Готовый перевод A DANCE WITH DRAGONS / ТАНЕЦ С ДРАКОНАМИ: THE UGLY LITTLE GIRL

Маленькая уродливая девочка

Одиннадцать служителей Многоликого собрались той ночью под храмом — больше, чем она когда-либо видела в одно время и в одном месте. Только молодой лорд и толстяк пришли через входную дверь, остальные проникли потайными путями, через туннели и скрытые проходы. На них были закрытые чёрно-белые мантии, но усевшись, каждый скинул капюшон и показал лицо, которое решил надеть сегодня. Высокие стулья были вырезаны из чёрного эбенового дерева и белого чардрева, как двери храма наверху. На спинках чёрных стульев были лики из белого дерева, а на спинках белых — из чёрного.

Один из служителей стоял на другой стороне комнаты с графином темно-красного вина. У нее была вода. Когда один из слуг Многоликого изъявлял желание попить, он поднимал глаза или манил их пальцем и один из них либо оба подходили и наполняли его чашу. Но по большей части они стояли, ожидая взглядов, которых не было. <i>Я</i>

<i>- высечена из камня,</i> напоминала она себе. <i>Я – статуя, вроде Повелителей Морей, которые стоят вдоль Канала Героев.</i> Сосуд с водой был тяжелым, но у нее были крепкие руки.

Жрецы говорили по-браавосски, однако однажды трое из них несколько минут возбужденно обсуждали что-то на высоком валирийском. Девочка понимала слова, по большей части, но они говорили приглушенными голосами, и она не всегда могла расслышать.
– Я знаю этого человека, – она ясно расслышала жреца с лицом, обезображенным болезнью.
– Я знаю этого человека, – эхом отозвался толстяк, как раз когда она наливала ему воды.
Но очень красивый мужчина сказал:
– Я вручу ему дар, я его не знаю.
Потом косоглазый сказал то же самое о ком-то еще.

После трех часов вина и слов, священники разошлись... все, кроме доброго человека, бродяжки и того, чьё лицо носило следы чумы. Его щёки были покрыты мокнущими язвами, а волосы выпали. Кровь капала из одной ноздри и запеклась коркой в уголках глаз.
— Наш брат хочет поговорить с тобой, дитя, — добрый человек сказал ей. — Присядь, если хочешь.
Она села на стул из чардрева, с ликом из чёрного дерева на спинке. Кровавые язвы не ужасали её. Она слишком долго пробыла в Чёрно-Белом Доме, чтобы испугаться ненастоящего лица.

— Кто ты? — спросило чумное лицо, когда они остались одни.
— Никто.

— Не так. Ты Арья из Дома Старков, которая кусает губы и не может лгать.

— Была. Я не она теперь.

— Зачем ты здесь, лгунья?

— Чтобы служить. Учиться. Изменить лицо.

— Сначала измени сердце. Дар Многоликого — не детская забава. Ты бы убивала ради собственных целей, для собственного удовольствия. Ты отрицаешь это?

Она прикусила губу.
— Я…

Он ударил ее.

Из-за удара ее щека горела, но она знала, что заслужила его. — Спасибо. — После достаточного количества ударов она сможет перестать жевать губы. Так делала Арья, а не ночной волк. — Я отрицаю это.

— Ты лжешь. Я могу видеть правду в твоих глазах. У тебя глаза волка и тяга к крови.

Сир Грегор, не могла не подумать она. Дансен, Рафф-красавчик, сир Илин, сир Мерин, королева Серсея.

Если она заговорит, то придется лгать, и он узнает. Она молчала.

— Мне сказали, ты была кошкой. Сновать по пахнущим рыбой переулкам, продавать устрицы и мидии за монеты. Маленькая жизнь хорошо подходит для маленького существа, такого как ты. Попроси, и всё вернётся. Толкай свою тележку, кричи про своих моллюсков и довольствуйся этим. У тебя слишком мягкое сердце, чтобы быть одной из нас.

Он хочет отослать меня.
— У меня нет сердца. Только пустота. Я убила много людей. Я могла бы убить вас, если бы хотела.

