Готовый перевод A DANCE WITH DRAGONS / ТАНЕЦ С ДРАКОНАМИ: BRAN

Бран

Лунный серп был тонким и острым, как лезвие ножа. Бледное солнце взошло, и село, и взошло снова. Красные листья шелестели на ветру. Темные тучи затянули небеса и породили грозы. Вспыхивала молния и грохотал гром, и мертвецы с черными руками и ярко-синими глазами топтались у пещеры в склоне горы, не смея войти. Под горой сломанный мальчик сидел на троне-чардреве, слушая шепот в темноте, пока вороны сновали вверх и вниз по его рукам.

- Ты больше никогда не сможешь ходить, - пообещала трехглазая ворона, - но ты будешь летать.
Иногда звук песни поднимался вверх откуда-то далеко снизу. "Дети леса" назвала бы певцов Старая Нэн, сами же они называли себя "те, кто поют песню земли", на Истинном Языке, непонятном ни одному человеку. Но вороны знали этот язык. Их маленькие черные глаза были полны тайн, и они каркали на него и клевали его кожу, когда слышали песни.

Луна была толстой и полной. Звезды катились по черному небу. Дождь падал и замерзал, ветви деревьев ломались под весом льда. Бран и Мира придумали имена для тех, кто пел песню земли: Ясень, Листва и Весы, Черный Нож, Снежные Локоны и Уголь. Листва говорила, что их настоящие имена были слишком длинными для человеческого языка. Только она знала Общий Язык, так что Бран никогда не узнал, что думали другие о своих новых именах.

После пробирающего до костей холода земель за Стеной, в пещерах было блаженно тепло, а когда из камней выползал холод, певцы разжигали огонь, чтобы снова его прогнать. Здесь, внизу не было ни ветра, ни снега, ни льда, ни мертвых созданий, пытающихся схватить тебя - только сны, слабый свет и поцелуи воронов. И шепот в темноте.

Певцы называли его последним зеленым провидцем, но в снах Брана он оставался трехглазой вороной. Когда Мира Рид спросила о его настоящем имени, он издал жуткий звук, который можно было посчитать смешком.
- Я носил много имен, когда был быстр, но даже у меня когда-то была мать, и имя, которым она меня нарекла, держа у груди, было Бринден.

- У меня есть дядя Бринден, - сказал Бран. - На самом деле он дядя моей матери. Его называют Бринден Черная Рыба.

- Твоего дядю, возможно, назвали в честь меня. Некоторых все еще называют. Не так многих, как раньше. Люди забывают. Только деревья помнят.
Его голос был так слаб, что Брану приходилось напрягаться, чтобы услышать.

" - Большая часть его стала деревом", - объяснила певица, которую Мира называла Листвой . " - Он прожил отведенный ему срок, и все же он остался. Ради нас, ради тебя, ради человечества. Только малую силу сохранила его плоть. У него тысяча глаз и один, но за многим еще нужно уследить. Однажды ты узнаешь".

" - Что я узнаю?" - спросил Бран у Ридов позднее, когда они пришли с ярко горящими факелами в руках - забрать его из большой пещеры в каморку, где певцы соорудили им кровати для сна.
" - Что помнят деревья?"

- Тайны старых богов, - сказал Жойен Рид. Еда, огонь и отдых помогли ему восстановиться после тяжелых испытаний их путешествия, но теперь он казался более печальным и угрюмым, взгляд его был усталым и обеспокоенным. - Истины, которые знали Первые Люди и которые ныне забыты в Винтерфелле... но не в сырых дебрях. Мы живем ближе к природе в наших болотах и на островках, и мы помним. Суша и вода, земля и камни, дубы, вязы и ивы - они были здесь до нас и останутся, когда мы уйдем.

- И ты останешься, - сказала Мира.
Это опечалило Брана."А что если я не хочу оставаться, когда вы уйдете?" - почти спросил он, но проглотил невысказанные слова. Он был почти взрослым мужчиной и не хотел, чтобы Мира думала о нем, как о плаксивом младенце.
- Может быть, вы тоже могли бы быть зелеными провидцами, - сказал он вместо этого.

- Нет, Бран, - теперь голос Миры был печален.
- Немногим дано испить из зеленого фонтана еще в смертной плоти, услышать шепот листвы и видеть так, как видят деревья, как видят боги, - сказал Жойен. - Большинстве не так благословенны. Боги дали мне только зеленые сны. Моей задачей было доставить тебя сюда. На этом мое дело сделано.

