой - ему перегрыз горло медведь, а однажды, он истёк кровью, рожая мёртвого детёныша.

А первый раз он пережил смерть в шесть лет, когда отец раскроил ему череп топором.

Но все это меркло по сравнению с огнем опаляющим его внутренности, потрескивающим на крыльях, пожирающим его.

Попытавшись улететь от этой боли, он только раздул пламя сильнее и сделал его ещё жарче.

Только что он парил над Стеной и его орлиные глаза отмечали движение людишек снизу.

А в следующий момент, огонь превратил его сердце в чёрную головешку, вернул его душу в его собственное тело, и он на какое-то время обезумел.

Одного лишь воспоминания об этом было достаточно чтобы заставить его вздрогнуть.

В этот момент он заметил, что костер потух.

Осталась только серо-черная куча пепла с несколькими светящимися углями.

Над ними еще курился дымок, нужно было просто подбросить дров.

Стиснув зубы от боли, Варамир дотянулся до кучи веток, которые собрала Колючка прежде чем ушла охотиться, и бросил несколько в кострище.

- Держи, - прохрипел он.

- Гори.

Он дул на тлеющие угли вознося немую мольбу безымянным богам лесов, гор и полей.

Боги не отвечали.

Через некоторое время даже дым перестал идти.

В хижине стало холоднее.

У Варамира не было ни кремня, ни трута, ни сухой растопки.

Самому ему ни за что не разжечь огонь снова.

- Колючка, - закричал он хриплым от боли голосом.

- Колючка!
У неё был острый подбородок, плоский нос, родинка на щеке с четырьмя черными волосками торчащими из нее.

Уродливое и неприятное лицо, но он многое бы отдал, чтобы увидеть её в дверях хижины.

Надо было завладеть ею до того, как она ушла.

Как давно она ушла? Два дня назад? Три? Варамир не мог вспомнить.

В хижине было темно, он периодически терял сознание, и не знал точно день на улице или ночь.

- Жди, - сказала она.

Я вернусь с едой.

Так что, как дурак он ждал, ему снились Хаггон и Бамп и все ошибки, сделанные им в течении его долгой жизни, но шли дни и ночи, а Колючка так и не возвращалась.

Она не вернется.

Варамир задавался вопросом, что если он выдал себя.

Могла ли она понять это просто по его виду, или же он проболтался в бреду?
Мерзость - услышал он голос Хаггона.

Это прозвучало так, как будто он был здесь, в этой самой комнате.

- Она всего лишь какая-то уродливая копьеносица, - сказал ему Варамир.

- А я великий человек.

Я Варамир, варг и оборотень, это несправедливо, что она будет жить, а я умру.

Никто не ответил.

Здесь ни кого не было.

Колючка ушла.

Она бросила его, так же, как и все остальные.

Его родная мать тоже его бросила.

Она плакала из-за Бампа, но никогда не плакала по мне.

Тем утром, когда отец вытащил его из кровати, чтобы отвести к Хаггону, она даже не взглянула на него.

Когда его тащили в лес, он кричал и брыкался, пока его отец не дал ему пощечину и не приказал замолчать.

"Твое место с такими же как ты." - все, что он сказал, бросив его к ногам Хаггона.

Он не ошибался, дрожа думал Варамир.

Хаггон многому меня научил.

Он рассказал мне, как охотиться и рыбачить, как освежевать тушу и очистить рыбу от костей, как найти дорогу через лес.

И он учил меня быть варгом и секретам обортней, хотя мои способности были сильнее, чем его собственное.

Много лет спустя он пытался найти своих родителей, чтобы рассказать им, что их Ламп стал великим Варамиром Шестишкурым, но они были уже мертвы и сожжены.

Стали деревьями и ручьями, стали камнями и землей.

Стали прахом и пеплом.

Все в точности, как говорила лесная ведьма в тот день, когда Бамп помер.

Ламп не хотел быть комком земли.

Мальчик мечтал о том дне, когда барды воспоют его подвиги, а смазливые девчонки будут целовать его.