— И сладким это было бы на вкус?

Она не знала правильный ответ.
— Может быть.

— Тогда тебе здесь не место. У смерти нет сладости в этом доме. Мы не воины, ни солдаты, ни хвастливые брави со своей гордыней. Мы не убиваем, чтобы послужить некому лорду, чтобы откормить наши кошельки, чтобы польстить нашему тщеславию. Мы никогда не делаем подарков себе в угоду. И мы не выбираем тех, кого убиваем. Мы всего лишь слуги Бога со Многими Ликами.

— Валар дохаэрис.
Все люди должны служить.
— Ты знаешь слова, но слишком горда, чтобы служить. Слуге полагается быть смиренным и покорным.

— Я покорна. Я могу быть смиреннее, чем кто-либо.

Это вызвало у него смешок.
— Уверен, ты будешь самой богиней смирения. Но можешь ли ты заплатить?

— Какую цену?

— Цена — ты. Цена — это всё, что у тебя есть, и всё, на что ты можешь когда-либо надеяться. Мы взяли твои глаза и вернули их обратно. Потом мы заберём твои уши, и ты будешь ходить в тишине. Ты отдашь нам свои ноги и будешь ползать. Ты не будешь ничьей дочерью, ничьей женой, ничьей матерью. Твое имя будет ложью, а само лицо, которое ты носишь, перестанет быть твоим.

Она чуть было не прикусила опять губу, но на этот раз поймала себя на этом и сумела остановиться. Мое лицо — темная водная гладь, скрывая всё, не выдаёт ничего. Она думала обо всех именах, которые носила: Арри, Ласка, Кошка-Кэт. Она думала о той глупой девчонке из Винтерфела, прозванной Арья-лошадиная-морда. Имена не имели значения.
— Я могу заплатить цену. Дайте мне лицо.

— Лица надо заслужить.

— Скажите мне как.

— Сделай определённому человеку определённый подарок. Можешь это?

— Какому человеку?

- Никому из тех, кого ты знаешь.

— Я не знаю много людей.

— Он один из них. Незнакомец. Не тот, кого ты любишь, не тот, кого ненавидишь, не тот, кого ты когда-либо знала. Ты убьешь его?

— Да.

— Тогда завтра ты снова будешь Кошкой-Кэт. Носи её лицо, наблюдай, повинуйся. И мы посмотрим, действительно ли ты достойна служить Тому, у кого Множество Лиц.

На следующий день она вернулась к Бруско и его дочерям в дом на канале. Глаза Бруско расширились при виде неё, а Бриа тихо выдохнула.
— Валар моргулис, — сказала Кэт вместо приветствия.
— Валар дохаэрис, — ответил Бруско.

Потом всё стало так, как будто она никогда не уходила.

Позже этим утром она в первый раз увидела человека, которого должна была убить. Она катила свою тележку по мощёным улицам, выходящим на Пурпурную Гавань. Он оказался стариком, далеко за пятьдесят. Он прожил слишком долго, попыталась сказать она себе. Почему у него было так много лет, когда у моего отца было так мало? Но у Кошки-Кэт не было отца, поэтому она оставила эту мысль.

— Устрицы и мидии и моллюски, — выкрикивала Кэт, пока он проходил, — устрицы и креветки и жирные зеленые мидии!
Она даже улыбнулась ему. Иногда улыбка — это всё, что нужно, чтобы они остановились и купили. Старик не улыбнулся в ответ. Он посмотрел на нёё сердито и пошёл дальше, шлёпая по грязной луже. Её ноги намокли от брызг.

В нём нет любезности, подумала она, наблюдая, как он проходит. У него жесткое и злое лицо. У старика был узкий острый нос, тонкие губы, маленькие, близко посаженные глаза. Его волосы поседели, но маленькая заостренная бородка всё еще оставалась чёрной. Кэт решила, что она, должно быть, покрашена, и задумалась, почему он не покрасил и волосы. Одно плечо у него было выше другого, искривляя фигуру.

— Он плохой человек, — объявила она тем вечером, вернувшись в Черно-Белый Дом. — У него жестокие губы, подлые глаза и борода как у злодея.

