Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Мисс Скитер. Глава 5

МИСС СКИТЕР
ГЛАВА 5

Я мчусь по гравию на мамином кадиллаке, направляясь домой. Голос Пэтси Клайн по радио совсем не слышен, так громко стучат камни по корпусу машины. Мама была бы вне себя, но я лишь жму на газ. И все думаю о том, что Хилли сказала мне сегодня в бридж-клубе.

Мы с Хилли и Элизабет - лучшие подруги со школьной скамьи. Моя любимая фотография - та, где мы сидим на трибуне школьного стадиона, тесно прижавшись друг к другу, плечо к плечу. Но главное в снимке - то, что трибуны вокруг нас совершенно пусты. Мы сидели так близко оттого, что были близки.

В "Оул Мисс" мы с Хилли два года жили в одной комнате, прежде чем она бросила учебу и вышла замуж, а я осталась и окончила колледж. Я каждый вечер завивала ей волосы с помощью тринадцати бигуди. Но сегодня она пригрозила выгнать меня из Лиги. Нельзя сказать, что для меня так важна Лига, но я была задета тем, как легко подруга может отшвырнуть меня в сторону.

Я сворачиваю на дорогу, ведущую к Лонглиф, нашей семейной хлопковой плантации. Гравий кончается, начинается ровная дорога, желтая и пыльная, и я сбавляю скорость, пока мама не увидела, как быстро я езжу. Остановив машину у дома, я выхожу. Мама сидит на крыльце в кресле-качалке.

- Присядь, милая, - говорит она, взмахом руки указывая мне на соседнее кресло. - Паскагула только что натерла полы воском. Пусть немного просохнут.

- Хорошо, мама, - я целую ее в напудренную щеку, но не сажусь. Облокотившись на перила, я смотрю на три замшелых дуба во дворе. Хотя до города всего пять минут езды, считается, что здесь уже деревня. Наш двор окружен десятью тысячами акров папиных хлопковых полей, растения пышные, зеленые, мне по пояс.Вдали под навесом сидят несколько цветных мужчин, глядя в раскаленное пространство. Все ждут одного - когда откроются хлопковые коробочки.

Я думаю о том, что между мной и Хилли все стало по-другому с тех пор, как я вернулась из колледжа. Но кто изменился - она или я?

- Я тебе говорила? - спрашивает мама. - Фэнни Питроу выходит замуж.

- Я рада за Фэнни.

- А ведь не прошло и месяца с тех пор, как она устроилась кассиром в Фермерский банк.

- Это просто здорово, мама.

- Да, - отвечает она, я оборачиваюсь и встречаюсь с ее пронзительным взглядом. - Почему бы и тебе не пойти в банк и не устроиться работать кассиром?

- Я не хочу быть кассиром в банке, мама.

Мама вздыхает, недовольно косится на спаниэля Шелби, который вылизывает у себя под хвостом. Я поглядываю на дверь, испытывая сильное желание все-таки пройтись по свеженатертым полам. Опять этот разговор, уже в который раз!

- Моя дочь уезжает в колледж на четыре года, и с чем же она оттуда возвращается? - вопрошает она.

- С дипломом.

- С красивой бумажкой, - отрезает мама.

- Я тебе уже говорила. Мне не встретился тот, за кого я захотела бы выйти замуж.

Мама поднимается с кресла и подходит ближе, я вижу перед собой ее гладкое красивое лицо. На ней темно-синее платье, облегающее ее худощавое тело. Помада, как обычно, нанесена безупречно, но когда она выходит на яркое послеполуденное солнце, я вижу на ее платье, спереди, подсохшие темные пятна. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, не померещилось ли мне.
- Мама, тебе нехорошо?

- Если бы ты была чуточку смекалистее, Юджиния...

- У тебя все платье спереди испачкано.

Мама скрещивает руки на груди.
- Я говорила с матерью Фэнни, и она сказала, что у Фэнни появилась целая толпа поклонников с тех пор, как она устроилась на это место.

Я оставляю тему платья. Я никогда не смогу сказать маме, что хочу стать писательницей. Это, по ее мнению, лишь увеличит пропасть, отделяющую меня от замужних женщин. Не могу я рассказать ей и о Чарльзе Грее, с которым я вместе занималась математикой на последнем курсе в Оул Мисс. О том, как однажды он выпил лишнего и поцеловал меня, а потом стиснул мне руку так сильно, что я должна была бы почувствовать боль, но не почуствовала. Было так чудесно, когда он обнимал меня и смотрел мне в глаза. А после женился на Дженни Сприг, в которой пять футов росту.

