Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 6

ГЛАВА 6

ЖАРКИМ СЕНТЯБРЬСКИМ УТРОМ я просыпаюсь в своей кровати, сую ноги в сандалии, которые брат Карлтон привез мне из Мексики. Они мужские, поскольку, очевидно, у мексиканок не бывает девятого с половиной размера ноги. Мама их терпеть не может, говорит, что им место на помойке.

Я набрасываю старую папину рубашку поверх ночной сорочки и выскальзываю за дверь. Мама на заднем крыльце следит за тем, как Паскагула и Джеймсо достают из раковин устрицы.

"Нельзя оставлять негра и негритянку наедине без присмотра, - как-то раз, давно, шепнула мне мама. - Они не виноваты, просто у них природа такая."

Я спускаюсь по ступенькам и иду к почтовому ящику, чтобы посмотреть, не пришла ли книга "Над пропастью во ржи", заказанная по почте. Я всегда заказываю запрещенные книги у подпольного торговца в Калифорнии - раз уж их запретили в штате Миссисипи, значит, они хороши. К тому времени, как я подхожу к ящику, мои сандалии и лодыжки покрыты желтой пылью.

Со всех сторон меня окружают хлопковые поля, ярко-зеленые, с тяжелыми коробочками. Урожай дальних полей в прошлом месяце пропал из-за дождя, но большая часть хлопка не пострадала. Листья растений уже чуть тронуты желтыми пятнами увядания, в воздухе стоит кисловатый запах химикатов. На Каунти-Роуд не видно ни одной машины. Я открываю почтовый ящик.

И там, под маминым "Ледиз Хоум Джорнал", лежит письмо, адресованное мисс Юджинии Филан. В углу красным шрифтом напечатано: "Издательство "Харпер энд Роу". Я открываю конверт прямо на дороге, стоя в одной ночной сорочке и папиной старой рубашке "Брукс Бразерс".

4 сентября 1962 г.

Дорогая мисс Филан,

Я лично отвечаю на ваше резюме, поскольку считаю замечательным, что юная леди с полным отсутствием опыта работы надеется получить должность редактора в таком престижном издательстве, как наше. Для этого требуется проработать по специальности не менее пяти лет. Вы знали бы об этом, если бы потрудились навести хоть какие-то справки.

Однако, поскольку я сама когда-то была амбициозной девушкой, я решила дать вам совет: обратитесь в свою местную газету и устройтесь на самую простую работу. В своем резюме вы указали, что "очень любите писать". В то время, когда вы не будете заняты перепечаткой копий или завариванием кофе для босса, смотрите по сторонам, изучайте жизнь и пишите. Не тратьте время на очевидное. Пишите о том, что вас волнует, особенно если больше это не беспокоит никого.

Искренне ваша,

Элен Штейн, старший редактор литературного отдела

Ниже синими чернилами размашисто приписано:

P.S. Если вы настроены серьезно, я готова ознакомиться с вашими лучшими идеями и высказать свое мнение. Предлагаю вам это только потому, мисс Филан, что однажды то же самое сделали для меня.

Мимо меня по Каунти-Роуд грохочет грузовик, груженый хлопком. Негр на пассажирском сиденье высовывается из окна, уставившись на меня. Я забыла, что я - белая девушка в тонкой ночной сорочке. Я только что получила письмо, а может, даже поощрение из Нью-Йорка! Я произношу имя вслух: "Элен Штейн". Я прежде не была знакома с евреями.

Я бегу к дому, стараясь не измять письмо. Мчусь вверх по лестнице, а мама кричит мне вслед, чтобы я сняла эти мерзкие мужские мексиканские туфли. Я сажусь за стол и принимаюсь записывать все, что, черт побери, волнует меня в этой жизни, особенно то, что больше никого не беспокоит. Слова Элен Штейн бегут по моим венам расплавленным серебром, и я печатаю так быстро, как только могу. Список выходит впечатляюще длинным.

Назавтра я готова отправить мое первое письмо, адресованное Элен Штейн, где перечислены идеи, которые я сочла стоящим журналистским материалом: повсеместная неграмотность в Миссисипи; растущее число дорожных аварий, происходящих по вине нетрезвых водителей; ограниченность возможностей трудоустройства для женщин.

Лишь отправив письмо, я осознаю, что , вероятно, выбрала скорее те идеи, которые произведут впечатление на нее, а не те, которые на самом деле интересны мне.

Я ДЕЛАЮ ГЛУБОКИЙ ВДОХ и открываю тяжелую стеклянную дверь. Раздается по-женственному нежный приветственный звон колокольчика. Передо мной совсем не женственного вида секретарша. Ее огромное тело едва умещается на деревянном стуле.
- Добро пожаловать в "Джексон Джорнал". Чем могу помочь?

Я договорилась о встрече еще позавчера, спустя всего час после того, как получила письмо Элен Штейн. Я попросила рассмотреть мою кандидатуру на любую вакансию в газете. Как ни странно, меня сразу же пригласили на собеседование.

- Я к мистеру Голдену.

Секретарша в своем палаткообразном платье вперевалку уходит вглубь помещения. Я пытаюсь унять дрожь в руках. Заглянув сквозь приоткрытую дверь, вижу небольшой кабинет, отделанный деревянными панелями. Там четверо мужчин в костюмах вовсю стучат по клавишам пишущих машинок и скрипят карандашами. Все они скрюченные, осунувшиеся, а у троих почти не осталось волос на голове. В комнате стоит пелена сигаретного дыма.