Добрый человек усмехнулся:
— Он такой же, как любой другой, в нём есть и свет, и тьма. Не тебе его судить.

Это заставило ее призадуматься.
— Боги осудили его?

— Некоторые, наверное. Для чего же боги, если не для того, чтобы решать кто из людей хорош, а кто плох? Многоликий, однако, не взвешивает человеческие души. Он дарит свой подарок лучшим из людей так же, как он дарит его худшим. Иначе хорошие люди жили бы вечно.

Хуже всего были руки старика, решила Кэт на следующий день. Она следила за ним из-за своей тележки. Его длинные костлявые пальцы всегда были в движении: скребли бороду, теребили уши, барабанили по столу, дёргались, дёргались, дёргались. Его руки как два белых паука. Чем больше она смотрела на эти руки, тем сильнее начинала их ненавидеть.

— Он слишком много шевелит руками, — сказала она в храме. — Наверное, он полон страха. Дар принесёт ему покой.

— Дар всем приносит покой.

— Он заглянет мне в глаза и поблагодарит, когда я буду его убивать.

— Это будет означать, что ты провалилась. Лучше всего, если он тебя вообще не заметит.

Старик был кем-то вроде купца, заключила Кэт после нескольких дней наблюдения. Его торговля была связана с морем, хотя он ни разу за всё это время не ступил на корабль. Он проводил свои дни, сидя в суповой лавке неподалёку от Пурпурной Гавани. Чашка с луковым бульоном остывала у локтя, в то время как он перетасовывал бумаги с сургучом и резко разговаривал с капитанами, судовладельцами и другими купцами. Казалось, он не нравится никому из них.

И всё же они приносили ему деньги: кожаные кошельки, набитые золотом, серебром и железными квадратными монетами Бравоса. Старик тщательно пересчитывал их, сортировал и аккуратно раскладывал, подобные к подобным. Он никогда не смотрел на монеты. Вместо этого он прикусывал каждую, всегда левой стороной рта, где ещё оставались все зубы. Время от времени он закручивал одну и прислушивался к звуку, который издавала монета, звонко ударяясь о стол.

Когда все монеты были подсчитаны и попробованы на вкус, старик небрежно писал что-то на пергаменте, ставил свою печать и отдавал капитану. Или же качал головой и швырял деньги обратно через стол. В таких случаях его собеседник краснел и сердился, а некоторые из них бледнели и выглядели испуганными.

Кэт не понимала.
— Они платят золотом и серебром, а он только даёт им писанину. Они что, идиоты?

— Кто-то, возможно. Большинство просто осторожны. Некоторые надеются смошенничать. Однако он не из тех, кого легко обвести вокруг пальца.

— Но что он им продаёт?

— Он дает каждому расписку. Если их корабли захватят пираты или пустит на дно шторм, он обещает выплатить стоимость судна с грузом.

— Что-то вроде пари?

— В каком-то смысле. Пари, которое каждый капитан надеется проиграть.

— Да, но если они выиграют…

— … то проиграют свои корабли, часто даже собственные жизни. Моря опасны, особенно осенью. Без сомнения, не один утопающий капитан нашёл маленькое утешение в этой бравосской расписке, зная, что его вдова и дети не будут нуждаться, — грустная улыбка мелькнула на его губах. — Хотя одно дело подписать такие обязательства, и другое — их соблюдать.

Кэт поняла. Один из них ненавидит его. Один из них пришёл в Черно-Белый Дом, умоляя бога забрать его. Ей было интересно, кто, но добрый человек не собирался рассказывать.
— Не стоит тебе совать нос в такие дела, — сказал он. — Кто ты?

— Никто.

— Никто не задаёт вопросов, — он взял её за руки. — Если ты не можешь это сделать, просто скажи. В этом нет ничего постыдного. Кто-то способен служить Многоликому, а кто-то нет. Одно твоё слово, и я освобожу тебя от задания.

— Я сделаю это. Я же сказала. Я сделаю.

Только вот как? Это уже труднее.