Мне следовало бы снять квартиру в городе, в каком-нибудь здании, где живут одинокие некрасивые женщины - старые девы, секретарши, учительницы. Но в тот единственный раз, когда я заикнулась о том, что хочу пустить на это деньги из моего трастового фонда, мама заплакала - по-настоящему, слезами.
- Эти деньги нужны для другого, Юджиния! Жить в каком-то убогом общежитии, где воняет дрянной стряпней и по окнам развешаны чулки? А что ты станешь делать, когда деньги закончатся? На что ты будешь жить?
Потом она улеглась в постель и провела там весь день с холодным компрессом на голове.

А теперь она стоит, держась за перила, и ждет, соглашусь ли я пойти на то, что сделала ради своего спасения толстуха Фэнни Питроу. Моя родная мать смотрит на меня так, словно я невероятно расстраиваю ее своим внешним видом, ростом, прической. Сказать, что у меня вьющиеся волосы, - значит ничего не сказать. Они курчавые, как в паху, ломкие, почти белого цвета. Кожа у меня очень светлая, и хотя такой цвет лица иногда называют фарфоровым, он может выглядеть мертвенно-бледным в те минуты, когда я серьезна, то есть почти всегда. Кроме того, на носу у меня небольшая горбинка. Зато глаза васильковые, как у мамы. Все говорят, что глаза - лучшее в моей внешности.

- Главное - создать себе возможность встречаться с мужчинами, чтобы...

- Мама, - говорю я, стремясь положить конец этому разговору. - Разве будет так ужасно, если я вообще не выйду замуж?

Мама обхватывает себя за голые плечи, словно ей стало холодно от одной этой мысли.
- Не смей! Не смей так говорить, Юджиния. Да я каждый день вижу в городе мужчин ростом выше шести футов и думаю - если бы Юджиния просто попыталась... - она прижимает ладонь к животу, словно от таких мыслей у нее разыгралась язва желудка.

Я скидываю свои туфли без каблуков и спускаюсь по ступенькам крыльца, а мама все повторяет, чтобы я надела туфли, пугая меня стригущим лишаем и москитным энцефалитом. Неизбежность смерти от отсутствия туфель. Смерти от отсутствия мужа. Я содрогаюсь от знакомого чувства, которое преследует меня уже три месяца, с тех пор, как я окончила колледж. Мне здесь больше не место. Мне не место рядом с родителями, а может, и рядом с Хилли и Элизабет.

- ...ведь тебе целых двадцать три года, я в твоем возрасте уже родила Карлтона-младшего... - говорит мама.

Я стою под миртом и смотрю на нее. Лилии уже отцвели. Скоро сентябрь.

Я НЕ БЫЛА хорошеньким младенцем. Когда я родилась, мой старший брат Карлтон посмотрел на меня и объявил на всю палату: "Это не ребенок, а комарик-скитер какой-то!" Прозвище так и прилипло ко мне. Я бьла длинная, тонконогая, и впрямь как комар. Мой рост при рождении составил двадцать пять дюймов - рекорд для Баптистского госпиталя. Когда я подросла, прозвище стало подходить мне еще больше из-за острого клювоподобного носа. Сколько я себя помню, мама пыталась убедить окружающих звать меня настоящим именем - Юджиния.

Мисс Шарлотта Будро Кантрель Филан прозвищ не признает.

К шестнадцати годам я была не просто некрасива, но еще и болезненно высока. На школьных фотографиях меня ставили в задний ряд, вместе с мальчиками. Мама не знала покоя - отпускала мне подолы юбок, поддергивала рукава свитеров, приглаживала волосы перед танцами, на которые меня не приглашали, словно хотела сплющить мне макушку, словно надеялась, что я снова стану маленькой, как в те годы, когда ей приходилось заставлять меня держаться прямо. К тому времени, как мне исполнилось семнадцать, мама предпочла бы, чтобы я страдала кровавым поносом, чем держалась бы прямо. Сама она при росте в пять футов четыре дюйма в свое время заняла второе место на конкурсе красоты "Мисс Южная Каролина". И она решила, что в моем случае поможет лишь одно.

Пособие "Как найти мужа", автор - миссис Шарлотта Филан. Правило Номер Один: хорошенькая миниатюрная девушка должна подчеркивать свою привлекательность макияжем и правильной осанкой. А долговязая и некрасивая - богатым приданым.