Снова появляется секретарша с сигаретой в руке и знаком велит мне следовать за ней.
- Проходите.
Несмотря на волнение, у меня в голове крутится правило, усвоенное еще с времен колледжа: воспитанные девушки с сигаретой не ходят. Я иду за ней сквозь дым, между столами, под пристальными взглядами мужчин, и оказываюсь еще в одном кабинете.

- Закройте дверь! - рявкает мистер Голден. как только я открываю ее и вхожу. - А то дыму напустите!

Мистер Голден встает из-за стола. Он на голову ниже меня, худощавый, моложе моих родителей. У него крупные зубы, презрительная усмешка, зализанные назад волосы недоброго человека.

- Вы что, не слышали? На той неделе объявили, что сигареты убивают.

- Я не слышала.
Надеюсь, об этом не писали на первой странице его газеты.

- Черт возьми, да я знаю столетних ниггеров, которые выглядят моложе, чем эти идиоты за дверью.
Он снова садится, но я остаюсь стоять, потому что других стульев в кабинете нет.

- Ну что ж, давайте посмотрим, что тут у вас.
Я протягиваю ему свое резюме и несколько статей, которые написала в колледже. С детства я постоянно видела "Джорнал" на столе у нас в кухне, раскрытую на прогнозе погоды или на спортивной рубрике. Но сама я редко читала эту газету.

Мистер Голден не просто просматривает мои бумаги, но и делает пометки красным карандашом.
- Три года была редактором школьной газеты, два года - редактором листка "Ребел Раузер", три года - редактором бюллетеня женского университетского клуба, двойная специализация - английский язык и журналистика, окончила колледж с отличием... Черт возьми, девушка, - бормочет он, - вы вообще развлекались хоть когда-нибудь?

Я прокашливаюсь.
- А это... важно?

Он поднимает голову.
- Вы необычайно высокая, но, по-моему, такая красотка, как вы, могла бы гулять со всей баскетбольной командой.

Я смотрю на него, не понимая - то ли он смеется надо мной, то ли делает мне комплимент.

- Думаю, вы разбираетесь в уборке.., - он снова углубляется в мои статьи, яростно черкая в них красным.

Кровь бросается мне в лицо.
- В уборке? Я пришла сюда не убирать! Я пришла, чтобы писать!

Сквозь щель под дверью сочится сигаретный дым. Кажется, что в редакции пожар. Какая же я дура, что решила, будто могу вот так заявиться сюда и стать журналисткой.

Он тяжело вздыхает и протягивает мне толстую папку с бумагами.
- Пожалуй, вы подходите. У нас тут мисс Мирна совсем свихнулась - лак для волос она пила, что ли? Прочтите заметки, пишите ответы, как она, никто и не заметит разницы.

- Я... что?
Я в растерянности беру папку. Понятия не имею, кто такая эта мисс Мирна. Задаю единственный толковый вопрос, что приходит мне в голову:
- Какая, вы сказали, будет оплата?

Он меряет меня неожиданно оценивающим взглядом - от туфель на плоской подошве до прилизанной прически. Какой-то дремлющий во мне инстинкт подсказывает, что нужно улыбнуться, провести рукой по волосам. Чувствуя себя полной дурой, я проделываю все это.

- Восемь долларов, каждый понедельник.

Я киваю, пытаясь сообразить, как бы узнать, в чем заключается работа, не выдавая себя.

Он наклоняется вперед.
- Вы ведь знаете, кто такая мисс Мирна, да?

- Конечно! Мы, девушки, все время ее читаем, - говорю я, и снова мы смотрим друг на друга, так долго, что телефон где-то вдалеке успевает прозвенеть три раза.

- Так в чем же дело? Восьми вам мало? Иисусе, дамочка, ступайте чистить мужу унитаз бесплатно.

Я кусаю губу. Но прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, он поднимает глаза к небу.

- Так и быть, десять. Сдавать материал будете по четвергам. И если мне не понравится ваш стиль, не напечатаю и платить не стану.

Я беру папку, рассыпаюсь в благодарностях - наверное, усерднее, чем следовало бы. Не обращая больше на меня внимания, он берет телефонную трубку и принимается куда-то звонить прежде, чем я выхожу за дверь. Добравшись до машины, я плюхаюсь в мягкое кожаное сиденье "кадиллака". Сижу, улыбаюсь, листаю папку.

У меня есть работа!

ВОЗВРАЩАЯСЬ ДОМОЙ, Я ДЕРЖУ СПИНУ ПРЯМО, как в двенадцать лет, до того, как я стала расти как на дрожжах. Меня распирает от гордости. Хотя каждая клеточка мозга приказывает мне не делать этого, я почему-то не могу устоять перед соблазном все рассказать маме. Я спешу в гостиную и хвастаюсь ей, что теперь буду вести еженедельную колонку мисс Мирны, посвященную полезным советам по домашнему хозяйству.

- Какая ирония! - мама испускает вздох, означающий, что жизнь в таких условиях невыносима.
Паскагула подливает ей чаю со льдом.

- Нужно же с чего-то начинать, - говорю я.

- Начинать что? Давать советы о том, как содержать в порядке дом, когда... - Она снова вздыхает, медленно и протяжно, как проколотая шина.

Я отворачиваюсь и думаю, что все в городе, наверное, будут такого же мнения. Радость начинает улетучиваться.

- Юджиния, ты не умеешь даже чистить серебро, как же ты станешь советовать людям, как содержать дом в чистоте?

Я прижимаю папку к груди. Она права, я не смогу отвечать на все эти вопросы. И все же я думала, что она хотя бы будет гордиться мной.