У него была охрана. Двое мужчин, один высокий и худой, другой — низкий и толстый. Они ходили с ним всюду: с момента, как он выходил из своего дома, и до той поры, когда он возвращался ночью. Они следили, чтобы никто не подходил к старику без его разрешения. Как-то раз по дороге домой из суповой лавки в него чуть не врезался шатающийся пьяница, но высокий встал между ними и так резко отпихнул пьянчугу, что тот упал на землю. В суповой лавке низкий всегда пробовал луковый бульон первым. Прежде чем сделать глоток, старик ждал, пока бульон не остынет, — достаточно долго, чтобы охранник почувствовал недомогание.

— Он опасается, — осознала она, — или же знает, что кто-то хочет его убить.

— Он не знает, — сказал добрый человек, — но догадывается.

— Охранники следуют за ним, даже когда он выходит помочиться, — сказала она. — Но он не следует, когда выходят они. Высокий быстрее. Я подожду, пока его не припрёт, зайду в суповую лавку и воткну нож старику в глаз.

— А другой охранник?

— Он медлительный и глупый. Его я тоже могу убить.

— Разве ты какой-то отчаянный рубака на поле битвы, кромсающий каждого на своём пути?

— Нет.

— Хотел бы я надеяться. Ты слуга Многоликого Бога, и мы, служащие Тому, у кого Множество Лиц, дарим его подарок только тем, кто был отмечен и выбран.

Она поняла. Убей его. Убей только его.

Ей потребовалось ещё три дня наблюдений, чтобы придумать способ, и один день — для практики с её ножом-коготком. Рыжий Рогго научил её с ним обращаться, но она не подрезала кошельки с тех пор, как у неё забрали глаза. Надо было удостовериться, что она по-прежнему знает, как это делается. Плавно и быстро, вот так, не мешкать, говорила она себе, и маленькое лезвие выскальзывало из её рукава: снова, и снова, и снова. Убедившись, что всё ещё умеет им пользоваться, она наточила бруском сталь так, что острие мерцало серебристо-голубым при свете свечи. Другая часть была каверзней, но бродяжка ей поможет.
— Завтра я сделаю человеку подарок, — заявила она во время завтрака.

— Многоликий будет доволен, — добрый человек встал. — Кошку-Кэт многие знают. Если её заметят, это может навлечь неприятности на Бруско и его дочерей. Настало время для другого лица.

Девочка не улыбнулась, но порадовалась про себя. Потеряв однажды Кэт, она скорбела по ней. Она не хотела терять ее снова.
— Как я буду выглядеть?

— Уродливо. Женщины будут отворачиваться при виде тебя. Дети будут таращить глаза и показывать пальцем. Сильные мужчины будут тебя жалеть, а кто-нибудь прольёт слезу. Увидевший тебя, забудет не скоро. Пойдём.

Добрый человек снял с крючка железный фонарь и повел её мимо тихого черного бассейна и ряда темных молчаливых богов к ступенькам в задней части храма. Бродяжка присоединилась к ним во время спуска. Никто не разговаривал. Мягкое шуршание туфель по ступенькам было единственным звуком. Восемнадцать ступеней привели их в катакомбы, где пять арочных коридоров расходились как пальцы на руке. Здесь внизу ступеньки сужались и становились круче, но девочка пробегала по ним вниз и вверх тысячу раз, и они не пугали её. Ещё двадцать две ступеньки, и они пришли в подземелье. Туннели здесь были тесными и кривыми: черные кротовины, извивающиеся в сердце великого камня. Один проход закрыт тяжёлой железной дверью. Священник повесил фонарь на крюк, скользнул рукой внутрь своей мантии и вытащил узорчатый ключ.

Мурашки поползли по её рукам. Святилище. Им предстояло спуститься ещё ниже, на третий уровень, к заповедным комнатам, куда допускались только священники.