Мой рост составлял пять футов одиннадцать дюймов, но в банке на мое имя лежали двадцать пять тысяч хлопковых долларов, и если кто-то не понимает, как это красиво, значит, он слишком глуп, чтобы войти в нашу семью.

МОЯ КОМНАТА находится на верхнем этаже родительского дома. Она обставлена белой мебелью, под потолком розовые лепные херувимчики. На самом деле это чердак с длинными покатыми стенами, и во многих местах я не могу выпрямиться во весь рост. Из-за выступающего окна комната кажется круглой. После того как мама чуть не каждый день бранит меня за то, что я никак не выйду замуж, мне приходится спать в свадебном торте.

И все-таки это мое убежище. За день жара здесь нарастает, накапливается, как внутри воздушного шара, и другим не хочется сюда заходить. Лесенка узкая, родителям тяжело подниматься по ней. Наша предыдущая служанка Константина каждый день мрачно глядела на эту лестницу, словно между ними шла война. Единственная причина, по которой мне не нравилось жить на верхнем этаже, - это отдаляло меня от моей Константины.

Спустя три дня после разговора с мамой на крыльце я расстилаю на столе свежий номер "Джексон Джорнал", раскрытый на рубрике "Требуются". Все утро мама ходила за мной по пятам с какой-то новой штукой для выпрямления волос, а папа сидел на крыльце, ворчая и ругая хлопковые поля на чем свет стоит, потому что они тают, как снег. За исключением вредителей, дождь - это худшее, что может случиться в пору сбора хлопка. Сентябрь только начался, а осенние ливни уже тут как тут.

С красной ручкой в руке я просматриваю единственную коротенькую колонку под заголовком "Работа для женщин".

"Универмагу "Кеннингтонс" требуются продавщицы с приятной внешностью, манерами и улыбкой!"

"Требуется стройная молодая секретарша. Навыки машинописи не обяз. Звонить мистеру Сандерсу." Иисусе, если она не должна печатать на машинке, чем же она должна заниматься?

"Требуется мл. стенографист, $1,25/час. Юридическая фирма "Перси и Грей". Это что-то новенькое. Я обвожу объявление кружком.

Уж в чем-в чем, а в отсутствии прилежания меня обвинить нельзя. В колледже, пока мои подружки пили ром с колой на вечеринках, я сидела в учебном зале и писала - в основном курсовые работы, но также рассказы, скверные стихи, сценарии сериалов, тексты к рекламе сигарет, жалобы, записки с требованием выкупа, любовные письма к парням, с которыми виделась на занятиях, но не осмеливалась заговорить, - ничего из этого я никуда не отправляла. Конечно, я мечтала ходить на свидания, но настоящей моей мечтой было однажды написать что-нибудь такое, что на самом деле прочтут другие.

В конце четвертого курса я всего один раз попыталась устроиться на работу, зато на хорошую - в шести сотнях миль от Миссисипи. Запихав в автомат в "Оксфорд-Марте" двадцать две десятицентовых монеты, я позвонила насчет должности редактора в издательство "Харпер и Роу" на 33-й улице, на Манхэттэне. Я увидела объявление в "Нью-Йорк Таймс" в библиотеке Оул Мисс и в тот же день отправила туда свое резюме. Исполненная надежд, я даже позвонила по объявлению об аренде квартиры на 85-й улице - однокомнатной, с плитой, за сорок пять долларов в месяц. В авиакомпании "Дельта" мне сообщили, что билет до Нью-Йорка в одну сторону стоит семьдесят три доллара. У меня не хватило ума поискать другие варианты работы, а из издательства ответа так и не пришло.

Мой взгляд скользит по газетной странице вниз, к рубрике "Работа для мужчин". Целых четыре колонки - менеджеры банков, бухгалтеры, специалисты по займам. Здесь юридическая фирма "Перси и Грей" предлагает мл. стенографисту на пятьдесят центов в час больше.

- МИСС СКИТЕР, вас к телефону! - кричит снизу Паскагула.

Я спускаюсь и иду к единственному телефонному аппарату в доме. Паскагула протягивает мне трубку. Ростом она крохотная, как ребенок, меньше пяти футов, и черная как ночь. На голове - шапка курчавых волос, белая форма подогнана под ее коротенькие руки и ноги.

- Вас мисс Хилли спрашивает, - говорит она и подает мне телефонную трубку мокрой рукой.