Когда я вырасту, то стану Королем-за-Стеной, пообещал Ламп сам себе.

И он почти стал им.

Варамир Шестишкурый, одно это имя внушало людям страх.

Он ехал на битву верхом на четырёхметровой снежной медведице, ему подчинялись три волка и сумеречный кот, и он сидел по правую руку от Манса Налётчика.

Это из-за Манса я сейчас здесь.

Не надо было его слушать.

Нужно было вселиться в мою медведицу и разорвать его на куски.

До того, как пришёл Манс, Варамир Шестишкурый был кем-то вроде лорда.

Он жил один со своими зверями в доме из покрытых мхом и грязью вытесанных брёвен - доме, который когда-то принадлежал Хаггону.

В десятках деревень встречали его с хлебом-солью и сидром, предлагая ему фрукты и овощи со своих садов.

Мясо он добывал себе сам.

Когда он желал женщину, он посылал за ней своего сумеречного кота, и на на какую бы девушку он не положил свой глаз, она смиренно шла в его постель.

Некоторые приходили заплаканными, но все таки приходили.

Варамир давал им свое семя, срезал клок волос, чтобы запомнить их, и отсылал обратно.

Иногда какой-нибудь сельский смельчак приходил, вооружившись копьём, чтобы сразить чудовище и спасти сестру, невесту или дочь.

Их он убивал, но никогда не причинял вред женщинам.

Некоторым он даже подарил детей.

Щенки.

Маленькие, тщедушные создания, как Ламп, и ни у кого не было дара.

Шатаясь, он поднялся на ноги.

Держась за бок, чтобы остановить кровотечение, Варамир пошатываясь направился к выходу и смахнув рваную шкуру закрывающую его, столкнулся с белой стеной.

Снег.

Неудивительно что внутри стало так темно и душно.

Падающий снег завалил хижину.

Когда Варамир толкнул снежную стену, мягкий и влажный снег осыпался, открывая выход.

Снаружи была ночь белая как смерть, бледные тонкие облака танцевали перед серебрянной луной, пока тысячи звезд светили холодным светом.

Он видел горбатые силуэты хижин засыпанных снегом, а за ними бледную тень закованного в лёд леса.

На юге и на западе простиралась огромная белая пустыня, в которой ничего не двигалось кроме летящего снега.

- Колючка! - слабо позвал Варамир, соображая, как далеко она могла уйти.

Колючка!

Женщина!

Где ты?
Вдалеке завыл волк.

Дрожь пробежала по телу Варамира.

Он знал этот вой так же хорошо, как когда-то Ламп знал голос своей матери.

Одноглазый.

Он был старший из трёх, самый большой и самый свирепый.

Поджарый молодой Сталкер был быстрее него, а Слай - хитрее, но оба они боялись Одноглазого.

Матерый волк. Бесстрашный, безжалостный и дикий.

Варамир потерял контроль над остальными своими зверями во время агонии, вызванной смертью орла.

Его сумречный кот умчался в лес, белая медведица озверела и убила четверых человек прежде чем ее проткнули копьем.

Она бы убила и Варамира если бы он был в пределах её досягаемости.

Медведица ненавидела его и приходила в ярость всякий раз, как он входил в её шкуру или взбирался ей на спину.

Однако его волки...

.

.

Мои братья.

Моя стая.

Много холодных ночей он провел со своими волками, прижимаясь к их косматым телам, чтобы сохранить тепло.

Когда я умру они съедят мою плоть, и останутся лишь кости, которые найдут только весной.

Как ни странно эта мысль его успокоила.

Его волки часто добывали ему еду во время их странствий, так что будет справедливо если в конце концов он послужит едой для них.

И он вполне может начать свою вторую жизнь терзая еще теплую плоть своего трупа.

Собаки были наиболее простыми животными в которых можно вселиться. Они жили настолько близко к человеку, что сами были почти как люди.

Скользнуть в собачью шкуру было всё равно что надеть старый сапог, мягкий и разношенный.