- И ты никогда не сможешь ни с кем познакомиться, сидя за пишущей пашинкой. Юджиния, одумайся!

Гнев закипает во мне. Я снова распрямляю спину.
- Думаешь, я хочу жить здесь? С тобой?
Я смеюсь - надеюсь, обидно.

Я вижу мгонвенный укол боли в ее глазах. Она сжимает губы. Но у меня нет желания брать свои слова обратно, потому что наконец, наконец-то, она прислушивается к тому, что я говорю.

Я стою на месте, отказываясь уходить. Хочу услышать, что она скажет на это. Хочу услышать, как она попросит прощения.

- Я должна... кое о чем тебя спросить, Юджиния, - она крутит в руках носовой платок, морщится. - Я тут на днях прочитала о том, что некоторые... некоторые девушки становятся неуравновешенными, и у них появляются такие... в общем, противоестественные фантазии.

Понятия не имею, к чему она клонит. Поднимаю голову и смотрю на потолочный вентилятор. Он крутится слишком быстро. Бряк-бряк-бряк...

- Ты... тебя вообще... привлекают мужчины? У тебя не бывает противоестественных мыслей о... - она зажмуривается. - О девушках или.. или о женщинах?

Я смотрю на нее, мечтая о том, чтобы потолочный вентилятор сорвался и рухнул нам на головы.

- Потому что в статье говорилось, что от этого есть лекарство, специальный травяной чай...

- Мама, - отчеканиваю я, - я хочу быть с девушками не больше, чем ты хочешь быть с... Джеймсо.
Я направляюсь к двери. Но на полпути оглядываюсь.
- Или, может, ты этого хочешь?

Мама выпрямляется и ахает. Я решительно топаю наверх.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ я складываю письма к мисс Мирне в аккуратную стопку. В кошельке у меня тридцать пять долларов, ежемесячное содержание, которое мама до сих пор выдает мне. Я спускаюсь, надев на лицо веселую рождественскую улыбку. Поскольку я живу с родителями, всякий раз, как я хочу поехать в город, мне приходится спрашивать у мамы разрешения взять машину. А значит, она будет спрашивать, куда я собралась. А значит, мне придется ее постоянно обманывать, что само по себе приятно, но в то же время несколько унизительно.

- Я съезжу в церковь, узнаю, не нужна ли помощь в воскресной школе.

- Прекрасно, милая. Не спеши, езди, сколько нужно.

Я решила вчера вечером, что мне необходима помощь профессионала, чтобы вести колонку. Сначала я подумывала обратиться к Паскагуле, но я ее совсем не знаю. К тому же мне было невыносимо представлять, как мама будет совать повсюду свой нос, критиковать меня. Служанка Хилли, Юл Мэй, очень застенчива, и сомневаюсь, что она захочет мне помогать. Единственная другая служанка, которую я вижу достаточно часто, - это Эйбилин, которая работает у Элизабет. Эйбилин чем-то напоминает мне Константину. К тому же она немолода и, кажется, очень опытна.

По пути к Элизабет я заезжаю в магазин "Бен Франклин" и покупаю планшет с зажимом, коробку простых карандашей и тетрадь в синей обложке. Моя первая заметка должна быть на столе мистера Голдена завтра, к двум часам дня.

- Скитер, проходи! - Элизабет сама открывает мне дверь, и меня охватывает страх - вдруг Эйбилин сегодня не работает?
Она в голубом халате, в волосах гигантские бигуди, из-за которых ее голова выглядит огромной, а тело еще более хрупким, чем на самом деле. Элизабет обычно ходит в бигуди целый день, все хочет придать объем своим тонким волосам.

- Извини, что я в таком виде. Мэй Мобли полночи не давала мне спать, а теперь и Эйбилин куда-то запропастилась.

Я вхожу в тесную прихожую. Потолок в доме низкий, комнаты маленькие. Все выглядит подержанным - выцветшие голубые шторы с цветами, потертое покрывало на диване. Говорят, бухгалтеский бизнес Рэйли не очень-то успешен. Может, в Нью-Йорке или где-то еще это плюс, но в Джексоне, штат Миссисипи, люди не горят желанием вести дела с грубым, беспардонным хамом.

У дома стоит машина Хилли, но самой ее нигде не видно. Элизабет садится за швейную машинку, стоящую на обеденном столе.
- Я почти закончила, - говорит она. - Остался последний шов...
Элизабет встает, прикладывает к себе зеленое воскресное платье с круглым белым воротничком.
- Скажи мне правду, - шепчет она, а глаза умоляют говорить все что угодно, кроме правды. - Оно выглядит самодельным?

Подол у платья с одной стороны длиннее, чем с другой. Оно все измято, а один манжет уже надорван.
- На сто процентов магазинное. Как будто только что из "Мэзон Бланш", - говорю я.
Этот магазин - мечта Элизабет. Целых пять этажей дорогущей одежды на Канал-Стрит в Новом Орлеане, одежды, какой в Джексоне не найти. Элизабет благодарно улыбается.

- А Мэй Мобли что, спит? - спрашиваю я.

- Уснула наконец, - Элизабет, морщась, сражается с упрямой прядью волос, выбившейся из бигуди. Иногда ее голос начинает звучать очень жестко, когда она говорит о своей дочурке.

Дверь в гостевую уборную открывается, и выходит Хилли со словами:
- ...намного лучше. Теперь для каждого есть свой.

Элизабет с озабоченным видом возится с иглой от швейной машины.