Черной дырой зияла в небе луна. Волки выли в лесу, фыркали над следами мертвых существ на снегу. Воронья погибель вырывалась из склона горы; с пронзительными резкими криками черные крылья бились над белым миром. Красное солнце взошло, и село, и взошло вновь, окрашивая снега в оттенки багрового и розового. Под горой Жойен размышлял, Мира волновалась, и Ходор блуждал по темным туннелям с мечом в правой руке и факелом в левой. Или это блуждал Бран?

Никто не должен узнать.

Большая пещера скрывала бездну, что была черна, как смола, черна, как деготь, чернее перьев вороны. Украдкой проникающий в нее свет оказывался лишним, чужим в ней - и вскоре исчезал вновь; факелы, свечи, лучины вспыхивали ненадолго, и угасали затем - их краткая жизнь кончалась.

Певцы сделали Брану собственный трон, подобный тому, где сидел Лорд Бринден - белое чардрево в красных мертвых ответвлениях, переплетающихся с живыми корнями. Они расположили его в большой пещере у пропасти, где во тьме распространялось эхо от текущей далеко внизу воды. Из мягкого серого мха они сделали ему сиденье. Как только он был усажен на место, они укрыли его теплыми мехами.

Он сидел и слушал хриплый шепот своего учителя. “ - Не бойся темноты, Бран.” Слова лорда сопровождались слабым шелестом дерева и листвы, несколько кружившим ему голову. “Самые сильные деревья пустили корни в темных местах земли. Темнота станет твоим плащом, твоим щитом, станет материнским молоком для тебя. Темнота сделает тебя сильным.”

Лунный серп был тонким и острым, как лезвие ножа. Снежинки опускались вниз безшумно, укрывая белым сосны - дозорных и стражей. Наносы становились настолько глубоки, что закрывали вход в пещеру - вырастая белой стеной, через которую Лето приходилось прокапываться всякий раз, когда он отправлялся наружу, поохотится со своей стаей. Бран не часто был с ними в такие дни, но иногда, по ночам, он наблюдал за ними сверху .

Летать было еще лучше чем лазать.

Скользнуть в шкуру Лето у него получалось легко, словно натянуть штаны (до того, как его позвоночник был сломан). Сменить свою кожу на черные как ночь перья ворона было труднее, но не настолько трудно, как он боялся, не с этими воронами. “Дикий жеребец будет лягаться и брыкаться, когда человек станет объезжать его, и попытается укусить руку, которая пропускает удила между его зубами,” - сказал лорд Бринден, “ - но лошадь, которая знала одного наездника, примет и другого. Опытен ты или нет, эти птицы носили многих. Выбирай же любую, и лети.”

Он выбрал одну птицу, а затем другую, и все безуспешно, - но третий ворон посмотрел на него проницательными черными глазами, наклонил голову и каркнул, и показалось ему, что не мальчик он, глядящий на ворона, а ворон, глядящий на мальчика. Песнь реки внезапно стала громче, факелы вспыхнули чуть ярче, и воздух наполнился странными запахами. Когда он попытался заговорить, у него вышел крик, и свой первый полет он закончил, врезавшись в стену и опять оказавшись в своем изувеченном теле. Ворон был невредим. Он подлетел и сел ему на руку, и Бран погладил эти перья, и одел их вновь. Поначалу он облетел пещеру, отклоняясь от длинных каменных зубов, свисающих с потолка, не колеблясь пролетел над пропастью - и спикировал в ее холодные черные глубины.

Затем он осознал, что не один.
- Кто-то еще был в том вороне, - сказал он лорду Бриндену, когда вернулся в свое тело. - Какая-то девочка. Я почувствовал ее.

- Женщина, из тех, кто поёт песнь Земли, - ответил его учитель.
- Давно мертвая, но часть ее осталась, как часть тебя останется в Лете сразу после смерти твоей человеческой плоти. Тень души. Она тебе не навредит.

- Во всех птицах есть певцы?

- Во всех. Были певцы, которые научили Первых Людей посылать сообщения воронами... Но в те дни птицы разговаривали. Деревья помнят, а люди забыли, и потому сейчас они пишут сообщения на пергаменте и привязывают его к лапкам птиц, которые никогда не делили свою шкуру с людьми.