Три раза очень тихо щёлкнул ключ, пока добрый человек проворачивал его в замке. Дверь беззвучно распахнулась на смазанных маслом железных петлях. За ней оказалось ещё больше ступеней, высеченных из цельной скалы. Священник вновь снял фонарь и прошёл вперёд. Девочка следовала за светом, считая на ходу ступеньки. Четыре, пять, шесть, семь. Она пожалела, что не взяла с собой свою палку. Десять, одиннадцать, двенадцать. Она знала, сколько ступенек от храма до катакомб, от катакомб до подземелья, она даже посчитала их на тесной винтовой лестнице, которая закручивалась на чердак, и перекладины крутой деревянной лесенки, ведущей к двери на крышу и продуваемому ветром выступу снаружи.

Однако это лестница была ей незнакома и потому могла быть опасной. Один и двадцать, два и двадцать, три и двадцать. С каждым шагом воздух как будто становился холоднее. Когда она досчитала до тридцати, она знала, что они находились под каналами. Три и тридцать, четыре и тридцать. Как глубоко им ещё спускаться?

Она досчитала до пятидесяти четырех, когда ступеньки наконец-то закончились другой железной дверью. Эта была не заперта. Добрый человек толкнул её и шагнул внутрь. Она последовала, бродяжка шла за ней. Их шаги отзывались эхом в темноте. Добрый человек поднял свой фонарь и щёлкнул, открыв настежь шторки. Свет хлынул на стены.

Тысячи лиц уставились на них.

Они висели на стенах, перед ней и позади, сверху и снизу, везде: куда бы она ни посмотрела, в какую сторону бы ни повернулась. Она видела молодые лица и старые, бледные и тёмные, гладкие и морщинистые, веснушчатые и покрытые рубцами, симпатичные и неприглядные, мужские и женские, лица мальчиков, девочек и даже младенцев, улыбающиеся лица и нахмуренные, лица, полные алчности, гнева и похоти, лысые лица и щетинистые. Маски, сказала она себе, это просто маски, но даже в тот самый момент она знала, что это не так. Они были из кожи.

— Они пугают тебя, дитя? — спросил добрый человек. — Ещё не поздно уйти. Ты, правда, этого хочешь?

Арья прикусила губу. Она не знала, чего хочет. Если я уйду, то куда? Она раздела и перемыла сотни трупов, мертвые предметы не страшили её. Они переносят их сюда и срезают с них лица, что с того? Она была волком в ночи, лоскуты кожи не могут её напугать. Это просто кожаные чепцы, они не могут мне навредить.
— Сделайте это, — выпалила она.

Он провёл её через всю комнату, мимо проходов, идущих к боковым коридорам. Свет фонаря освещал их по очереди. Стены одного коридора были отделаны человеческим костями, колонна из черепов подпирала потолок. Другой шёл к винтовой лестнице, спускающейся ещё ниже. Сколько же там подвалов, удивилась она. Они что, продолжаются до бесконечности?

— Сядь, — скомандовал священник.
Она села.
— Теперь закрой глаза, дитя.
Она закрыла глаза.
— Будет больно, — предупредил он её. — Но такова плата за могущество. Не шевелись.

Неподвижна как камень, думала она. Она сидела, не шевелясь. Порез был быстрым, лезвие — острым. Прикосновение металла к плоти должно холодить, но вместо этого она чувствовала тепло. Кровь заливала лицо, струясь красной завесой по лбу, щекам и подбородку. Она поняла, почему священник заставил её закрыть глаза. Кровь оставила солёный медный привкус на губах. Она облизнулась и задрожала.

— Принеси лицо, — сказал добрый человек.
Бродяжка не ответила, но послышался шорох её тапок по каменному полу. Девочке же он сказал:
— Выпей это, — и втиснул в руку чашку.
Она выпила залпом. Кисло, как укусить лимон. Тысячу лет назад она знавала девочку, любившую лимонные пироги. Нет, это была не я, это была Арья.

— Лицедеи меняют лица с помощью уловок, — говорил добрый человек. — Колдуны используют чары, сплетая свет с тенями и желанием, чтобы сотворить иллюзии, обманывающие глаза. Ты научишься этим искусствам, но то, что делаем мы здесь — гораздо глубже. Мудрец может видеть сквозь грим, чары развеиваются под проницательным взглядом, но лицо, что ты наденешь, будет таким же истинным и прочным, как то, с которым ты родилась. Не открывай глаза.
Она почувствовала, как его пальцы приглаживают её волосы.
— Спокойно. Будет странное ощущение. Может закружиться голова, но ты не должна шевелиться.