Я сажусь за белый металлический стол. В кухне просторно и жарко.

Черно-белый линолеум местами потрескался, а перед раковиной протерся до дыр. Посреди кухни стоит новенькая серебристая посудомоечная машина, а к ней тянется шланг от крана.

- Он приезжает на следующей неделе, - говорит Хилли. - В субботу. Ты свободна?

- Ой-ой-ой, сейчас загляну в ежедневник, - отвечаю я.
В голосе Хилли нет и следа от наших разногласий в бридж-клубе. Меня переполняют подозрения вкупе с облегчением.

- Даже не верится, что это наконец произойдет, - говорит Хилли.
Она уже не один месяц пытается устроить мне свидание с кузеном мужа. И твердо намерена сделать это, хотя он слишком красив для меня, да к тому же еще и сын сенатора штата.

- Может, нам стоит... сначала познакомиться? - спрашиваю я. - В смысле, прежде чем идти на свидание?

- Не переживай. Мы с Уильямом все время будем рядом.

Я вздыхаю. Свидание уже дважды откладывалось. Мне остается лишь надеяться на то, что оно опять не состоится. И все же мне льстит то, что Хилли считает, будто такому, как он, может понравиться такая, как я.

- Кстати, не забудь заехать ко мне за бумагами, - говорит Хилли. - Я хочу, чтобы ты опубликовала мой билль в следующем информационном бюллетене, на всю страницу, рядом с фотографиями.

Я делаю паузу.
- Насчет туалетов? - хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как она завела этот разговор в бридж-клубе, я надеялась, что он уже забыт.

- Билль о домашней санитарии... Уильям-младший, слезь оттуда сейчас же, или получишь у меня! Юл Мэй, быстро сюда!.. Так вот, напечатай его на этой неделе.

Я - редактор информационного бюллетеня Лиги. Но Хилли - президент. И она пытается указывать мне, что печатать.

- Посмотрим. Не знаю, есть ли место, - я сочиняю на ходу.

Паскагула косится в мою сторону, стоя у раковины, как будто слышит слова Хилли. Я бросаю взгляд на туалет Константины, а теперь Паскагулы. Туда ведет дверь из кухни. Она приоткрыта, и я вижу крохотное помещение с унитазом, сливным бачком с цепочкой под потолком, лампочкой под пожелтевшим пластмассовым плафоном. Маленький угловой умывальник едва ли вместит стакан воды. Внутри я не была ни разу. Когда мы были детьми, мама грозилась отшлепать нас, если мы зайдем в туалет Константины. Мне не хватает Константины больше всего на свете.

- Значит, найди место, - говорит Хилли, - потому что это важно, черт возьми.

КОНСТАНТИНА ЖИЛА ПРИМЕРНО В МИЛЕ от нашего дома, в небольшом негритянском районе под названием Хотстэк - так же называлась фабрика по производству дегтя, работавшая там раньше. Дорога в Хотстэк проходила вдоль северной границы нашей фермы, и, сколько я себя помню, цветные ребята гуляли и играли на этой дороге, топали в рыжей пыли к большому шоссе номер 49, чтобы поймать там попутку.

Я и сама в детстве, бывало, проходила эту жаркую милю. Если я очень просила и прилежно учила катехизис, мама иногда отпускала меня в гости к Константине в пятницу вечером. Через двадцать минут неспешной ходьбы мы добирались до магазинчика для цветных, потом до бакалейной лавки, позади которой лежали куры, а вокруг повсюду стояли дюжины ветхих придорожных лачуг с жестяными крышами и покосившимися изгородями, - в одной из них, желтого цвета, как говорили, с черного входа продавалось виски. Было увлекательно переноситься в этот другой мир, и я остро ощущала дороговизну собственных туфелек, опрятность белого сарафанчика, отутюженного для меня Константиной. Чем ближе мы подходили к дому Константины, тем чаще она улыбалась.

- Здорово, Карл Берд, - кричала Константина продавцу кореньев, сидевшему в кресле-качалке в кузове своего пикапа. Мешки сассафраса, лакричного корня и лозы "птичий глаз" были выставлены для продажи, и, покопавшись в них с минуту, Константина начинала двигаться с трудом. Константина была не только высокой, но и полной. Она была широка в бедрах, и у нее постоянно болели колени. Подходя к дому, она совала в рот щепоть табака "Хэппи Дэйз" и стреляла плевками. Она давала мне посмотреть на черный порошок в круглой жестянке, но предупреждала: "Только маме не говори."