Старая Нэн рассказала ему такую же историю однажды, Бран вспомнил, но когда он спросил Робба, правда ли это, его брат рассмеялся и спросил в ответ, верит ли он также и в грамкинов. Хотел бы он, чтобы Робб был сейчас здесь, с ним. Я сказал бы Роббу, что могу летать, но он не поверил бы, так что мне пришлось бы показать ему. Держу пари, что он тоже мог бы научиться летать. Он, и Арья, и Санса, даже маленький Рикон и Джон Сноу. Мы все могли бы стать воронами и жить в гнездовье у Мейстера Лювина.

Хотя это была просто еще одна глупая мечта. Иногда Бран сомневался, а не было ли все это каким-нибудь сном. Может быть он заснул в снегах и видит себя во сне в безопасном, теплом месте. Он должен проснуться, надо сказать себе, что ты должен проснуться прямо сейчас, или сон перейдет в смерть. Пару раз он ущипнул себя, сильно, но добился только того, что руке стало больно. Вначале он пытался считать дни, отмечая, когда он бодрствует и спит, но

в этом месте сон и явь были лишь способом существования друг друга. Сны стали уроками, уроки стали снами, переходы случались внезапно или совсем незаметно. Действительно ли он делал что-то или ему только снилось?

- Только один из тысячи рождается менятелем шкур, - однажды поведал лорд Бринден, когда Бран научился летать, - и лишь один менятель шкур из тысячи может видеть зеленые сны.

Я думал, Видящие-Сквозь-Зелень были колдунами Детей... - сказал Бран. - Поющих, то есть.

В каком-то смысле. У тех, кого ты зовешь детьми леса, золотые как солнце глаза, но изредка среди них рождается один с глазами красными как кровь, или зелеными как мох на дереве в сердце леса. Этими знаками боги отмечают тех, кто избраны, чтобы получить дар. Избранные слабы, их годы на земле недолги, потому что у каждой песни должна быть обратная сторона. Но внутри леса они, конечно, остаются надолго. Тысяча глаз, сотня шкур, разум глубокий, как корни древних деревьев. Видящие-Сквозь-Зелень.

Бран не понял, поэтому обратился к Ридам.
- Ты любишь читать книги, Бран? - спросил его Жойен.

- Некоторые. Мне нравятся истории о сражениях. Моя сестра Санса любила книги о поцелуях, но они глупые.

- Читатель проживает тысячу жизней, прежде чем умрет, -сказал Жойен. - Человек, который никогда не читает, проживает только одну. У Певцов леса не было книг. Ни чернил, ни пергамента, ни письменного языка. Вместо этого, у них были деревья, и прежде всего чардрева. Когда они умирали, они переходили в лес, в листья, ветки и корни, и деревья запоминали. Все их песни и заклинания, их истории и молитвы - всё, что они знали об этом мире. Мейстеры скажут вам, что чардрева посвящены Старым Богам. Поющие песни считают, что они и есть Старые Боги. Когда Поющие умирают, они становятся частью этого божества.

Глаза Брана расширились.
- Они собираются убить меня?
- Нет, - сказала Мира. - Жойен, ты пугаешь его.
- Он не тот, кому следует бояться.

Луна была большой и полной. Лето крался сквозь молчаливый лес - большая серая тень, которая становилась с каждой охотой более худой, потому как живую добычу невозможно было найти. Защита у входа в пещеру все-еще оставалась (?), мертвые не смогут войти. Снег снова похоронил большинство из них, но они все еще были там - скрытые, замерзшие и ждущие. Другие мертвецы пришли, чтобы присоединиться к ним - к тому, что когда-то было мужчинами и женщинами, даже детьми. Мертвые вороны сидели на голых коричневых ветвях с покрытыми льдом крыльями. Белый медведь продрался через кусты - огромный и скелетоподобный, половина его головы прогнила и открыла череп под плотью.
Лето и его стая нападали на них и рвали на куски. Потом они насыщались, хотя плоть была разложившейся и полузамороженной, и продолжала шевелиться даже когда они поедали ее.

Под горой у них по прежнему была пища. Сотни видов грибов росли здесь. Слепая белая рыба плавала в черной реке, но на вкус она была так же хороша, как и рыба с глазами, как только ее приготовишь.