С тихим шелестом новое лицо было надвинуто на старое. Сухая и жесткая кожа царапала лоб, но пропитываясь кровью, она становилась мягче и эластичней. Её щеки потеплели и вспыхнули. Сердце затрепетало в груди, и на одно долгое мгновение у неё перехватило дыхание.

Сомкнувшись на горле, руки, твёрдые как камень, начали её душить. Её собственные ладони взметнулись вверх, чтобы схватить напавшего за руки, но не нашли там никого. Ужас переполнил её, и послышался хруст, жуткий трескающий звук с последующей вспышкой ослепляющей боли. Лицо плавало перед ней - мясистое, бородатое, жестокое, с искаженным от ярости ртом. Она услышала, как священник сказал:
— Дыши, дитя. Выдохни страх. Стряхни с себя призраков. Он мёртв. Она мертва. Её боль ушла. Дыши.

Девочка сделала глубокий судорожный вдох и поняла, что это правда. Никто не душил её, никто не бил. Но всё равно её ладони дрожали, когда она поднесла их к лицу. На кончиках пальцев запеклась кровь, в свете фонаря она казалась черной. Она ощупала свои щеки, коснулась глаз, пробежалась пальцами по линии скул и подбородка.
— Моё лицо осталось таким же.

— Разве? Ты уверена?

Была ли она уверена? Она не ощутила перемен, но, может, это нельзя почувствовать. Она махнула рукой сверху вниз перед своим лицом, как однажды в Харренхолле при ней сделал Якен Хгар. Тогда всё его лицо зарябило и изменилось. Но сейчас ничего не произошло.
— По ощущениям оно не изменилось.

— Для тебя, — сказал священник. — Оно не выглядит таким же.

— Для чужих глаз твой нос и челюсть сломаны, — подала голос бродяжка. — Там, где раздроблена скула, одна сторона твоего лица впала, и у тебя нет половины зубов.

Она пощупала языком во рту, но не обнаружила ни дырок, ни сломанных зубов. Колдовство, подумала она. У меня новое лицо. Уродливое, сломанное лицо.

— Какое-то время тебе могут сниться плохие сны, — предостерег добрый человек. — Отец бил её так часто и так жестоко, что она не могла освободиться от боли и страха, пока не пришла к нам.

— Вы убили его?

— Она просила подарок для себя, а не для отца.

Надо было убить его.

Наверное, он прочитал её мысли:
— Смерть пришла за ним, как приходит за всеми. Как завтра она должна прийти за одним человеком, — он поднял фонарь. — Мы закончили здесь.

Пока. Казалось, пустые кожаные глазницы следят за ней, когда они возвращались к ступенькам. На секунду ей почти привиделось, как они шевелят губами, делясь друг с другом темными сладкими тайнами, слишком тихо, чтобы разобрать.

Сон не шёл к ней той ночью. Лежа в холодной тёмной комнате, путаясь в простынях, она вертелась и так, и этак, но куда бы ни поворачивалась, всё равно видела лица. У них нет глаз, но они видят меня. Она увидела лицо отца на стене. Рядом висело лицо её леди-матери, а под ними в ряд

— трех её братьев. Нет. Это была другая девочка. Я никто, и мои единственные братья носят черно-белые мантии. Но там был и черный певец, и конюшенный мальчик, которого она убила Иглой, и прыщавый оруженосец из трактира на перекрестке, и стражник, чьё горло она перерезала при побеге из Харренхолла. Щекотун тоже висел на стене, в черных дырах на месте его глаз бурлила злоба. Она почувствовала, как снова и снова и снова вонзает ему в спину кинжал.

Когда в Браавосе наконец настал день, он оказался пасмурным, серым и тёмным. Девочка надеялась на туман, но боги, как и всегда, остались глухи к её мольбам. Воздух был прозрачным и холодным, ветер неприятно кусался. Хороший день для смерти, подумала она. Непроизвольно вырвалась её молитва. Сир Грегор, Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Мерин, королева Серсея. Она беззвучно выводила губами имена. Никогда не знаешь, кто может подслушивать в Черно-Белом Доме.