На дороге всегда лежали собаки - паршивые, с ввалившимися животами. Цветная девушка по прозвищу Кэт-Байт кричала с крыльца:
- Мисс Скитер! Передайте папе привет от меня! Скажите, у меня все отлично!
Мой папа и дал ей это прозвище много лет назад. Проезжал мимо и увидел, как бешеная кошка набросилась на маленькую цветную девочку. "Эта кошка чуть ее живьем не сожрала", - говорил мне потом папа. Он убил кошку, отвез девочку к доктору и оплатил двадцать один укол от бешенства.

Вскоре мы были в доме Константины. В нем было три комнаты, ни одного ковра и одна-единственная фотография в рамке - снимок белой девочки, за которой, как она сказала, она двадцать лет ходила в Порт-Гибсоне. Я была уверена, что знаю все о Константине, - что у нее есть сестра, что выросла она на ферме в Коринфе, штат Миссисипи. Родители ее умерли. Она не ела свинины, носила шестнадцатый размер одежды и десятый - обуви. Но, глядя на белозубую улыбку ребенка на фотографии, я испытывала некоторую ревность, - почему она не повесила на стену и мой снимок тоже?

Иногда поиграть со мной приходили две соседские девочки - Мэри Нелл и Мэри Роун. Они были такие черные, что я их не различала и звала обеих просто Мэри.

- Смотри, не обижай там цветных девочек, - однажды сказала мне мама, и, помню, я посмотрела на нее с удивлением и сказала:
- С чего мне их обижать?
Но мама так и не объяснила..

Примерно через час приезжал папа, выходил из машины, давал Константине доллар. Ни разу Константина не пригласила его войти. Даже тогда я понимала, что на своей территории Константина не обязана ни с кем быть учтивой. После папа разрешал мне зайти в магазин для цветных, купить леденец и чего-нибудь попить.

- Не рассказывай маме, что я немного заплатил Константине сверху.

- Хорошо, папа, - отвечала я. Это был наш с папой единственный секрет.

ВПЕРВЫЕ меня назвали уродиной, когда мне было тринадцать лет. Это сделал богатенький приятель моего брата Карлтона, который приехал пострелять из ружья в поле.

- Ты чего плачешь? - спросила меня в кухне Константина.

Захлебываясь слезами, я рассказала ей, как обозвал меня мальчик.

- И что? Это правда?

Я заморгала, перестав плакать.
- Что правда?

- Слушай меня, Юджиния, - Константина, единственная из всех, время от времени следовала маминому правилу. - Уродство - оно внутри. Уродина - значит вредный, злой человек. Ты такая?

- Не знаю... Нет, наверное.., - всхлипнула я.

Константина села рядом со мной за кухонный стол. Я услышала, как хрустнули ее распухшие суставы. Она крепко прижала большой палец к моей ладони - мы обе знали, что этот знак означает: "Слушай. Слушай меня."

- Каждое утро, до самой могилы, тебе придется делать этот выбор. - Константина придвинулась так близко, что я могла разглядеть ее черные десны. - Придется спрашивать себя: поверю ли я тому, что будут говорить обо мне сегодня всякие дураки?

Она по-прежнему прижимала палец к моей руке. Я кивнула. У меня хватило ума понять, что она имеет в виду белых. И хотя я по-прежнему чувствовала себя несчастной и осознавала, что я, вероятно, на самом деле уродина, - все-таки впервые она разговаривала со мной не просто как с белой дочкой моей матери. Всю жизнь меня учили, что такое политика, кто такие цветные, что значит быть девушкой. Но, ощущая на своей ладони палец Константины, я поняла, что могу выбирать, во что мне верить.

КОНСТАНТИНА ПРИХОДИЛА НА РАБОТУ к шести утра, а во время сбора урожая - к пяти. Так она успевала приготовить папе завтрак, прежде чем он отправлялся в поле. Почти каждый день, проснувшись, я видела ее на кухне и слышала проповедь отца Грина, звучащую из кухонного радиоприемника. Едва завидев меня, она улыбалась:
- Доброе утро, красавица!
Я садилась за кухонный стол и пересказывала ей свои сны. Она утверждала, что сны предсказывают будущее.

- Мне приснилось, что я стою на чердаке и смотрю на ферму сверху, - говорила я. - И вижу верхушки деревьев.

- Значит, быть тебе мозгоправом! Чердак - это голова.