Как ботинок создан чтобы принять ногу, так и собака создана чтобы принять ошейник, даже если это ошейник которого никто не видит.

С волками было труднее.

Человек может подружиться с волком, может сломить его волю, но никто не может приручить волка.

- Волки подобны женщинам, чтобы жить с ними надо на них жениться, - часто говорил Хаггон.

- Вы вступаете в брак.

И с этого дня волк становится частью тебя, а ты становишься частью его.

Вы оба меняетесь.

Других зверей лучше не трогать, говорил охотник.

Коты тщеславны и жестоки, всегда готовы предать тебя.

Лоси и олени это добыча, если поносить их шкуру слишком долго, то даже самый храбрый человек станет трусом.

Медведи, кабаны, барсуки, ласки..

.

.

Хаггон таких не одобрял.

- Некоторые шкуры ты никогда не захочешь одеть мальчик.

Тебе не понравится то, чем ты станешь.

Птицы, по его мнению были самыми худшими.

- Человек не должен покидать землю.

Проведешь слишком много времени в облаках и уже не захочешь возвращаться назад.

Я знаю многих оборотней, кто пытался вселяться в ястребов, сов, ворон.

И потом будучи в своей собственной шкуре они постоянно сидели, мечтательно уставившись в чертово небо.

Однако не все оборотни разделяли эту точку зрения.

Однажды когда Лампу было десять, Хаггон взял его на сбор подобных им.

В основном там были варги с волками, но мальчик встретил и других, странных и увлекательных.

Боррока, который был похож на своего кабана, единственное чего ему не хватало это клыков. Орелла у которого был орел, Бриар имеющую сумречного кота (в тот момент как Ламп увидел их он также захотел себе кота), и Гризеллу с козой..

.

.

Ни кто из них не был так силен как Варамир Шестишкурый, даже Хаггон, высокий и зловещий с его твердыми как камень руками.

Охотник умер плача, после того как Варамир отобрал у него Серошкурого, войдя в него и забрав зверя себе.

Не будет у тебя второй жизни, старик.

Тогда он называл себя Варамиром Трёхшкурым.

Серошкурый стал его четвертым зверем, хотя это был старый волк, тощий и почти беззубый, и вскоре он присоединился к Хаггону на том свете.

Варамир мог взять любого зверя которого хотел, подчинить своей воле, сделать их плоть своей.

Собака или волк, медведь или барсук.

.

.

Колючка, подумал он.

Хаггон назвал бы это мерзостью, чернейшим из всех грехов, но Хаггон был мертв, съеден и сожжен.

И Манс его бы проклял тоже, но Манс был убит или схвачен.

"Никто даже и не узнает.

Я стану копьеносицей Колючкой, а Варамир Шестишкурый умрет.

Он предполагал, что его дар погибнет вместе с его телом.

Он потеряет своих волков, и остаток дней проведет как костлявая, покрытая бородавками женщина.

.

.

Зато он будет жить.

Если она вернется.

И если у меня все еще хватит сил, чтобы захватить ее.

У Варамира закружилась голова.

Он очнулся на коленях, с руками по локоть в сугробе.

Он зачерпнул пригоршню снега и наполнил им рот, втирая его в бороду и потрескавшиеся губы, всасывая влагу.

Вода была такой холодной, что он едва смог заставить себя проглотить ее. И он снова осознал, насколько сильный у него жар.

Растопленный снег заставил его почувствовать себя еще более голодным.

Его желудок требовал еды, а не воды.

Снег прекратился, но ветер усилился, наполнив воздух кристаллами, режущими его лицо когда он с трудом преодолевал сугробы, а рана на боку то открывалась, то закрывалась снова.

Его дыхание превращалось в рваные белые облачка.

Он доковылял до чардрева и нашел там упавшую ветку, достаточно длинную чтобы сделать из нее костыль.

Тяжело навалившись на нее, он пошатываясь побрел к ближайшей хижине.

Возможно, спасаясь бегством, жители что-нибудь там забыли.