- Передай Рэйли, что я сказала "не за что", - добавляет Хилли, и тут до меня наконец доходит, о чем речь. Значит, у Эйбилин теперь отдельный туалет в гараже.

Хилли улыбается мне, и я чувствую, что она сейчас заведет разговор о своем билле.
- Как мама? - спрашиваю я, хотя знаю, что она терпеть не может эту тему. - Уже устроилась на новом месте?

- Наверное.
Хилли одергивает свой красный джемпер, пытаясь спрятать складку жира на талии. На ней брюки в красно-зеленую клетку, в которых ее зад кажется вдвое больше и круглее, чем на самом деле.
- Разумеется, она совершенно не ценит того, что я для нее делаю. Мне пришлось уволить эту ее служанку, что пыталась стянуть чертово серебро прямо у меня из-под носа, - Хилли прищуривается. - Вы случайно не слышали, работает ли где-нибудь эта Минни Джексон?

Мы отрицательно качаем головами.

- Вряд ли она сможет найти место в этом городе, - говорит Элизабет.

Хилли кивает, обдумывая это. Я делаю глубокий вдох, мне не терпится сообщить свою новость.

- А я устроилась на работу в "Джексон Джорнал", - говорю я.

В комнате воцаряется тишина. И вдруг Элизабет взвизгивает. Хилли улыбается мне с такой гордостью, что я краснею и пожимаю плечами - мол, ничего особенного.

- Они были бы идиотами, если бы не взяли тебя, Скитер Филан, - говорит Хилли, поднимая свой стакан с ледяным чаем в знак поздравления.

- Так.. э-э-э... вы вообще читали колонку мисс Мирны? - спрашиваю я.

- Я - нет, - говорит Хилли, - но готова поспорить, что неимущие белые девушки из Южного Джексона читают ее, как Священное писание.

Элизабет кивает:
- Да, бедные девушки, у которых нет прислуги, наверняка читают.

- Ты не будешь против, если я обращусь к Эйбилин? - спрашиваю я. - Чтобы она помогла мне ответить на эти письма?

Элизабет на секунду замирает.
- К Эйбилин? К моей Эйбилин?

- Я ведь и понятия не имею, как ответить на эти вопросы.

- Ну что ж... если это не будет отвлекать ее от работы...

Я умолкаю, удивленная таким отношением. Но напоминаю себе, что Элизабет, в конце концов, платит ей жалованье.

- И не сегодня, ведь Мэй Мобли вот-вот проснется, и мне придется самой с ней возиться.

- Ладно. Может... может, я тогда приду завтра с утра?
Я считаю часы, загибая пальцы. Если я закончу разговор с Эйбилин часам к одиннадцати, то успею поехать домой, быстро все напечатать и привезти материал в город к двум.

Элизабет хмурится, разглядывая катушку зеленых ниток.
- Только недолго. Завтра она чистит серебро.

- Я не отниму у нее много времени, обещаю, - говорю я.

Элизабет становится совсем как моя мать.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО РОВНО В ДЕСЯТЬ Элизабет открывает дверь, кивает мне, как учительница.
- Что ж, заходи. Только недолго. Мэй Мобли может проснуться в любую минуту.

Я иду на кухню с тетрадью и бумагами под мышкой. Эйбилин улыбается мне, сверкая золотым зубом. Она немного полновата в талии, но это приятная пухлость. И она намного ниже меня, как, впрочем, и большинство людей. Кожа у нее темно-коричневая, блестящая, униформа белая, накрахмаленная. Брови седые, хотя волосы черные.

- Здрасьте, мисс Скитер. Мисс Лифолт все шьет?

- Да.
Даже спустя несколько месяцев, проведенных дома, мне странно слышать, как Элизабет называют "мисс Лифолт", а не "мисс Элизабет" или девичьей фамилией - "мисс Фредерикс".

- Можно? - я указываю на холодильник.
Но прежде чем я успеваю подойти, Эйбилин сама открывает его.

- Что вам подать? "Ко-Колу"?

Я киваю, и она подцепляет крышку бутылки открывашкой, прикрепленной к столу, наполняет стакан.

- Эйбилин... - я делаю глубокий вдох. - Я хочу попросить у тебя помощи в одном деле.
Я рассказываю ей о рубрике и радуюсь, что она кивает, показывая, что знает, кто такая мисс Мирна.

- Вот я и хотела прочитать тебе некоторые из этих писем, а ты могла бы... помочь мне ответить на вопросы. Может, через какое-то время я наловчусь и... - я умолкаю.
Я никогда в жизни не смогу сама отвечать на вопросы о домашнем хозяйстве. Честно говоря, у меня нет намерения обучаться навыкам уборки.
- Да, нечестно будет брать твои ответы и выдавать их за мои. То есть за ответы мисс Мирны, - вздыхаю я.

Эйбилин качает головой.
- Это ничего. Просто я не уверена, что мисс Лифолт на такое согласится.

- Она не против.

- В мое рабочее время?

Я киваю, вспоминая чопорность в голосе Элизабет.

- Тогда ладно, - Эйбилин пожимает плечами и смотрит на настенные часы. - Мне, верно, придется прерваться, когда Мэй Мобли встанет.

- Может, присядем? - я киваю в сторону кухонного стола.

Эйбилин косится на дверь
- Вы садитесь, а я уж постою.

За вчерашний вечер я перечитала все заметки мисс Мирны за последние пять лет, но не успела разобрать письма, требующие ответа. Я достаю планшет, беру карандаш.
- Вот письмо из Рэнкин-Каунти.