Мама завтракала в столовой, а затем шла в гостиную вышивать или писать письма миссионерам в Африку. Из зеленого кресла ей открывался вид на весь дом. Поразительно, сколько всего она успевала заметить в ту долю секунды, когда я пробегала мимо двери. Я мчалась, чувствуя себя движушейся мишенью, большим красным "яблочком", в которое так и летели мамины дротики:

- Юджиния, не смей жевать жвачку в доме!

- Юджиния, ступай помажь этот прыщ спиртом!

- Юджиния, марш наверх и причешись! Вдруг к нам кто-нибудь придет?

Я скоро поняла, что в одних носках можно передвигаться более бесшумно, чем в туфлях. Я привыкла ходить через заднюю дверь. Я стала надевать шляпы, прикрывать лицо руками, проходя мимо. Но в первую очередь я научилась проводить больше времени на кухне.

ОДИН ЛЕТНИЙ МЕСЯЦ тянулся годами на Лонглиф. Ко мне редко приходили подруги - мы жили слишком уединенно и не имели белых соседей. В городе Хилли и Элизабет на выходных постоянно ходили друг к другу, мне же лишь раз в две недели разрешалось поехать в город или позвать гостей. Я была этим очень недовольна. Присутствие Константины я принимала как должное, но, кажется, я осознавала, как мне повезло, что у меня есть она.

Когда мне было четырнадцать лет, я начала курить. Потихоньку таскала сигареты из пачки "Мальборо", которую Карлтон держал в ящике комода. Ему было почти восемнадцать, и уже несколько лет никто не запрещал ему курить где угодно - хоть в доме, хоть в поле с папой. Папа иногда курил трубку, но сигарет не любил, а мама вообще не курила, несмотря на то, что курили почти все ее подруги. Мама сказала, что мне будет разрешено курить только с семнадцати лет.

Поэтому я выскальзывала через заднюю дверь во двор и садилась на качели, укрывшись за развесистым дубом. А вечером курила, высунувшись из окна своей комнаты. При поистине орлином зрении мама обладала нулевым обонянием. А вот Константина сразу поняла, что к чему. Она с усмешкой прищуривалась, но ничего не говорила. Если мама направлялась к задней двери в то время, когда я пряталась за деревом, Константина спешила на крыльцо и принималась колотить рукояткой метлы по железным перилам.

- Константина, что это ты затеяла? - спрашивала мама, но к этому моменту я успевала затушить сигарету и выбросить окурок в дупло.

- Да вот, просто старую метлу чищу, мисс Шарлотта.

- Что ж, будь любезна, постарайся делать это потише. Ах, Юджиния, ты что, со вчерашнего дня выросла на дюйм? Ну что мне с тобой делать? Ступай... переоденься, это платье тебе мало.

- Да, мэм, - хором отвечали мы с Константиной, а потом обменивались улыбками.

Как же было восхитительно делить с кем-то секреты! Будь у меня сестра или брат ближе ко мне по возрасту, наверное, у нас были бы такие же отношения. И дело было не только в курении или в том, как мы обводили маму вокруг пальца. Просто рядом со мной был человек, смотревший на меня с любовью, хотя родная мать вся извелась из-за того, что я была чересчур долговяза, курчава и нескладна. Человек, глаза которого говорили: для меня ты хороша такая, как есть.

И все же мы не только мило болтали. Когда мне было пятнадцать лет, новенькая в школе ткнула в меня пальцем и спросила: "А это что за цапля?" Даже Хилли прятала улыбку, уводя меня прочь, словно мы ничего не слышали.

- Какой у тебя рост, Константина? - спросила я, не в силах сдержать слезы.

Константина прищурилась.
- А у тебя?

- Пять футов одиннадцать дюймов, - всхлипнула я. - Я уже переросла тренера по баскетболу.

- Ну, а во мне пять футов тринадцать дюймов, так что хватит себя жалеть.

Константина - единственная женщина, на которую мне приходилось смотреть снизу вверх.

Еще одной заметной чертой Константины, помимо роста, были глаза. Светло-карие, медовые, поразительно контрастирующие с темной кожей. Я никогда не видела у цветных светло-карих глаз. Вообще Константина вся состояла из оттенков коричневого. Локти у нее были абсолютно черными, а в зимнее время как будто покрывались сухой белой пылью. Кожа на руках и шее была цвета черного дерева. Ладони же были желтовато-коричневые, и мне было интересно - наверное, и подошвы ног такие же, но я никогда не видела ее босой.