В подвалах было полно старой одежды, снятой с тех, кто приходил в Черно-Белый Дом испить успокоения из храмового бассейна. Там можно было отыскать что угодно: от нищенских лохмотьев до роскошных одеяний из шёлка и бархата. Уродки должны одеваться в уродливую одежду, решила она и выбрала запачканный коричневый плащ с растрепанным подолом, зелёный камзол, воняющий рыбой и плесенью, и пару тяжелых ботинок. В последнюю очередь она спрятала в руке нож-коготок.

Спешить было некуда, поэтому она решила пойти к Пурпурной Гавани окольной дорогой. Она перешла по мосту на Остров Богов. Кошка-Кэт продавала устрицы с мидиями между здешними храмами всякий раз, когда Талея, дочь Бруско, мучилась в постели с лунным кровотечением. Она почти надеялась встретить здесь Талею сегодня — может, около Уоррена, где у каждого забытого божка стоял свой жалкий маленький алтарь, но это было глупо. День был слишком холодный, а Талея никогда не просыпалась так рано. Памятник у святилища Плачущей Девы Лисса ронял серебряные слезы, когда уродливая девочка проходила мимо. В Садах Геленеи стояло позолоченное дерево, сто футов в высоту, с листьями из кованого серебра. За окнами из свинцового стекла в деревянном зале Лорда Гармонии тлел свет от факелов, освещая полсотни различных бабочек всех ярких цветов.

Девочке вспомнились прогулки с Моряцкой Женой, рассказывающей про чужих богов города. «Это дом Великого Пастуха. Эта башня с тремя башенками — Трехголового Триоса. Первая голова пожирает умирающих, и возрожденные появляются из третьей. Не знаю, что должна делать средняя голова. Это Глыбы Тихого Бога, а там вход в Лабиринт Кружевницы. Священники Кружев говорят, что только те, кто научился проходить его должным образом, обретут свой путь к мудрости. За ним, у канала, стоит храм Аквана Красного Быка. Каждый тринадцатый день его жрецы перерезают горло белоснежному теленку и отдают миски с кровью беднякам».

Сегодня, по-видимому, не был тринадцатый день: ступени Красного Быка пустовали. Боги-братья Семош и Селоссо дремали в храмах-близнецах по обе стороны Черного Канала, соединённых резным каменным мостом. Девочка пересекла его и направилась вниз к пристани, а затем через Тряпичную Гавань, мимо затопленных наполовину шпилей и куполов Затонувшего Города.

Компания лисенийских моряков выходила, пошатываясь, из «Весёлого Порта», пока она шла мимо, но девочка не заметила ни одной шлюхи. Закрытый «Корабль» выглядел покинутым, его труппа скоморохов, наверное, ещё спала. Но дальше на пристани, за китобойным судном с Иббена, она высмотрела старого друга Кошки-Кэт — Тагганаро, перебрасывающегося мячом с Кассо, Тюленьим королём, в то время, как его новый карманник обрабатывал толпу зевак. Когда она остановилась на минуту посмотреть и послушать, Тагганаро взглянул на неё, не узнавая, но Кассо залаял и хлопнул ластами. Он узнаёт меня, подумала девочка, или же просто унюхал рыбу. Она поспешила по своим делам.

Когда она добралась до Пурпурной Гавани, старик уже устроился поудобней за своим обычным столом в суповой лавке и торговался с корабельным капитаном, пересчитывая монеты из кошелька. Высокий худой охранник нависал над ним. Толстый же сидел у двери, с хорошим обзором на всех входящих. Это не имело значения. Она не собиралась входить. Вместе этого она забралась на деревянные сваи в двадцати ярдах от лавки. Неугомонный ветер тянул её плащ призрачными пальцами.

Даже в такой холодный серый день гавань была забита. Она видела моряков, рыскающих в поисках шлюх, и шлюх, рыскающих в поисках моряков. Вдоль пристани прошла, шатаясь, пара брави в помятых пышных одеждах, облокотившихся друг на друга, мечи бряцали на их боках. Мимо пронёсся красный священник, его алые и карминовые одеяния хлопали на ветру.

