Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Мисс Скитер. Глава 11

МИСС СКИТЕР
ГЛАВА 11

ФАКТИЧЕСКИ В СТРАНЕ еще зима, но в доме моей матери уже скрежет зубовный и ломание рук. Первые признаки весны наступили слишком рано. Папу уже захватила посевная лихорадка. Ему пришлось нанять еще десять рабочих, чтобы вспахать поля и посадить в землю семена хлопка. Мама изучает "Альманах фермера", но едва ли ее интересуют посевы. Она сообщает мне дурную весть, приложив руку ко лбу.

- Говорят, год будет самый влажный за последнее время, - вздыхает она.
От "Выпрямителя" после первых нескольких раз особого толка не стало.
- Я куплю в "Бимонз" еще лака для волос, нового, с экстра-сильной фиксацией.

Она отрывается от "Альманаха", глядит на меня, прищурившись.
- Зачем ты так оделась?

На мне самое темное платье, темные чулки. Черный шарф на голове, вероятно, делает меня похожей скорее на Питера О'Тула в "Лоуренсе Аравийском", чем на Марлен Дитрих. На плече висит уродливая красная сумка.

- У меня сегодня кое-какие дела. А потом я встречаюсь... с девочками. В церкви.

- В субботу вечером?

- Мама, Богу все равно, какой сегодня день недели, - отвечаю я и направляюсь к машине, прежде чем она успевает спросить меня о чем-нибудь еще.
Сегодня я еду к Эйбилин, чтобы записать первое интервью.

Сердце колотится, я быстро еду по асфальтовым городским дорогам по направлению к цветным районам. Я никогда даже не сидела за одним столом с негритянкой, которая бы не получала за это жалованье. Интервью откладывается уже месяц. Сначала были праздники и Эйбилин почти каждый вечер работала допоздна - заворачивала подарки и готовила угощения для рождественской вечеринки Элизабет. В январе я даже запаниковала, когда Эйбилин заболела гриппом. Я боюсь, что, если мы слишком затянем с этим, миссис Штейн потеряет ко мне интерес или вообще забудет, с какой стати согласилась прочесть мой материал.

Я веду "Кадиллак" сквозь темноту, поворачиваю на Гессам-авеню, улицу Эйбилин. Я предпочла бы взять старый грузовик, но это вызвало бы у мамы слишком много подозрений, и к тому же он нужен папе в поле. Я останваливаюсь перед заброшенным, жутковатого вида домом в квартале от дома Эйбилин, как мы и договаривались. Крыльцо у этого дома покосилось, в окнах нет стекол. Я шагаю в темноту, запираю дверь и торопливо иду по улице. Я не поднимаю головы, каблуки громко стучат по тротуару.

Где-то гавкает собака, и мои ключи со стуком падают на землю. Я озираюсь по сторонам, поднимаю их. Две группы цветных сидят у домов, наблюдают, качаются в креслах-качалках. Фонарей на улице нет, поэтому трудно сказать, кто еще меня видит. Я иду дальше, чувствуя, что я так же приметна, как и моя машина: большая и белая.

Вот и номер двадцать пять, дом Эйбилин. Я в последний раз оглядываюсь, жалея, что пришла на десять минут раньше. Кажется, что цветная часть города так далеко, а она, оказывается, всего в нескольких милях от белых районов.

Я тихонько стучусь. Раздаются шаги, слышно, как в доме что-то захлопывается. Эйбилин открывает дверь.
- Заходите, - шепчет она, быстро закрывает ее за мной и запирает на ключ.

Я никогда не видела Эйбилин в другой одежде, кроме униформы. Сегодня на ней зеленое платье с черной отделкой. Я не могу не отметить, что в собственном доме она кажется выше ростом.

- Располагайтесь. Я сейчас вернусь.

Даже при свете единственной лампы в комнате темно, она полна теней, оттенков коричневого. Шторы задернуты и скреплены булавками, чтобы не было просветов. Не знаю, всегда ли так или же только для меня. Я опускаюсь на узкий диванчик. Рядом деревянный кофейный столик, накрытый самодельной кружевной скатертью. Полы голые. Я начинаю жалеть, что надела такое дорогое платье.

Спустя несколько минут возвращается Эйбилин с подносом, на котором стоит чайник, две разномастные чашки, салфетки, сложенные треугольником. Я чувствую запах свежего печенья с корицей. Когда она наливает чай, крышка чайника дребезжит.