- Все выходные - только ты да я, - сказала она с улыбкой.

В те выходные родители с Карлтоном поехали выбирать университет. Мой брат в следующем году заканчивал школу. С утра папа поставил раскладушку на кухне, рядом с туалетом. Константина всегда спала там, когда оставалась на ночь.

- Иди-ка глянь, что я принесла, - сказала она, кивая в сторону чулана, где хранились метлы. Я открыла дверь и увидела торчащий из ее сумки пазл из пятисот деталей с изображением горы Рашмор. Мы любили коротать время за пазлами, когда она оставалась у нас ночевать.

В тот вечер мы все сидели и сидели, грызли арахис, перебирали детали головоломки, разложенные на кухонном столе. За окнами бушевала гроза, а в доме было уютно, и мы выкладывали края пазла. Лампочка на кухне то тускнела, то снова светила ярко.

- Это который? - спросила Константина, изучая коробку от пазла сквозь очки в черной оправе.

- Это Джефферсон.

- О, ну конечно! А этот?

- Это...- я наклоняюсь над картинкой. - Вроде это... Рузвельт.

- Я знаю только Линкольна. На отца моего похож.

Я замерла с деталью пазла в руке. Мне было четырнадцать лет, я училась только на "отлично", но была еще по-детски наивна. Константина отложила коробку и снова принялась перебирать детали.

- Потому что твой отец был такой же... высокий? - спросила я.

Она хихикнула.
- Потому что мой отец был белый. Ростом-то я в маму пошла.

Я отложила деталь.
- Твой... отец был белый, а мама... цветная?

- Ага, - ответила она и улыбнулась, совмещая две детали. - Смотри-ка, подходит!

У меня была масса вопросов. Кто он был? Откуда он был? Я знала, что он не был женат на матери Константины, потому что это было противозаконно. Я достала сигарету из пачки, которую принесла с собой. Мне было всего четырнадцать, но я закурила, чувствуя себя очень взрослой. В этот момент лампочка у нас над головами потускнела до грязно-коричневого цвета и тихо загудела.

- О-о, папа меня обожал. Все говорил, что я его любимица. - Она откинулась на спинку стула. - Приходил к нам домой каждую субботу, а раз подарил мне ленты для волос, десять штук, все разных цветов. Привез их из самого Парижа, они из японского шелка были. Я сидела у него на коленках с той самой минуты, когда он входил, и до тех пор, когда ему пора было уходить, а мама заводила граммофон, что он ей подарил, и мы с ним подпевали:

Какое странное бывает чувство,

Никто не может знать, когда тебе так грустно.

Я слушала, вытаращив глаза от изумления. Ее голос был как сияние в тусклом свете. Если бы у шоколада был звук, это было бы пение Константины. Если бы у ее пения был цвет, оно было бы цвета шоколада.

- Как-то раз я разревелась, кажется, из-за всего: из-за того, что мы были бедные, что приходилось мыться холодной водой, что у меня болел зуб и уж не знаю, отчего еще. А он обнял меня, прижал к себе. Я подняла голову, а он тоже плачет. Потом он сделал это самое, что я тебе делаю, когда хочу, чтоб ты слушала. Прижал палец мне к руке и... попросил прощения.

Мы сидели, глядя на детали пазла. Мама наверняка не хотела бы, чтобы я знала об этом, - что отец Константины был белый, что он просил у нее прощения за все. Мне не полагалось знать о таких вещах. Было такое чувство, будто Константина сделала мне подарок.

Я докурила сигарету, затушила ее в серебряной пепельнице. Свет снова загорелся ярко. Константина улыбнулась мне, я - ей.

- Почему ты никогда мне об этом не рассказывала? - спросила я, глядя в ее светло-карие глаза.

- Не могу же я рассказывать тебе все, Скитер.

- Но почему?
Она ведь знала все обо мне, о моей семье. Зачем мне было что-то скрывать от ней?

Она смотрела на меня, и я увидела там, в ее глазах, глубоко скрытую печаль. Помолчав, она сказала:
- Есть вещи, которые я должна держать в себе.

КОГДА МНЕ ПРИШЛО ВРЕМЯ уезжать в колледж, мама горько плакала, глядя, как мы с папой уезжаем на грузовике. Но я чувствовала себя свободной. Я вырвалась из дома, из-под гнета маминого недовольства. Мне хотелось спросить маму: "Разве ты не рада? Не рада тому, что больше не нужно волноваться за меня день изо дня?" Но мама была безутешна.