.

.

мешок яблок или немного сушеного мяса, что-нибудь, что поможет ему продержаться до возвращения Колючки.

Он был почти на месте, когда костыль треснул под его весом и ноги ушли из под него.

Как долго он валялся, окрашивая снег свой кровью, Варамир не смог бы сказать.

Снег похоронит меня.

Это будет мирная смерть.

Говорят, к концу становится тепло и хочется спать.

Хорошо было бы снова ощутить тепло, хотя ему стало грустно при мысли, что он никогда не увидит зеленые земли, - теплые земли по ту сторону Стены, о которых пел Манс.

"Мир за Стеной не для таких как мы", говаривал Хаггон.

Свободные люди боятся оборотней, но в тоже время уважают нас.

"А к югу от Стены, поклонщики охотятся на нас и забивают, как свиней"

"Ты предупреждал меня", подумал Варамир, "но ведь это ты показал мне Восточный Дозор"

Ему было не больше десяти.

Хаггон тогда обменял дюжину янтарных бус и сани, покрытые шкурами, на шесть мехов с вином, кирпич соли и медный котел.

Восточный Дозор был более удачным местом для торговли, чем Черный Замок: туда приходили корабли, нагруженные товарами из легендарных стран за морем.

Вороны знали Хаггона как охотника и друга Ночного Дозора и с радостью встречали новости о жизни за Стеной, которые он приносил.

Некоторые знали, что он оборотень, но никто не упоминал об этом.

Именно там, в Восточном Дозоре-у-Моря, мальчик начал мечтать о тёплом юге.

Варамир чувствовал, как снежинки тают на его лице.

Это не так ужасно, как гореть.

Дай мне заснуть и никогда не просыпаться. Дай мне начать вторую жизнь.

Его волки были теперь близко.

Он чувствовал их.

Он покинет это немощное тело и станет одним из них, будет охотиться по ночам и выть на луну.

Варг станет настоящим волком.

Но кем именно?
Не Слай.

Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир часто проскальзывал в ее шкуру, когда ее покрывал Одноглазый.

Он не хотел бы провести свою новую жизнь сукой, разве что у него не было бы выбора.

Сталкер, молодой самец, подошёл бы лучше.

.

.

Хотя Одноглазый был больше и свирепей, и именно он брал Слай, когда у неё была течка.

- Говорят, что ты забываешь, - Сказал ему Хаггон за несколько недель до собственной смерти.

Когда плоть человека умирает, его дух живет внутри зверя, но с каждым днем память его ослабевает, и зверь становится чуть меньше варгом, чуть больше волком, пока не исчезнет все человеческое, и не останется только животное.

Варамир знал, что это правда.

Когда он захватил орла, который принадлежал Ореллу, он мог чувствовать как другой оборотень впадает в ярость в его присутствии.

Орелл был убит вороном-перевертышем Джоном Сноу, и его ненависть к убийце была столь сильна, что Варамир поймал себя на том, что ненавидит гадкого мальчишку не меньше его.

Он понял кем был Сноу в тот момент, когда увидел большого белого лютоволка, тихо ступавшего рядом с ним.

Один мастер переселения всегда чувствует другого.

Манс должен был позволить мне взять лютоволка.

Жизнь в теле лютоволка была бы достойна короля.

Он смог бы переселиться в него, в этом он не сомневался.

Дар был силён в Сноу, но его никто не обучал, и он до сих пор боролся со своей природой, вместо того, чтобы гордиться ей.

Варамир мог видеть красные глаза глядящие на него сверху вниз с белого ствола чардрева.

Боги испытывают меня.

Дрожь прошла по его телу.

Он делал плохие вещи, просто ужасные.

Он крал, убивал, насиловал.

Он набивал брюхо человеческой плотью и лакал кровь умирающих людей, когда она хлестала, красная и горячая, из их разорванных глоток.

Он выслеживал врагов по лесу, бросался на них сверху когда они спали, выцарапывал кишки из их животов и разбрасывал их по грязной земле.