- Простите, - говорит она и прижимает крышку рукой. - У меня в доме раньше не бывало белых.

Я улыбаюсь, хотя знаю, что это была не шутка. Отпиваю глоток чая. Он горький и крепкий.
- Спасибо, - говорю я. - Отличный чай.

Она садится, положив руки на колени, ожидающе смотрит на меня.

- Давай сначала поговорим о прошлом, а потом сразу перейдем к вопросам, - говорю я.
Я достаю тетрадь и просматриваю заготовленные вопросы. Они вдруг начинают казаться мне плоскими, непрофессиональными.

- Ладно, - говорит она.
Она сидит очень прямо, на диване, повернувшись ко мне.

- Что ж, для начала... э-э-э... где и когда ты родилась?

Она сглатывает, кивает.
- В девятьсот девятом году. На плантации Пьедмонт в Чероки-каунти.

- Знала ли ты в детстве, что однажды станешь служанкой?

- Да, мэм. Да, знала.

Я улыбаюсь, жду разъяснений. Молчание.

- И ты это знала, потому что..?

- Мама у меня была служанкой. А бабушка - домашней рабыней.

- Домашней рабыней, вот как, - говорю я, но она лишь кивает.
Руки ее по-прежнему сложены на коленях. Она следит за словами, которые я пишу на странице.

- А ты... когда-нибудь мечтала стать кем-то еще?

- Нет, - отвечает она. - Нет, мэм, не мечтала.
В комнате так тихо, что я слышу наше дыхание.

- Ладно. Тогда... каково это - воспитывать чужого ребенка, когда за твоим собственным ребенком дома.., - мне неловко задавать этот вопрос, - смотрит кто-то другой?

- Это как.., - она по-прежнему сидит так прямо, что больно смотреть. - Э-э.. может, перейдем к следующему вопросу?

- О-о. Ну ладно, - я гляжу в свои вопросы. - Что тебе нравится в работе служанки больше всего и что - меньше всего?

Она смотрит на меня так, словно я попросила ее объяснить значение непристойного слова.

- На.. наверное, больше всего мне нравится смотреть за детьми, - шепотом отвечает она.

- Ты что-нибудь... хочешь к этому... добавить?

- Нет, мэм.

- Эйбилин, не нужно звать меня "мэм". Здесь - не нужно.

- Да, мэм. Ой, простите, - она прикрывает рот рукой.

С улицы доносятся громкие голоса, и наши взгляды устремляются к окну. Мы молчим, сидим не шелохнувшись. Что если кто-нибудь из белых узнает, что я была здесь в субботу вечером и разговаривала с Эйбилин, одетой в обычную одежду? Вдруг сообщат в полицию о подозрительном сборище? Неожиданно приходит уверенность, что так и будет. Нас арестуют, потому что такой порядок. Обвинят в нарушении интеграции - про это все время пишут в газетах - все презирают белых, которые общаются с черными, поддерживают движение за гражданские права. Интеграция тут ни при чем, но зачем еще, по их мнению, нам встречаться? Я даже не захватила на всякий случай письма мисс Мирны.

Я вижу явный, неприкрытый страх на лице Эйбилин. Постепенно голоса снаружи удаляются. Я перевожу дух, но Эйбилин по-прежнему напряжена. Она не сводит глаз с окна.

Я просматриваю свой список вопросов в поисках чего-нибудь, чтобы успокоить ее и себя. Я думаю о том, сколько времени уже потеряла.

- А что.. что тебе не нравится в твоей работе?

Эйбилин судорожно сглатывает.

- Может, ты хочешь рассказать про туалет? Или про Элиз... мисс Лифолт? Про то, как она тебе платит? Она когда-нибудь ругала тебя при Мэй Мобли?

Эйбилин берет салфетку и промокает лоб. Она начинает говорить, но тут же умолкает.

- Мы много разговаривали, Эйбилин...

Она прижимает руку ко рту.
- Простите, я... - она встает и быстро уходит узеньким коридором.
Хлопает дверь, чайник и чашки на подносе дребезжат.

Проходит пять минут. Она возвращается, прижимая к груди полотенце - мне случалось видеть, как то же самое делает мама после того, как ее стошнит и она не успеет добежать до унитаза.

- Простите. Я думала, я... готова разговаривать.

Я киваю, не зная, как поступить.