У них был сыр и молоко от коз, которые делили пещеры с Поющими, даже немного овса и ячменя, сушеные фрукты, заготовленные длинным летом. И почти каждый день они ели сочное рагу, сваренное из ячменя, лука и кусочков мяса. Жойен думал, что это может быть мясо белки, а Мира говорила, что это крыса. Брану было все-равно. Это было мясо и оно была прекрасным. Тушение делало его деликатесом.

Пещеры были вневременными,огромными и безмолвными. Они служили домом для более чем трех десятков Поющих и домом для костей тысяч умерших, и простирались далеко вглубь полого холма.
- Люди не должны блуждать в этом месте, - предупредила их Листва. - Река, которую вы слышите, стремительна и темна, и течет глубже и глубже в темное море. Есть проходы, которые идут еще глубже, бездонные пропасти и непредсказуемые шахты, забытые пути, которые ведут к самому центру земли. Даже мои люди не исследовали их все, а мы жили здесь тысячи тысяч ваших человеческих лет.

Хотя люди Семи Королевств и назвали бы их детьми леса, Листва и её люди были далеко не детьми. Немногие походили на маленьких лесных мудрецов. Они были маленькими по сравнению с людьми, как волк меньше, чем лютоволк. Это не значит, что они младенцы. У них была смуглая кожа, пятнистая как оленья в бледных пятнах, и большие уши, которые могли слышать то, чего никто из людей не мог услышать. Их глаза тоже были большими - огромные золотистые кошачьи глаза, которые могли рассмотреть проходы там, где глаза мальчика видели только черноту. На их руках было только три пальца и большой палец с острыми черными когтями вместо ногтей.

И они действительно поют. Они пели на Истинном Языке(?), так что Бран не мог понять слова, но их голоса был чисты, как зимний воздух.
- А где остальные из вас? - однажды спросил Бран у Листвы.

- Ушли вниз в землю,- ответила она. - В камни, в деревья. Прежде чем пришли Первые Люди, все эти земли, которые вы называете Вестерос, были домом для нас, хотя даже в те дни нас было мало. Боги дали нам долгую жизнь, но не большое количество, чтобы мы не переполнили мир, как олени переполняют лес, где нет волков, которые бы охотились на них. То было на заре дней, когда восходило наше солнце. Сейчас оно прошло, а наше число давно сокращается. Великаны тоже почти исчезли, они были нашей погибелью и нашими братьями. Большие львы на западных холмах были убиты и все единороги исчезли, мамонтов осталось несколько сотен. Лютоволки пережили нас всех, но и их время придет. В мире, который построили люди, нет места ни им, ни нам.

Она казалась печальной, когда говорила это, поэтому и Бран расстроился. Только позднее он подумал, что Люди бы не расстроились. Они бы рассердились. Люди ненавидели бы и клялись кроваво отомстить. Поющие пели грустные песни, а люди бы сражались и убивали."

Однажды Мира и Жойен решили посмотреть на реку, вопреки предостережениям Листвы.
- Я тоже хочу пойти, - сказал Бран.

Мира с грустью посмотрела на него. Река была шестьюстами футами ниже, вниз по крутым склонам и извилистым проходам, объяснила она, и в конце еще необходимо спуститься вниз по канату.
- Ходор никогда не выкарабкается с тобой на спине. Мне очень жаль, Бран

Бран помнил время, когда никто не мог лазать так же хорошо, как и он, даже Робб или Джон. Часть его хотела кричать на них за то, что оставляли его, а другая часть хотела плакать. Он был почти взрослый мужчина, поэтому он ничего не сказал. Но после того, как они ушли, он скользнул внутрь Ходора и последовал за ними.

Огромный конюх больше не бился с ним как в первый раз - в башне у озера во время грозы. Как собака, из которой выбили весь задор, Ходор сворачивался клубком и прятался всякий раз, когда Бран за него брался. Его тайное убежище было где-то глубоко внутри него - яма, где даже Бран не мог его потрогать."Никто не хочет тебе навредить, Ходор", - тихо сказал он большому ребенку, у которого забрал плоть. "Я только хочу ненадолго снова стать сильным. Я всё тебе верну, как всегда это делаю".

Никто никогда не знал, что он был в шкуре Ходора. Брану только ужно было улыбаться, делать то, что ему говорили, бормотать время от времени "Ходор", и он мог следовать за Мирой и Жойеном, счастливо ухмыляясь, что его никто не подозревает. Он часто увязывался за ними, был ли он им нужен, или нет.
В конце концов Риды были рады, что он пришел. Жойен достаточно легко спустился вниз на веревке, но, после того, как Мира поймала с помощью своего лягушачьего копья слепую белую рыбу, и настало время карабкаться назад, его руки начали дрожать. Он не мог забраться самостоятельно, так что остальным пришлось обвязать его веревкой и позволить Ходору подтянуть его наверх.
"Ходор", - ворчал он каждый раз, когда тащил веревку. "Ходор, ходор, ходор."