Каким сладким их мясо было на вкус.

"Это был зверь, не я", сказал он хриплым шепотом.

"Это дар, который вы послали мне."

Боги не ответили.

Его дыхание было бледным и туманным.

Он чувствовал, как лёд образуется в его бороде.

Варамир Шестишкурый закрыл глаза.

Ему снился знакомый сон о лачуге у моря, трёх скулящих собаках и плачущей женщине.

Бамп.

Она оплакивает Бампа, но она никогда не плачет обо мне.

Ламп родился на месяц раньше срока, и болел так часто, что никто не думал, что он выживет.

Мать почти до четырёх лет не давала ему собственного имени, а потом было уже слишком поздно.

Вся деревня привыкла называть его Ламп, именем, которое его сестра Меха дала ему, когда он был еще в чреве у матери.

Меха дала имя и Бампу, но младший брат Лампа родился в срок, большим, розовым и крепким, жадно сосущим материнскую грудь.

И мать собиралась назвать его в честь отца.

Но Бамп умер.

Он умер, когда ему было два, а мне - шесть, за три дня до получения имени.

- Твой малыш теперь с богами, - сказала ведьма леса, когда мать горевала.

Он никогда больше не будет страдать, не будет голодать, не будет плакать.

Боги приведут его на землю, в лес.

Боги вокруг нас, в камнях и ручьях, в птицах и зверях.

Твой Бамп ушел, чтобы быть с ними.

Он станет частью природы.

Слова старой женщины прошли сквозь Лампа как нож.

Бамп видит.

Он наблюдает за мной.

Он знает.

Ламп не мог спрятаться от него, не мог спрятаться за юбкой матери или убежать с собаками от гнева отца.

Собаки.

Лоптейл, Сниф и Гроулер.

Это были хорошие собаки.

Они были моими друзьями.

Когда отец обнаружил собак, обнюхивающих тело Бампа, он не мог уже определить, кто это наделал, и занёс топор на всех троих.

Его руки так тряслись, что потребовалось два удара, чтобы заставить замолчать Снифа, и четыре - чтобы повалить Гроулера.

Тяжелый запах крови повис в воздухе, и ужасно было слышать визг умирающих собак. Но Лоптейл всё равно подошёл, когда отец подозвал его.

Он был самой старой собакой, и привычка слушаться хозяина превозмогла страх.

К тому моменту, когда Ламп вселился в него, было уже поздно.

- Не надо, отец, пожалуйста, - пытался сказать он, но собаки не умеют говорить по-человечески, и он смог только жалобно заскулить.

Топор расколол череп старого пса, и в тот же момент в хижине вскрикнул мальчик.

Вот так они узнали.

На третий день отец потащил его в лес.

Он взял с собой топор, и Ламп решил, что с ним будет то же, что случилось с собаками.

Вместо этого отец отдал его Хаггону.

Варамир внезапно проснулся, его грубо трясли.

- Просыпайся, - кричал голос, - вставай, нам нужно идти.

Их сотни.

Снег покрыл его холодным белым одеялом.

Так холодно.

Когда он попытался пошевелиться, оказалось, что его рука примёрзла к земле.

Он поранил кожу, когда резко оторвал руку.

- Вставай, - закричала она опять, - они приближаются.

Колючка вернулась к нему.

Она схватила его за плечи, трясла и кричала ему в лицо.

Варамир чувствовал её дыхание и ощущал её тепло, хотя щеки окоченели от холода.

"Сейчас, - подумал он. - Сделай это сейчас или умри".

Он собрал все силы, которые у него остались, вышел из своего и насильно вошел в её тело.

Колючка выгнулась и вскрикнула.

Мерзость.

Это она, он или Хаггон? Он так и не узнал.

Его старое тело завалилось в сугроб, когда её пальцы разжались.

Женщина-воин яростно изгибалась и визжала.

В подобных случаях сумеречный кот дико дрался с ним, а снежная медведица на некоторое время впадала в безумие и хватала деревья, камни и просто пустой воздух, но сейчас было гораздо хуже.