- Просто... я знаю, что вы уже пообещали той леди из Нью-Йорка, что я это сделаю, но... - она закрывает глаза. - Простите. Кажется, я не могу. Мне надо прилечь.

- Завтра вечером. Я... придумаю что-нибудь получше. Давай попробуем еще раз и...

Она качает головой, сжимает в руках полотенце.

По пути домой мне хочется дать самой себе хорошего пинка. За то, что я вообразила, будто могу запросто прискакать и потребовать ответов. За то, что я решила, что она перестанет чувствовать себя служанкой только потому, что мы у нее в доме, что она не одета в униформу.

Я смотрю на свою тетрадь, лежащую на белом кожаном сиденье. Помимо информации о том, где она выросла, я записала в общей сложности двенадцать слов. И четыре из них - "да, мэм" и "нет, мэм".

ГОЛОС ПЭТСИ КЛАЙН ЛЬЕТСЯ из радиоприемника. Я еду по Каунти-Роуд и слушаю "Прогулку после полуночи". Когда я подъезжаю к дому Хилли, уже играет "Три сигареты в пепельнице". Ее самолет разбился сегодня утром, и все от Нью-Йорка до Миссисипи и Сиэттла скорбят и поют ее песни. Я припарковываю "Кадиллак" и смотрю на белый дом Хилли. Прошло четыре дня с тех пор, как Элизабет стошнило посреди интервью, и больше я с ней не общалась.

Я вхожу. Стол для бриджа стоит у Хилли в салоне, обставленном в довоенном стиле, с громогласными напольными часами и золотыми кистями на шторах. Все уже расселись: Хилли, Элизабет и Лу Энн Темплтон, которая заменила миссис Уолтерс. Лу Энн из тех девушек, у которых на лице широкая энергичная улыбка - все время, без остановки. От этого мне хочется ткнуть ее булавкой. И когда на нее не смотришь, она таращится на тебя с этой беспричинной улыбкой во весь рот. И она поддакивает каждому словечку Хилли.

Хилли держит в руках журнал "Лайф", указывает на фотографию дома в Калифорнии.
- Они называют это берлогой, как будто там дикие звери живут.

- Подумать только, какой ужас! - сияет Лу Энн.

На фотографии - мохнатый ковер от стены до стены, низкие диваны обтекаемой формы, яйцевидные кресла и телевизоры, похожие на летающие тарелки. У Хилли в салоне висит портрет генерала Конфедерации высотой в восемь футов. На самом видном месте, словно это родной дедушка, а не многоюродный кузен.

- Вот-вот. У Труди дом точь-в-точь такой же, - говорит Элизабет.
Я совсем замоталась с интервью и чуть не забыла, что на прошлой неделе Элизабет ездила в гости к старшей сестре. Труди вышла замуж за банкира и уехала в Голливуд. Элизабет четыре дня гостила в ее новом доме.

- Что ж, это говорит об отсутствии вкуса, вот и все, - замечает Хилли. - Не хочу обидеть твою семью, Элизабет...

- А как тебе Голливуд? - спрашивает Лу Энн.

- О, это было как во сне. А у Труди дома в каждой комнате по телевизору. И такая же ненормальная космическая мебель, на которой и сидеть-то еле можно. Мы ходили по шикарным ресторанам, где ужинают кинозвезды, пили мартини и красное вино. А один раз сам Макс Фактор подошел к нашему столику и разговаривал с Труди, как будто они просто старые друзья.., - она качает головой, - как будто они просто случайно столкнулись в продуктовом магазине.
Элизабет вздыхает.

- Ну, по-моему, ты все равно в семье самая красивая, - говорит Хилли. - Не хочу сказать, что Труди непривлекательна, но у тебя прекрасная осанка и настоящий стиль.

Элизабет улыбается, слыша такое, но затем снова хмурится:
- А еще у нее прислуга живет прямо в доме, на месте каждый день, каждый час. Мне вообще почти не приходилось видеть Мэй Мобли.

Я поеживаюсь при этих словах, но больше, кажется, никто ничего не заметил. Хилли наблюдает, как ее служанка Юл Мэй подливает нам чай. Она высокая, стройная, почти царственного вида, и фигура у нее гораздо лучше, чем у Хилли. При виде нее я начинаю беспокоиться об Эйбилин. На этой неделе я дважды звонила ей домой, но ответа не было. Я уверена, что она меня избегает. Видимо, придется пойти к Элизабет, чтобы пообщаться с ней, даже если Элизабет это не по нраву.