Серп луны был тонким и острым как лезвие ножа. Лето выкопал отрезанную руку, почерневшую и покрытую инеем, ее пальцы сжимались и разжимались, когда она стала ползти по насту. На ней еще оставалось достаточно мяса, чтобы наполнить его пустой желудок. Потом он разломил кости, чтобы добраться до костного мозга. Только тогда мертвая рука перестала шевелиться.

Бран ел вместе с Лето и его товарищами, как волк. Превращаясь в ворона, он летал с их смертоносной стаей, кружа на закате над холмом, высматривая врагов и ощущая прикосновения ледяного воздуха. Будучи Ходором, он исследовал пещеры. Он находил потайные комнаты, полные костей, уходящие глубоко в землю шахты, места, где скелеты гигантских летучих мышей вниз головой свисали с потолка. Он даже пересек узкий мост, каменной аркой перекинутый над бездной, и на дальнем конце открыл ещё больше ходов и пещер. Одна была полна певцов, сидящих, как Бринден на престоле, в своих гнездах из корней чардрев, сплетённых вокруг их тел и проросших сквозь них. Многие показались ему мертвыми, но как только он проходил перед ними, их глаза открывались и следили за светом его факела, а один открывал и закрывал морщинистый рот, будто пытаясь заговорить. "Ходор" сказал ему Бран и почувствовал как настоящий Ходор пошевелился внизу в своём убежище.

Восседающий на троне из корней в самой большой пещере, наполовину мертвец, наполовину дерево, Лорд Бринден походил скорее не на человека, а на какую-то жуткую статую, сотворенную из перекрученного дерева, старых костей и разложившейся шерсти. Единственное, что казалось живым в этих бледных останках - это его лицо с единственным огненным глазом, пламенеющим как последний уголек в потухшем костре, окруженный извивающимися корнями и клочками жесткой беловатой кожи, свисающей с пожелтевшего черепа.

Его облик по-прежнему страшил Брана - корни чардрева, змеями пронзающие его иссохшую плоть, грибы, проросшие на его щеках, белый древесный червь в пустой глазнице. Лучше, когда факелы не горели. В темноте он мог воображать, что ему нашептывал трехглазый ворон, а не омерзительный говорящий труп.

Однажды я стану таким же как он. Эта мысль наполнила Брана ужасом. Довольно с него, что его тело сломано, с бесполезными ногами. Неужели он обречен утратить и остальное, провести все оставшиеся ему годы с чардревом прорастающим из него и сквозь него? По словам Листвы, Лорд Бринден черпал жизненные силы из дерева. Он не нуждался в пище и воде. Он спал, видел сны, наблюдал. Я должен был стать рыцарем, - вспомнил Бран. Я мог бегать, лазать, сражаться. Казалось это было тысячу лет назад.

Кто он теперь? Всего лишь сломанной мальчик Бран, Брандон из Дома Старков, принц потерянного королевства, лорд сожженного замка, наследник руин. Он думал, что трехглазая ворона будет волшебником, мудрым старым волшебником, который смог бы поставить его на ноги, но это было мечтой глупого ребенка, он понял теперь. Я слишком большой для таких фантазий, сказал он себе . Тысяча глаз, сотня обличий, безмерные знания как корни вековых деревьев. Это почти так же хорошо как и быть рыцарем. Во всяком случае почти также хорошо.

Луна была черным отверстием в небе. За пределами пещеры все шло своим чередом. Там вставало и садилось солнце, прибывала и убывала луна, дули холодные ветры. Под холмом Жойен Рид становился все более мрачным и отчужденным, к огорчению его сестры. Она часто сидела с Браном у их маленького костра, разговаривая обо всем и ни о чем, поглаживая спящего между ними Лето, пока ее брат в одиночестве бродил по пещерам. У Жойена вошло в привычку пробираться к выходу из пещеры, если день был солнечным. Он мог стоять там часами, глядя на лес, закутанный в меха, но все равно дрожащий.