- "Дорогая мисс Мирна! - читаю я. - Как мне отстирать грязь с воротничков моего жирного неряхи-мужа, если он настоящая свинья и... и потеет тоже как свинья..."

Чудесно. Рубрика о домашнем хозяйстве и личной жизни. Две темы, о которых я не имею ни малейшего понятия.

- Так от чего она хочет избавиться? - спрашивает Эйбилин. - От грязи или от мужа?

Я не свожу глаз с письма. Я не смогу научить ее ни первому, ни второму.

- Пусть замочит рубашку с уксусом и отбеливателем. А потом повесит на солнышке.

Я торопливо записываю.
- На солнце? Надолго?

- На часок. Пока не высохнет.

Я вытаскиваю следующее письмо, на которое она отвечает так же быстро. Покончив с пятью или шестью, я вздыхаю с облегчением.

- Спасибо тебе, Эйбилин. Ты даже не представляешь, как ты мне помогла.

- Мне это нетрудно. Лишь бы мисс Лифолт была не против.

Я собираю свои бумаги, допиваю колу, позволяя себе расслабиться на пять секунд, прежде чем ехать писать заметку. Эйбилин перебирает зеленый папоротник. В кухне тихо, только негромко играет радио - снова проповедник Грин.

- Откуда ты знала Константину?

- Мы... вместе ходили в церковь, - Эйбилин переступает с ноги на ногу.

Я чувствую уже знакомый укол обиды.
- Она даже адреса не оставила. Я просто... просто не могу поверить, что она вот так уволилась.

Эйбилин не поднимает глаз. Кажется, она очень внимательно изучает папоротник.
- Нет, на самом деле ее попросили.

- Да нет же, мама сказала, что она сама ушла. Еще в апреле. Уехала к родственникам в Чикаго.

Эйбилин берет в руки папоротник, начинает мыть длинный стебель, закрученный зеленый кончик.
- Нет, мэм, - говорит она после паузы.

Лишь спустя несколько секунд до меня доходит смысл ее слов.

- Эйбилин, - говорю я, стараясь поймать ее взгляд, - ты в самом деле считаешь, что Константину уволили?

Но лицо Эйбилин уже ничего не выражает.
- Я, верно, запамятовала, - говорит она, явно сожалея о том, что разоткровенничалась с белой.

Мы слышим голосок Мэй Мобли, и Эйбилин, извинившись, уходит. Проходит несколько секунд, прежде чем я встаю и отправляюсь домой.

КОГДА Я ВХОЖУ В ДОМ десять минут спустя, мама читает за обеденным столом.

- Мама, - говорю я, прижимая тетрадь к груди, - ты что, уволила Константину?

- Э-э-э... что? - спрашивает мама.
Но я знаю, что она все слышала, потому что она опускает на стол информационный бюллетень "ДАР". Не так-то просто оторвать ее от этого увлекательного чтива.

- Юджиния, я уже говорила тебе, у нее заболела сестра, поэтому она уехала в Чикаго к родственникам, - говорит она. - А что? Кто тебе сказал, что это не так?

Я в жизни не признаюсь ей, что это была Эйбилин.
- Услышала сегодня. В городе.

- Кому понадобилось обсуждать это? - мама сужает глаза за стеклами очков для чтения. - Наверняка это были другие негритянки.

- Что ты с ней сделала, мама?

Мама облизывает губы, окидывает меня долгим взглядом поверх бифокальных очков.
- Тебе не понять, Юджиния. Не понять, пока у тебя нет собственной прислуги.

- Ты... уволила ее? За что?

- Не имеет значения. С этим покончено, и я не собираюсь больше уделять этому ни минуты.

- Мама, она вырастила меня. Сейчас же расскажи мне, что случилось!
Мне отвратительны визгливые нотки в собственном голосе, мои по-детски капризные требования.

Мама приподнимает брови, слыша мой тон, снимает очки.
- Она была цветная, отсюда все проблемы. Это все, что я могу тебе сказать. - Она снова надевает очки и углубляется в листок "ДАР".

Меня трясет от негодования. Я шагаю наверх. Сажусь за пишущую машинку, потрясенная тем, что моя мать смогла оттолкнуть ту, что сделала для нее самое главное в жизни - воспитала ее детей, научила меня добру и самоуважению. Я смотрю на свою комнату - розовые обои, занавески на петельках, пожелтевшие фотографии, такие знакомые, что вызывают почти отвращение. Константина проработала в нашей семье двадцать девять лет.

ВСЮ СЛЕДУЮЩУЮ НЕДЕЛЮ папа встает до рассвета. Меня будят моторы грузовиков, голоса сборщиков хлопка, требовательные оклики. Поля покрыты коричневыми, ломкими, мертвыми стеблями, машины движутся прямо по ним, чтобы дораться до дальних растений. Сбор хлопка в самом разгаре.

Во время сбора урожая папа даже не ходит в церковь, но в воскресенье вечером мне удается перехватить его в полутемном коридоре, между ужином и сном.
- Папа, - спрашиваю я, - ты не расскажешь мне, что случилось с Константиной?

Он смертельно устал, вздыхает, прежде чем ответить.

- Как мама могла уволить ее, папа?

- Что? Детка, Константина ушла сама. Ты ведь знаешь, что мама никогда не уволила бы ее. - Кажется, я расстроила его своим вопросом.

- Ты знаешь, куда она уехала? У тебя есть ее адрес?

Он отрицательно качает головой.
- Спроси у мамы, она знает. - Он гладит меня по плечу. - Жизнь у людей меняется, Скитер. Но я хотел бы, чтобы она осталась здесь, с нами.