- Я тут подумала, что можно в следующем году устроить Благотоворительный бал в стиле "Унесенных ветром", - говорит Хилли. - Может, арендуем старый особняк Фэйрвью?

- Какая замечательная идея! - восклицает Лу Энн.

- Ах, Скитер, - говорит Хилли, - я знаю, ты ужасно жалеешь, что пропустила Бал в этом году.
Я киваю, жалобно сморщившись. Я симулировала грипп, чтобы не идти туда без спутника.

- Скажу одно, - говорит Хилли, - эту рок-н-ролльную группу я больше не приглашу, а то играли сплошь быструю танцевальную музыку...

Элизабет похлопывает меня по руке. На коленях у нее сумочка.
- Чуть не забыла отдать тебе это. От Эйбилин, для рубрики мисс Мирны. Правда, я ей сказала, что сегодня вам болтать об этом нельзя, ведь она и так в январе столько времени пропустила.

Я разворачиваю сложенный листок бумаги. Слова написаны синими чернилами, красивым почерком.

"Я знаю, как сделать так, чтобы чайник не гремел."

- И кому же, интересно, понадобилось знать, как сделать так, чтобы чайник не гремел? - спрашивает Элизабет.
Разумеется, она прочла записку.

Мне требуется две секунды и глоток чая со льдом, чтобы понять.
- Ты не представляешь, насколько это сложно, - говорю я ей.

ДВА ДНЯ СПУСТЯ я сижу на родительской кухне, жду, когда начнет смеркаться. Я сдаюсь и закуриваю еще одну сигарету, хотя вчера вечером по телевизору выступал главный врач США и грозил всем пальцем, пытаясь убедить нас, что курение убивает. Но мама как-то сказала мне, что от поцелуев слепнут, и мне начинает казаться, что главный врач просто сговорился с моей мамой, чтобы никто не веселился.

В восемь часов того же вечера я иду, спотыкаясь, по улице Эйбилин, стараясь быть настолько незаметной, насколько это возможно, когда тащишь пятидесятифунтовую пишущую машинку "Корона". Я тихонько стучусь, уже умирая от желания закурить, чтобы успокоить нервы. Эйбилин открывает, и я проскальзываю внутрь. На ней то же самое зеленое платье и строгие черные туфли, что и в прошлый раз.

Я пытаюсь улыбаться, словно уверена в том, что на этот раз все получится, несмотря на ту задумку, о которой она рассказала по телефону.
- Может быть... в этот раз сядем на кухне? - спрашиваю я. - Ты не против?

- Ладно. Там смотреть не на что, но пойдемте.

Кухня раза в два меньше гостиной, и здесь теплее. Пахнет чаем и лимонами. Черно-белый клетчатый линолеум протерт до тонкости. На столе едва хватает места для фарфорового чайного сервиза.

Я ставлю пишущую машинку на обшарпанный красный стол у окна. Эйбилин начинает наливать в чайник воду.

- Мне не нужно, спасибо, - говорю я и принимаюсь шарить в сумке. - Я принесла нам ко-колы, хочешь?
Я пыталась придумать способ сделать так, чтобы Эйбилин немного успокоилась. Пункт номер один: не заставлять ее чувствовать, будто она обязана обслуживать меня.

- Как мило. Я как раз обычно пью чай позже.
Она приносит открывашку и два стакана. Я пью прямо из горлышка, и, видя это, она отодвигает в сторону стаканы и делает то же самое.

Я позвонила Эйбилин после того, как Элизабет отдала мне записку, и с надеждой выслушала, что она придумала - самой записывать свои истории и потом показывать мне написанное. Я попыталась изобразить энтузиазм. Но я знаю, что мне придется переписывать все, что она напишет, на что уйдет еще больше времени. Я решила, что будет проще, если она увидит текст напечатанным, чем если я буду читать ее записи и потом говорить ей, что так не пойдет.

Мы обмениваемся улыбками. Отпиваю немного колы, разглаживаю на себе блузку.
- Итак.., - говорю я.

Перед Эйбилин тетрадь на кольцах.
- Что, мне... просто взять и читать?

- Ну да, - говорю я.

Мы обе набираем в грудь воздуха, и она начинает читать медленным, размеренным тоном.

- "Первого белого малыша, которого мне довелось нянчить, звали Элтон Кэррингтон Спирс. Шел 1924 год, и мне едва исполнилось пятнадцать лет. Элтон был длинноногий, худенький младенец с мягкими как шелк волосиками..."