- Он хочет вернуться домой, - сказала Мира Брану. - Он даже не будет сопротивляться своей участи. Он говорит, что зеленые сны не ошибаются.

- Он храбр, - сказал Бран.
Человек становится храбрым только когда боится, однажды, давным-давно, сказал ему отец. В тот день они нашли щенков лютоволчицы в летних снегах. Он все еще помнил.

- Он глуп, - сказала Мира. - Я надеялась, что когда мы найдем твою трехглазую ворону... сейчас я удивляюсь, ради чего мы вообще пришли.

Ради меня, подумал Бран.
- Из-за его зеленых снов, - ответил он.
- Из-за его зеленых снов, - в голосе Миры слышалась горечь.
- Ходор, - сказал Ходор.

Мира заплакала.

Бран ненавидел свое увечье. "Не плачь", сказал он. Он хотел обнять ее, держать ее крепко, как мать держала его в Винтерфелле когда он расшибся. Мира была тут, всего в нескольких футах, но такой же недосягаемой, словно в сотне лиг от него. Чтобы прикоснуться к ней ему придется тащить себя по земле на руках, волоча ноги за спиной. Пол был грубым и неровным, двигаться пришлось бы медленно,и дополз бы он в синяках и царапинах. Я мог бы остаться в шкуре Ходора, думал он. Ходор мог подержать ее и погладить по спине. Эта мысль заставила Бран почувствовать себя странно, но он все еще думал, когда Мира убежала от огня, скрывшись в темноте тоннелей. Он слышал ее удаляющиеся шаги, пока ни осталось ничего, кроме голосов певцов.

Серп луны был тонким и острым как лезвие ножа. Дни проходили, один за другим, следующий короче предыдущего. Ночи становились более длинными. Солнечный свет никогда не достигал пещер под холмом. Лунный свет никогда не касался этих каменных залов. Даже звезды были незнакомы там. Луна, солнце, звезды принадлежали верхнему миру, где время бежало по железным кругам, день сменялся ночью, сменявшуюся днем, который в свою очередь сменялся ночью.

- Время пришло, - сказал Лорд Бринден.

Звук его голоса холодными пальцами пробежал по спине Брана.
- Время для чего?

- Для следующего шага. Чтобы ты вышел за пределы смены шкур и узнал что означает видеть-сквозь-зелень.

- Деревья научат его, - сказала Листва. Она сделала знак и другая Поющая вышла вперед, седовласая, которую Мира называла Снежные волосы. У нее в руках была чаша из чардрева с дюжиной вырезанных лиц, как на священных деревьях. В чаше была белая паста, вязкая и густая, с темно-красными прожилками, рассекающими ее.
- Ты должен съесть это,-сказала Листва. Она протянула Брану деревянную ложку.

Мальчик смотрел на чашу в неуверенности.
- Что это?

- Паста из семян чардрева.

При виде этого Брану стало полохо. Красные прожилки всего лишь сок чардрева, подумал он, но в свете факелов они очень похожи на кровь. Он запустил ложку в пасту, затем засомневался.
- Это сделает меня видящим-сквозь-зелень?

- Твоя кровь сделает тебя видящим-сквозь-зелень, - сказал Владыка Бринден. - Это поможет тебе пробудить дар и обручит (соединит) тебя с деревьями.

Бран хотел жениться на дереве... но кто еще согласится обручиться со сломанным мальчиком? Тысяча глаз, сотня шкур, мудрость, глубокая словно корни древних дерев. Зеленый провидец.

Он съел.

Паста имела горький вкус, хотя и не такой горький, как паста из желудей. Первой ложке было трудно попасть во внутрь. Его чуть не вырвало. Вторая на вкус была лучше. Третья стала почти сладкой. Остальное он зачерпнул с нетерпением. Почему он думал, что она была горькой? Она была как мед, как вновь выпавший снег, вкуса перца и корицы, и как последний поцелуй матери, когда-либо подаренный ему. Пустая чаша выскользнула из его пальцев и с шумом упала на пол пещеры.
- Я не чувствую разницы. Что случится дальше?

Листва коснулась его руки.
- Деревья научат тебя. Деревья помнят.
Она подняла руку и другие Поющие стали двигаться по пещере, гася факелы один за другим. Тьма сгустилась и поползла к ним.

- Закрой глаза, - сказала трехглазая ворона. - Сбрось свою шкуру, как ты делал, когда входил в Лето. Но на этот раз, войди в корни вместо этого. Следуй за ними сквозь землю, к деревьям на холме, и скажи мне, что ты видишь.