Он бредет по коридору к спальне. Он слишком честный человек, чтобы что-то скрывать, и я понимаю, что он знает об этом не больше, чем я.

И на этой неделе, и потом каждую неделю, иногда по два раза, я заезжаю к Элизабет, чтобы поговорить с Эйбилин. С каждым разом Элизабет ведет себя все более настороженно. Чем дольше я нахожусь на кухне, тем больше заданий придумывает Элизабет, пока я не уйду: нужно отполировать дверные ручки, нужно вытереть пыль с холодильника, Мэй Мобли пора подстричь ногти. Эйбилин неизменно любезна, но она нервничает, не отходит от кухонной раковины и не отрывается от работы. Вскоре у меня уже имеется достаточно материала на несколько выпусков рубрики вперед, и мистер Голден, кажется, доволен. Две первые заметки я написала всего за двадцать минут.

И каждую неделю я спрашиваю Эйбилин о Константине. Не может ли она достать мне ее адрес? Не может ли она рассказать, из-за чего ее уволили? Много ли было шуму, ведь я и представить не могу, что Константина просто ответила "да, мэм" и вышла через заднюю дверь. Бывало, мама отругает ее за потускневшую ложку, и Константина неделю подает ей подгоревшие тосты. Могу себе представить, как прошло увольнение.

А впрочем, говорить не о чем, поскольку Эйбилин всякий раз лишь пожимала плечами и говорила, что ничего не знает.

Как-то раз, расспросив Эйбилин, как отчистить ванну от въевшихся пятен (ни разу в жизни не прикоснувшись к щетке), я возвращаюсь домой. Прохожу мимо гостиной. Телевизор включен, и я мельком гляжу на экран. Паскагула стоит в пяти дюймах от телевизора. Я слышу слова "Оул Мисс" и вижу на экране нечеткое изображение толпы белых мужчин в черных костюмах, с потными лысинами. Подойдя ближе, я вижу негра примерно моих лет, стоящего среди белых, а позади него - людей в военной форме. Камера отдаляется, и вот передо мной знакомое здание администрации колледжа. Губернатор Росс Барнетт стоит, скрестив руки на груди, глядя в глаза высокому негру. Рядом с губернатором - наш сенатор Уитворт, с чьим сыном Хилли все хочет устроить мне свидание вслепую.

Мой взгляд прикован к телевизору. И все же новость о том, что в Оул Мисс могут принять цветного, меня не радует и не огорчает, а всего лишь удивляет. А вот Паскагула дышит так громко, что слышно даже мне. Она стоит не шелохнувшись, не зная, что я у нее за спиной. Роджер Стикер, наш местный репортер, нервно улыбаясь, тараторит:
- Президент Кеннеди приказал губернатору пропустить Джеймса Мередита, повторяю, президент Соединенных...

- Юджиния, Паскагула! Выключите телевизор сию же минуту!

Паскагула резко оборачивается, видит меня и маму. Она выбегает из комнаты, глядя в пол.

- Юджиния, я этого не потерплю, - шепчет мама. - Нечего им потворствовать.

- Потворстовать? Это же новость на всю страну, мама!

Мама фыркает.
- Вам не следует смотреть это вместе, - она переключает каналы и останавливается на дневном повторном показе "Лоуренс Уэлк".

- Взгляни-ка, разве это не приятнее?

В ЖАРКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ в конце сентября, когда весь хлопок уже убран и поля пусты, папа вносит в дом новенький цветной телевизор. Черно-белый он переносит на кухню. Гордо улыбаясь, включает новый телевизор в гостиной. Идет футбольный матч Оул Мисс - Университет Штата Луизиана, весь остаток дня по дому разносится рев.

Мама, конечно же, не сводит глаз с цветного экрана, охая и ахая над яркими красными и синими формами команд. Они с папой заядлые болельщики. Несмотря на палящий зной, на ней красные шерстяные штаны, на кресло наброшено папино старое одеяло с университетской символикой. Никто не вспоминает о Джеймсе Мередите, цветном студенте, которого все-таки приняли.

Я сажусь в "кадиллак" и еду в город. Мама находит необъяснимым, что я не хочу смотреть, как представители моей альма матер гоняют мяч. Но Элизабет с семьей смотрят игру в гостях у Хилли, так что Эйбилин работает в доме одна. Надеюсь, Эйбилин будет проще, если Элизабет не будет поблизости. По правде говоря, я надеюсь, что она расскажет мне что-нибудь - что угодно - о Константине.

Эйбилин впускает меня в дом, и я иду за ней на кухню. В пустом доме она, кажется, совсем чуть-чуть расслабилась. Не сводит глаз с кухонного стола, как будто сегодня хочет сесть. Но когда я предлагаю ей это, она отвечает:
- Нет, спасибо. А вы садитесь.
Она берет из кастрюли помидор и начинает чистить.

Поэтому я, облокотившись на стол, выкладываю ей очередную задачку: как сделать так, чтобы собаки не залезали в мусорные бачки на улице. Потому что муж-лентяй не вынес их вовремя. Потому что только и знает, что хлестать пиво.

- Надо просто плеснуть в мусор шатырного спирту. Тогда собаки к бачкам и близко не подойдут.
Я записываю, исправляя спирт на "нашатырный", и беру следующее письмо. Подняв голову, я вижу, что Эйбилин смотрит на меня с полуулыбкой.

- Не сочтите за грубость, мисс Скитер, но... как-то странно, что вы теперь новая мисс Мирна, а сами в хозяйстве ничего не смыслите, да?