Я же была самой счастливой из всех первокурсниц. Я писала Константине каждую неделю - рассказывала об общежитии, о занятиях, о женском клубе. Письма приходилось отправлять на наш домашний адрес, потому что в Хотстэк почту не доставляли, и оставалось лишь надеяться, что мама их не прочтет. Дважды в месяц мне приходил ответ на листе пергамента, уложенном в конверт. Почерк у Константины был крупный и красивый, хотя строчки на странице убегали вниз. Она писала о каждом, даже самом мелком происшествии на Лонглиф. "Спина у меня болит, а ноги болят еще хуже", или "Миксер сорвался с подставки и летал по кухне как ошалелый, а кошка взвыла и убежала, и больше я ее не видела". Она писала, что у папы кашель, что в церкви будет выступать Роза Паркс. Часто она спрашивала, счастлива ли я, и требовала подробностей. Наши письма были как беседа длиной в год, которую мы продолжали, когда виделись лицом к лицу на Рождество или во время летних каникул.

В маминых же письмах говорилось: "Не забывай молиться и не носи каблуки, ты и так слишком высокая". К письму прилагался чек на тридцать пять долларов.

В апреле, на последнем курсе, я получила от Константины письмо, в котором было сказано: "У меня есть для тебя сюрприз, Скитер. Да такой, что мне и самой не верится. И не спрашивай меня ни о чем. Приедешь домой, сама увидишь."

Это было перед самыми экзаменами, всего за месяц до выпуска. И это было последнее письмо от Константины.

Я НЕ ПОШЛА НА ВЫПУСКНУЮ ЦЕРЕМОНИЮ в Оул Мисс. Все мои ближайшие подруги бросили учебу и вышли замуж, и я не понимала, зачем родителям ехать три часа только ради того, чтобы посмотреть, как я пройду по сцене и получу диплом, когда на самом деле мама мечтает увидеть, как я пойду к алтарю. Из "Харпер энд Роу" не было ни слуху ни духу, и вместо того чтобы лететь на самолете в Нью-Йорк, я ехала домой в Джексон в "бьюике" второкурсницы Кэй Тернер, втиснувшись на переднее сиденье вместе со своей пишущей машинкой и ее свадебным платьем. Кэй Тернер через месяц собиралась замуж за Перси Стэнхоупа. Все три часа поездки я слушала ее причитания по поводу выбора начинки для торта.

Когда я очутилась дома, мама отступила на шаг, чтобы получше меня рассмотреть.
- Что ж, кожа у тебя прекрасная, - сказала она, - но вот волосы...
Она вздохнула, покачала головой.

- А где Константина? - спросила я. - На кухне?

И тут, таким тоном, словно она сообщала мне прогноз погоды, мама сказала:
- Константина здесь больше не работает. Давай-ка распакуем твои чемоданы, а то одежда совсем изомнется.

Я повернулась к ней, моргая. Я думала, что ослышалась.
- Что ты сказала?

Мама выпрямилась, разгладила платье.
- Константины здесь нет, Скитер. Она уехала жить к родственникам в Чикаго.

- Но... как же? Она ничего мне не писала про Чикаго!
Я знала, что ее сюрприз заключался не в этом. Такую ужасную новость она сообщила бы мне немедленно.

Мама глубоко вздохнула, еще больше выпрямила спину.
- Я запретила Константине сообщать тебе о своем отъезде. Ведь у тебя были экзамены в разгаре. А вдруг ты завалила бы их, и пришлось бы остаться еще на год? Видит Бог, четырех лет колледжа более чем достаточно.

- И она... согласилась? Не писать мне о том, что уезжает?

Мама отвернулась, снова вздохнула.
- Поговорим об этом позже, Юджиния. Идем на кухню, я познакомлю тебя с новой служанкой, Паскагулой.

Но я не пошла с мамой на кухню. Я неотрывно смотрела на свои чемоданы, в ужасе думая о том, что придется распаковать их здесь. Дом казался огромным и пустым. Далеко в поле гудел комбайн.

К сентябрю я оставила всякую надежду не только получить ответ от "Харпер энд Роу", но и разыскать Константину. Никто, казалось, не знал, где и как ее найти. В конце концов я прекратила спрашивать у всех, почему уехала Константина. Она как будто испарилась. Мне пришлось признать, что Константина, моя единственная верная союзница, оставила меня один на один с этими людьми.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68530

Переводчики: Waterlily