- Бран закрыл глаза и выскользнул из тела. В корни,думал он. В чардрево. Стань деревом. На мгновение он увидел пещеру, в ее черном покрове, мог слышать реку, текущую внизу.

Затем внезапно он снова очутился дома.

Лорд Эддард Старк сидел на камне рядом с глубокой черной заводью в богороще, бледные корни священного дерева извивались вокруг него, как корявые руки старика. Фамильный меч Старков Лёд лежал поперек колен Лорда Эддарда и он чистил лезвие промасленной тканью.

- Винтерфелл, - прошептал Бран.

Отец взглянул вверх.
-Кто там? -спросил он, оборачиваясь ...и Бран, испугавшись, отпрянул. Его отец и черная заводь, и богороща померкли и исчезли, и он снова оказался в пещере -бледные толстые корни его престола из чардрева, опутали его конечности как мать ребенка. Факел вспыхнул перед ним.

- Расскажи нам, что ты увидел. Издали Листва выглядела почти девочкой, не взрослее Брана или одной из его сестёр, но вблизи казалась намного старше. Она утверждала, что повидала две сотни лет.

В горле у Брана пересохло. Он сглотнул.
- Винтерфелл. Я вернулся в Винтерфелл. Я видел отца. Он не мертв, не мертв, я видел его, он вернулся в Винтерфелл, он все еще жив.

- Нет, - сказала Листва, - он умер, мальчик. Не зови его из смерти.

- Я видел его, - Бран чувствовал, как к щеке прижимается шершавое дерево. - Он чистил Лед.

- Ты видел то, что желал увидеть. Твоё сердце тоскует по отцу и дому, поэтому ты и видел то, то видел.

- Прежде, чем надеяться увидеть, должно научиться смотреть, - сказал лорд Бринден. - Ты видел тени давно минувших дней, Бран. Ты смотрел глазами сердцедрева в вашей богороще. Время для дерева и для человека течёт по разному. Солнце, земля, вода - вот что понимает чардрево, а не дни, года и века. Для человека же время как река. Мы, увлеченные её потоком, несёмся из прошлого в настоящее, всегда в одном направлении. А жизнь деревьев другая. Они пускают корни, растут и умирают в одном месте, и эта река их не движет. Дуб - это жёлудь, а жёлудь - это дуб. А чардрево... для чардрева тысячелетие - всего лишь момент, и из этих врат ты и я можем взглянуть на прошлое.

- Но он слышал меня, - возразил Бран.

- Он слышал шёпот на ветру, шорох среди листьев. Ты не сможешь разговаривать с ним, как ни пытайся. Я знаю. У меня свои призраки, Бран. Брат, которого я любил, брат, которого я ненавидел, женщина, которую я желал. Я всё ещё вижу их сквозь деревья, но ни одно мое слово никогда не достигало их. Прошлое остаётся прошлым. Мы можем выучить его урок, но мы не сможем поменять его.

- Я увижу отца снова?

- После того, как ты освоишь свой дар, ты сможешь смотреть куда захочешь и увидеть, что видели деревья, было ли это вчера или в прошлом году, или тысячи лет назад. Люди живут своей жизнью в ловушке вечного настоящего, между дымкой воспоминаний и морем теней - это всё, что нам известно о грядущих днях. Некоторые мотыльки проживают всю свою жизнь за один день, для них этот маленький промежуток времени должен казаться таким же долгим, как годы и десятилетия для нас. Дуб может жить триста лет, красное дерево - три тысячи. Чардрево будет жить вечно, если его не тревожить. Для них времена года проходят как взмах крыльев мотылька: и прошлое, и настоящее, и будущее - всё едино. И твой взор не будет ограничен только твоей богорощей. Поющие вырезали глаза на священных деревьях, чтобы пробудить их, и этими глазами новые видящие-сквозь-зелень учатся пользоваться в первую очередь... но со временем ты будешь хорошо видеть сквозь деревья самостоятельно.

- Когда? - Бран хотел знать.
- Через год, или три, или десять. Что я умею не пришло внезапно. Оно придет в свое время, я тебе обещаю. Но сейчас я устал и деревья зовут меня. Мы продолжим завтра.