Я начинаю печатать, а она читает, произнося слова ритмично, более отчетливо, чем при обычном разговоре.
- "Каждое окно в этом грязном доме было наглухо закрашено изнутри, хотя сам дом был большой, с просторной зеленой лужайкой. Я знала, что воздух там плохой, меня саму мутило..."

- Постой, - говорю я.
Я напечатала "зелемой". Я замазываю опечатку, исправляю.
- Ладно, давай дальше.

- "Через шесть месяцев, когда его мать умерла, - продолжает она, - от болезни легких, я осталась у них нянчить Элтона и работала до тех пор, пока они не переехали в Мемфис. Я любила этого малыша, а он любил меня, и вот тогда я поняла, что умею воспитывать в детях гордость и достоинство..."

Я не хотела обидеть Эйбилин, когда она изложила мне свой замысел. Я попыталась отговорить ее по телефону.
- Писать не так легко. И у тебя все равно не найдется для этого времени, Эйбилин, у тебя ведь работа.

- Это почти то же самое, что записывать молитвы каждый вечер.

Это была первая интересная личная деталь, которой она со мной поделилась с начала нашего проекта, поэтому я схватила блокнот для записи покупок, лежавший в кладовой.
- Значит, ты не молишься вслух?

- Я раньше никогда никому об этом не говорила. Даже Минни. Оказывается, я могу лучше выразить свои мысли, когда пишу.

- Значит, этим ты занимаешься в выходные? - спросила я. - В свободное время?
Мне понравилась идея запечатлеть ее жизнь вне работы, когда она не на глазах у Элизабет Лифолт.

- О нет, я пишу с час или два каждый день. В городе много больных, немощных людей.

Я была впечатлена. Это больше, чем пишу я в иные дни. Я сказала ей, что стоит попробовать, только для того, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Эйбилин переводит дыхание, делает глоток колы и продолжает читать.

Она вспоминает свою первую работу, когда она, тринадцатилетняя, чистила серебро "Франциск Первый" в особняке губернатора. Она читает о том, как в первый день сделала ошибку в таблице, куда нужно было записывать количество приборов, чтобы хозяева знали, что ничего не украдено.

- "В тот день, когда меня уволили, я пришла домой и стояла у входа в своих новых рабочих туфлях. В туфлях, которые стоили моей маме столько, что можно было оплатить месячный счет за свет. Наверное, тогда-то я и поняла, что такое стыд и какого он цвета. Я всегда думала, что стыд черный, как грязь, но это не так. Стыд - он цвета новой униформы, на которую мама копила месяц, - белоснежный, без единого пятнышка".

Эйбилин поднимает голову, чтобы увидеть мою реакцию. Я прекращаю печатать. Я ожидала, что истории будут милыми, глянцевыми. Я начинаю понимать, что, возможно, получу больше, чем просила. Она продолжает читать.

"... я разбирала шкаф и не успела глазом моргнуть, а этому белому малышу начисто оторвало пальцы оконным вентилятором, который я десять раз просила ее убрать. Я никогда не видела, чтобы из человека вытекало столько крови, и я схватила мальчика, схватила четыре отрезанных пальца. Принесла его в больницу для цветных, потому что не знала, где находится больница для белых. Но когда я пришла туда, меня остановил цветной мужчина и спросил: "Этот мальчик белый?"
Клавиши пишущей машинки стучат, как град по крыше. Эйбилин читает все быстрее, и я не обращаю внимания на опечатки, останавливая ее только затем, чтобы вставить в машинку чистый лист бумаги. Каждые восемь секунд я отшвыриваю назад каретку.

- "Я ответила: "Да, сэр", а он спросил: "И это его белые пальцы?" Я ответила: "Да, сэр", и он сказал: "Лучше скажи, что он светлый мулат, потому что цветной доктор не станет оперировать белого ребенка в негритянской больнице. А потом меня схватил белый полицейский и сказал: "Значит, так, слушай..."

Она умолкает. Поднимает голову. Стук клавиш стихает.

- И что? Полицейский сказал: "Слушай", а дальше?

- Дальше я не успела написать. Надо было спешить на автобус, чтоб ехать на работу.

Я нажимаю на клавишу, и машинка звякает. Мы с Эйбилин смотрим друг другу прямо в глаза. Возможно, у нас все получится.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68536

Переводчики: Waterlily