Она сказала это совсем не так, как мама месяц назад. Неожиданно для себя, рассмеявшись, я рассказываю ей то, о чем никому не говорила, - как звонила и отправила резюме в "Харпер энд Роу". О том, что хочу стать писателем. О совете, который дала мне Элен Штейн. Приятно с кем-то поделиться.

Эйбилин кивает, срезая кожицу с очередного спелого красного помидора.
- Мой сын Трилор тоже любил писать.

- Я не знала, что у тебя есть сын.

- Он умер. Уже два года как.

- О, мне очень жаль, - говорю я, и с минуту в кухне слышен лишь голос проповедника Грина да тихое постукивание помидорных очистков по раковине.

- По ангийскому у него одни отличные оценки были. Потом, когда подрос, машинку купил пишущую, начал сочинять, - присборенные плечи ее униформы опускаются. - Сказал, книгу напишет.

- О чем? - спрашиваю я. - Если не хочешь, можешь не говорить...

Эйбилин молчит несколько минут. Все чистит помидоры.
- Он прочитал одну книжку, называется "Человек-невидимка". И сказал, что хочет написать о том, каково цветному жить в Миссисипи и работать на белых.

Я отвожу взгляд, зная, что на этом месте моя мать прекратила бы беседу. На этом месте она бы улыбнулась и сменила тему, заведя разговор о ценах на средство для чистки серебра или на белый рис.

- Я потом тоже прочитала "Человека-невидимку", - говорит Эйбилин. - Ничего, интересно.

Я киваю, хоть и не читала этой книги. Никогда бы не подумала, что Эйбилин любит читать.

- Он почти пятьдесят страниц написал, - говорит она. - Я их отдала его девушке, Фрэнсис.

Эйбилин перестает чистить помидор. Я вижу, как двигается ее горло, когда она сглатывает.
- Пожалуйста, не говорите никому, - тихим голосом просит она, - что он хотел написать про своего белого босса.
Она кусает губу, и я осознаю, что она до сих пор боится за него. Он умер, но инстинкт страха за сына никуда не делся.

- Я рада, что ты рассказала мне об этом, Эйбилин. Я считаю, это было... смело.

Мгновение Эйбилин смотрит мне прямо в глаза. Потом берет очередной помидор и подносит к нему нож. Я смотрю, жду, когда брызнет красный сок. Но Эйбилин останавливается на полпути, косится на дверь.

- По-моему, это нечестно, что вы не знаете про Константину. Просто я... простите, я не могу с вами об этом говорить.

Я молчу, не зная, что побудило ее сказать это, боясь все испортить.

- Скажу одно: все случилось из-за ее дочки. Из-за того, что она пришла к вашей матушке.

- Из-за дочки? Константина не говорила, что у нее есть дочка.
Я знала Константину двадцать три года. С чего ей было скрывать это от меня?

- Ей пришлось нелегко. Малышка родилась совсем... светлая.

Я замираю, вспомнив, о чем Константина рассказала мне мого лет назад.
- Светлая? В смысле... белая?

Эйбилин кивает, не отрываясь от своего дела.
- Пришлось отправить ее в интернат, куда-то на север.

- Отец Константины был белый, - говорю я. - О... Эйбилин... ты же не думаешь...
Мне в голову приходит ужасная мысль. Я слишком потрясена, чтобы закончить фразу.

Эйбилин качает головой.
- Нет, нет, мэм. Не... это. Муж Константины, Коннор, был цветной. Но в жилах Константины текла кровь отца, вот малышка и вышла светлокожей. Такое... бывает.

Мне делается стыдно оттого, что я подумала о самом худшем. И все же я не понимаю.
- Но почему Константина мне ничего не говорила? - спрашиваю я, почти не ожидая ответа. - И зачем отослала дочку?

Эйбилин кивает, показывая, что она все понимает. Но я по-прежнему не понимаю.
- Ей было ужасно плохо. Константина тысячу раз говорила, что мечтает о том дне, когда вернет ее.

- И ты говоришь, что дочь Константины как-то связана с ее увольнением? Что произошло?

Но тут лицо Эйбилин становится безучастным. Словно закрылся занавес. Она кивает на письма к мисс Мирне, давая мне понять, что больше ничего не скажет. Во всяком случае, пока.

В ЭТОТ ДЕНЬ я заезжаю на футбольную вечеринку Хилли. Улица забита универсалами и длинными "бьюиками". Я заставляю себя войти, зная, что буду там единственной незамужней девушкой. В гостиной полно семейных пар - они сидят на диванах, в креслах, на подлокотниках кресел. Жены сидят прямо, скрестив ноги, а мужья - наклонившись вперед. Все взгляды направлены на телевизор в деревянном корпусе. Я стою поодаль, обмениваюсь кое с кем улыбками, приветственными кивками. В комнате тихо, слышен лишь голос комментатора.

- Гооооол! - раздается всеобщий рев, руки взлетают кверху, женщины вскакивают и апплодируют.
Я грызу заусенец.

- Так держать, "Ребелз"! Покажите этим "Тайгерз"!

- Вперед, "Ребелз"! - кричит Мэри Фрэнсис Трули, подпрыгивая на месте в своем спортивном костюмчике.
Я рассматриваю свой ноготь. Полуоторванный заусенец покраснел и щиплет. В комнате стоит густой запах бурбона, красной шерсти и обручальных колец с бриллиантами. Я задаю себе вопрос - на самом ли деле этим девушкам нравится футбол, или они ведут себя так, чтобы произвести впечатление на мужей? За те четыре месяца, что я состою в Лиге, ни одна девушка ни разу не спросила меня: "А ты болеешь за "Ребелз"?