Только ближе к полудню она увидела нужного ей человека — зажиточного судовладельца, уже трижды заключавшего сделки со стариком. Большой, грузный и лысый, он был одет в тяжёлую, отороченную мехом накидку из роскошного коричневого бархата и коричневый кожаный ремень с серебряными звездами и луной. После какого-то несчастья его левая нога не сгибалась. Он шёл медленно, опираясь на трость.

Он будет не хуже других и лучше многих, решила уродливая девочка. Она спрыгнула и двинулась вслед. Дюжина широких шагов — и она уже прямо за ним, с ножом-когтём наготове. Его кошель был у правого бока, на ремне, но плащ закрывал его. Сверкнуло лезвие, плавно и быстро, — один глубокий разрез на бархате, а он ничего не почувствовал. Рыжий Рогго улыбнулся бы, увидев это. Её рука скользнула в брешь, резнула коготком кошель, золото наполнило кулак…

Здоровяк повернулся.
— Что за…

Из-за этого разворота рука запуталась в складках плаща, когда она пыталась её вынуть. Монеты сыпались у их ног.
— Вор! — здоровяк замахнулся на неё тростью.
Она пнула его в больную ногу, отскочила и, пока он падал, бросилась наутек, проносясь мимо матери с ребенком. Ещё больше монет посыпалось сквозь её пальцы, прыгая по земле. Крики «вор, вор» раздавались позади. Проходящий мимо пузатый трактирщик сделал неуклюжую попытку схватить её за руку, но она увернулась, пролетела мимо смеющейся шлюхи и устремилась к ближайшему переулку.

Кошка-Кэт знала эти переулки, и уродливая девочка их вспомнила. Она метнулась влево, перескочила низкое ограждение, перепрыгнула через небольшой канал и проскользнула сквозь незапертую дверь в какой-то пыльный склад. К тому времени звуки погони уже исчезли, но лучше убедиться наверняка. Она затаилась за ящиками и ждала, обхватив руками коленки. Она просидела большую часть часа, прежде чем решила, что уже безопасно уходить, вскарабкалась наверх по стене здания и направилась через

крыши, почти такие же длинные, как Канал Героев. Теперь судовладелец уже подобрал монеты и трость и захромал к суповой лавке. Может, он попивает горячий бульон из чашки и жалуется старику на уродливую девочку, которая пыталась стянуть у него кошелёк.

Добрый человек ожидал её в Черно-Белом Доме, присев на краешек храмового бассейна. Уродливая девочка села рядом и положила монетку на борт между ними. Эта была золотая, с драконом на одной стороне и королём на другой.

— Золотой дракон Вестероса, — сказал добрый человек. — И как ты дошла до такого? Мы не воры.

— Кражи не было. Я взяла одну у него, но оставила одну из наших.

Добрый человек понял.
— Этой и остальными монетами из кошелька он заплатил определённому человеку. Вскоре после чего у этого человека остановилось сердце. Было так? Очень грустно, — священник взял монетку и бросил в бассейн. — Тебе ещё учиться и учиться, но, может статься, ты не безнадёжна.

Той ночью ей вернули лицо Арьи Старк.

Они также принесли мантию, мягкую плотную мантию служителя, чёрную с одной стороны и белую с другой.
— Когда ты здесь, носи это, — сказал священник, — но знай, она не особо понадобится тебе в ближайшее время. Завтра ты отправишься в Изембаро, чтобы начать обучение. Одежду возьми внизу в катакомбах. Городская стража ищет одну уродливую девочку, которую часто видели в Пурпурной Гавани, поэтому лучше, если у тебя будет и новое лицо, — он взял её за подбородок, повернул её голову и так, и этак, кивнул. — И хорошенькое на этот раз, я полагаю. Хорошенькое, как твоё собственное. Кто ты, дитя?

— Никто, — ответила она.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19980/67381

Переводчики: Agora, likzet, alexyurch, Netrendity