Ходор понес Брана обратно в его келью, бормоча "Ходор" тихим голосом, пока Листва шла перед ними с факелом. Он надеялся, что Мира и Жойен были там и он сможет рассказать, что видел, но их уютная ниша в скале была холодна и пуста. Ходор спустил Брана на его ложе, накрыл мехами и развел для них костер. Тысячи глаз, сотни шкур, глубокая мудрость, как корни вековых деревьев.

Глядя на пламя, Бран решил бодрствовать, пока не вернется Мира. Жойен будет недоволен, он знал, но Мира будет ему рада. Он не помнил, как закрыл глаза.

... но затем каким-то образом снова очутился в Винтерфелле, в чардреве, глядящем на отца. В этот раз лорд Эддард казался намного моложе. Волосы на его опущенной голове были каштановыми, без намека на седину.
- Пусть они растут как братья, с одной лишь любовью, - молился он, - и пусть моя леди-жена найдет в своем сердце силы простить...

- Отец. - Голос Брана был подобен шёпоту на ветру, шороху в листьях. - Отец, это я. Бран. Брандон.

Эддард Старк поднял голову и окинул чардрево долгим взглядом, хмурясь, но не произнес ни слова. "Он меня не видит" - в отчаянии понял Бран. Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до отца, но он мог лишь наблюдать и слушать. "Я в дереве. Я внутри сердцедрева, наблюдаю из его красных глаз, но чардрево не может говорить, не могу и я".

Эддард Старк возобновил молитву. Глаза Брана наполнились слезами. Были ли это его слёзы, или же чардрева? "Если я заплачу, проступит ли влага на дереве?"

Остальные слова его отца были заглушены внезапным стуком дерева по дереву. Эддард Старк растворился, как туман в утреннем солнце. Теперь двое детей плясали в богороще, улюлюкая друг на друга, когда они бились сломанными ветками. Девушка была постарше и повыше из двух. Арья! Подумал Бран жадно, наблюдая как она вскочила на камень и наносила удары по мальчику. Но этого не могло быть. Если девушка была Арья, то мальчик был самим Браном, но он никогда не носил свои волосы такими длинными. И Арья никогда не била меня сражаясь на мечах так, как эта девушка дубасила его. Она ударила мальчика по бедру так сильно, что его нога ушла из-под него и он упал в пруд и стал барахтаться и кричать.
- Молчи, дурак, - сказала девушка, отбросив свою ветку в сторону. - Это просто вода. Ты хочешь, чтобы Старая Нэн услышала, и пошла сказала отцу?
Она опустилась на колени и потянула брата из воды, но прежде чем она успела его вытащить, оба они исчезли.

После этого, видения мелькали все быстрее и быстрее, пока Бран не почувствовал себя разбитым и у него не закружилась голова. Он больше не видел ни своего отца, ни девушки, которая выглядела, как Арья, однако женщина с ребенком появилась голая и мокрая из черного пруда, опустилась на колени перед деревом и просила старых Богов за сына, который отомстит за нее. Затем пришла русоволосая девушка стройная как копье, встала на цыпочки, чтобы поцеловать в губы молодого рыцаря, такого же высокого, как Ходор. Темноглазый юнец, бледный и злой, сломал три ветви с чардрева и обстругал их в стрелы. Само дерево уменьшилось, становясь все меньше и меньше с каждым видением, в то время как деревья поменьше превратились в саженцы и исчезли, только чтобы быть смененными другими деревьями, которые уменьшились и исчезли в свою очередь. И теперь Бран смотрел на высоких и суровых лордов, строгих мужчин в мехах и кольчугах. Некоторые носили лица, которые он помнил по статуям в склепах, но они исчезли раньше, чем он смог опознать их.

Затем, как он видел, бородатый мужчина заставил пленника стать на колени перед сердцедревом. Седовласая женщина вышла к ним через груды темно-красных листьев с бронзовый серпом в руке

- Нет, - сказал Бран. - Нет, не надо. Но они не могли слышать его, не больше, чем слышал его отец. Женщина схватила пленника за волосы, приставила серп к горлу и полоснула. Сквозь мглу веков сломанной мальчик увидел только, как ноги человека били по земле... и пока его жизнь вытекала из него красным потоком, Брэндон Старк чувствовал вкус крови.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19980/66510

Переводчики: reaman, LiaFlower, qwerty645, opezdol

Robusta, Sanza, andrejAVT, po6epm

AlexDRE, insurgent, Jerzy, Amana

VIRTON, Serashina, Motta