Обменявшись ничего не значащими фразами с некоторыми из пар, я добираюсь до кухни. Высокая, стройная служанка Хилли по имени Юл Мэй заворачивает в тесто миниатюрные сосиски. Еще одна цветная девушка, помоложе, моет посуду. Хилли разговаривает с Диной Доран, машет мне.

- ... в жизни не ела таких вкусных птифуров! Дина, ты, должно быть, самая талантливая кулинарка в Лиге! - Хилли запихивает в рот остатки пирожного, кивая и мыча от удовольствия.

- Спасибо, Хилли, их нелегко готовить, но дело того стоит! - Дина вся сияет и, кажется, вот-вот расплачется от восторга.

- Значит, ты согласна? Я так рада! Комитету по продаже выпечки нужны такие, как ты!

- И сколько нужно?

- Пятьсот штук, к завтрашнему дню.

Улыбка Дины застывает.
- Ладно... Наверное, придется работать всю ночь...

- Скитер, ты все-таки пришла! - говорит Хилли, и Дина бредет прочь.

- Я ненадолго, - говорю я, должно быть, слишком поспешно.

- Я все разузнала, - Хилли самодовольно ухмыляется. - На этот раз он точно приедет. Через три недели.

Я смотрю, как длинные пальцы Юл Мэй счищают тесто с ножа, и вздыхаю. Я сразу поняла, о ком речь.
- Даже не знаю, Хилли. Ты столько раз пыталась... Может, это знак?
В прошлом месяце, когда он отменил свидание всего за день, я уже ждала его с некоторым нетерпением. И мне совсем не хочется снова испытать разочарование.

- Что-о-о? Не смей так говорить!

- Хилли, - я стискиваю зубы, потому что пора уже сказать ей это, - ты ведь знаешь, что я ему не понравлюсь.

- Посмотри на меня, - приказывает она.
И я послушно делаю это. С Хилли по-другому нельзя.

- Хилли, ты не можешь меня заставить...

- Твое время пришло, Скитер, - она хватает меня за руку, сжимает ее почти так же сильно, как Константина. - Твой черед настал. И я, черт возьми, не позволю тебе упустить свой шанс только потому, что мать вбила тебе в голову, будто ты недостаточно хороша для такого, как он.

Меня жалят ее горькие, правдивые слова. И все же я благодарна подруге за такое упорство. Мы с Хилли всегда были бескомпромиссно честны друг с другом, даже в мелочах. С другими Хилли может врать направо и налево, но у нас с ней есть безмолвное соглашение - эта суровая честность, должно быть, единственное, что позволило нам остаться подругами.

В кухню входит Элизабет с пустым блюдом в руках. Она улыбается, останавливается, и мы все трое смотрим друг на друга.

- Что такое? - спрашивает Элизабет. - Она явно решила, что мы говорили о ней.

- Значит, через три недели? - обращается ко мне Хилли. - Ты придешь?

- Конечно, придешь! Обязательно придешь! - подхватывает Элизабет.

Я смотрю на их улыбающиеся лица, полные надежды. Это не мамины отчаянные попытки пристроить меня, а чистая надежда, без обид и обязательств. Ужасно, что мои подруги говорили об этом, обсуждали мою судьбу у меня за спиной. Ужасно и прекрасно.

Я ОТПРАВЛЯЮСЬ ДОМОЙ еще до окончания матча. Смотрю в открытое окно "кадиллака" на пустые, словно выгоревшие поля. Папа закончил сбор урожая несколько недель назад, но вдоль дороги, как снег, до сих пор виден хлопок, застрявший в траве. Клочки хлопка летают в воздухе.

Я заглядываю в почтовый ящик, не выходя из машины. Внутри - "Альманах фермера" и одно письмо. Из "Харпер энд Роу". Я сворачиваю на подъездную дорожку, останавливаю автомобиль. Письмо написано от руки на квадратном листке из блокнота.

"Мисс Филан!

Вы, несомненно, вправе оттачивать свои писательские навыки на таких плоских и малоэмоциональных предметах, как нетрезвые водители и безграмотность. Однако я надеялась, что вы выберете темы поубойнее. Продолжайте искать. Пишите мне лишь в том случае, если найдете что-то оригинальное."

Я проскальзываю мимо мамы, сидящей в столовой, мимо невидимки Паскагулы, вытирающей пыль с картин в коридоре, поднимаюсь по своей ужасной крутой лестнице. Лицо горит. Я едва сдерживаю слезы, с трудом беру себя в руки. Хуже всего то, что у меня нет других идей.

Я погружаюсь в работу над следующей заметкой по домашнему хозяйству, затем над информационным листком Лиги. Вот уже две недели подряд я откладываю в сторону билль Хилли о туалетах. Спустя час я обнаруживаю. что бесцельно таращусь в окно. На подоконнике лежит книга. Я подхожу и беру ее в руки, опасаясь, что на солнце выцветет обложка с черно-белой фотографией скромной, бедной семьи. Книга тяжелая, горячая от солнца. Я думаю о том, смогу ли я когда-нибудь написать хоть что-то стоящее. Я поворачиваюсь, услышав, как Паскагула стучит в дверь. И тут мне в голову приходит одна идея.

Нет. Нельзя. Это будет... за гранью.

Но идея не идет у меня из головы.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68531

Переводчики: Waterlily