- Убирайся, убирайся, - слышал он, как кричит его собственный рот.

Её тело шаталось, падало и вставало, её руки молотили, её ноги дрыгались туда и сюда в каком-то нелепом танце, пока её и его души боролись за её плоть.

Она втянула в себя морозный воздух, и на миг Варамир упивался его вкусом и силой этого молодого тела, до тех пор, пока ее челюсти не сомкнулись и его рот не наполнился кровью.

Она подняла свои руки к его лицу.

Он попытался опустить их вниз, но руки не подчинялись, и она вцепилась в его глаза.

Мерзость, вспомнил он, утопая в крови, боли и безумии.

Когда он попытался застонать, она выплюнула их язык.

Мир вокруг завертелся и сжался в размерах.

На мгновение он стал чардревом, уставившись красными вырезанными глазами на слабые конвульсии умирающего мужчины, лежащего на земле и на обезумевшую женщину, слепую и окровавленную, танцующую под луной, рыдающую красными слезами и рвущую на себе одежду.

Затем оба исчезли, и он стал подниматься, растворяясь; его дух летел с порывом холодного ветра.

Он был под снегом и в облаках, он был воробъём, белкой, дубом.

Филин бесшумно пролетел между деревьями, охотясь на зайца, и Варамир был филином, зайцем, деревьями.

Глубоко в мерзлой почве земляные черви слепо прятались в темноте, и он был каждым из них.

Я - лес и всё, что в нём, - подумал он, ликуя.

Сотни воронов взлетели в воздух, каркая, почувствовав его присутствие.

Огромный лось взревел, потревожив детей, прижавшихся к его спине.

Сонный лютоволк поднял голову и зарычал в пустоту.

Лишь мгновение - и он уже оставил их в поисках своих: Одноглазого, Слай и Сталкера; в поисках своей стаи.

Волки спасут его, сказал он себе.

Это была его последняя человеческая мысль.

Настоящая смерть пришла неожиданно: он почувствовал удар холода, как если бы он нырнул в ледяную воду замерзшего озера.

Он осознал себя мчащим по залитому лунным светом снегу, а немного позади бежала его стая.

Половина мира потемнела.

Он понял, что вселился в Одноглазого.

Он завыл, и Слай со Сталкером отозвались эхом.

Достигнув вершины холма волки остановились.

Колючка, вспомнил он, - одна часть его скорбела по тому, что он потерял, а вторая по тому что он сделал.

Мир внизу превратился в лед.

Пальцы мороза медленно обвили чардрево, касаясь друг друга.

Опустевшая деревня больше не была пустой.

Синеглазые тени бродили среди сугробов.

Некоторые были в коричневом, некоторые в чёрном, некоторые совсем без одежды, но их кожа была белой как снег.

Ветер прошел по холмам, принеся с собой их запах: мертвой плоти, высохшей крови, кожи, смердящей плесенью, гнилью и мочой.

Слай зарычала и оскалила зубы, шерсть на ее загривке поднялась дыбом.

Не люди.

Не добыча.

Нечто иное.

Существа внизу двигались, но не жили.

Один за другим они подняли свои головы и посмотрели на трёх волков на холме.

Последним взглянуло существо, которое раньше было Колючкой.

Ее одеяние было сшито из шерсти, меха и кожи, а сверху покрыто изморозью, которая хрустела при её движении и сверкала в лунном свете.

Бледно-розовые сосульки свисали с кончиков её пальцев, - десять длинных ножей из застывшей крови.

В углублениях, где были её глаза, мерцал бледно-голубой свет, придавая её грубым чертам зловещую красоту, которой они никогда не имели при жизни.

Она узнала меня.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19980/65225

Переводчики: prokofyev, jk232431, HarlyQueen, NDgavin

evegraph, vega11, Kensy, BerlogaVitos

WiNchiK, belgita80, arturr_90, Alira

reaman, oceanic, Serashina, maruto и ещё 7 человек