Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 12

ГЛАВА 12

ЧЕРЕЗ ДЕНЬ по вечерам в течение следующих двух недель я говорю маме, что еду кормить бедных в Пресвитерианскую Церковь Кэнтон, где мы, к счастью, никого не знаем. Конечно, она предпочла бы, чтобы я ездила в Первую Пресвитерианскую Церковь, но мама - не тот человек. который станет возражать против христианских дел, она одобрительно кивает и как бы между прочим напоминает мне после всего тщательно вымыть руки с мылом.

Час за часом, сидя на кухне, Эйбилин читает свои записи, а я печатаю, подробностей становится все больше, лица детей возникают перед нами все отчетливее. Поначалу я была разочарована тем, что пишет в основном Эйбилин, а я лишь редактирую. Но если миссис Штейн понравится, я буду записывать истории других служанок, и работы будет более чем достаточно. "Если ей понравится..." - снова и снова повторяю я про себя, как будто от этого мое желание исполнится.

Эйбилин пишет открыто, честно. Я сообщаю ей об этом.

- Так ведь я с кем привыкла переписываться, - усмехается она. - Богу не соврешь.

Оказывается, еще до моего рождения она неделю собирала хлопок на Лонглиф, нашей семейной плантации. Однажды она принимается рассказывать о Константине без какой-либо просьбы с моей стороны.

- Боже мой, как пела Константина! Словно чистый ангел во храме. У всех мурашки по коже бегали от ее бархатного голоса, а потом она совсем перестала петь, когда отдала свое дитя в.., - она умолкает. Смотрит на меня.

Она говорит:
- Впрочем, ладно.

Я убеждаю себя не давить на нее. Мне хотелось бы услышать все, что она знает о Константине, но я подожду, пока мы закончим с интервью. Не хочу, чтобы что-то встало между нами сейчас.

- А от Минни ничего не слышно? - спрашиваю я. - Если миссис Штейн понравится, - нараспев повторяю я знакомые слова, - хотелось бы, чтобы следующее интервью было уже подготовлено.

Эйбилин качает головой.
- Я просила Минни три раза, но она все равно не согласна. По-моему, пора от нее отстать.

Я пытаюсь не показывать, как я обеспокоена.
- Ты не могла бы обратиться к другим? Может, они заинтересуются?
Я уверена, что у Эйбилин больше шансов уговорить кого-нибудь, чем у меня.

Эйбилин кивает:
- Спросить-то можно. А когда эта леди скажет вам, нравится ей или нет?

Я пожимаю плечами:
- Не знаю. Если отправим на следующей неделе, может, она свяжется с нами к середине февраля. Точно сказать не могу.

Эйбилин сжимает губы, смотрит вниз, на свои бумаги. Я вижу кое-что, не замеченное раньше. Предвкушение, проблеск энтузиазма. Я была слишком поглощена собой, и мне не пришло в голову, что Эйбилин, возможно, так же взволнована, как и я, - редактор в Нью-Йорке прочтет ее историю! Я улыбаюсь и перевожу дыхание, надежда во мне становится сильнее.

В нашу пятую по счету встречу Эйбилин читает мне о том дне, когда погиб Трилор. Читает о том, как белый бригадир забросил в кузов пикапа его изувеченное тело.
- "А потом они выбросили его возле больницы для цветных. Так сказала мне медсестра, которая стояла у входа. Белые выкинули его из кузова, как мешок, и уехали."
Эйбилин не плачет, просто молчит долю секунды, пока я пристально смотрю на печатную машинку, а она - на потертую черную плитку.

Во время шестой встречи Эйбилин говорит:
- Я поступила на работу к мисс Лифолт в шестидесятом году. Когда Мэй Мобли было две недели от роду, - и я чувствую, что перейден некий рубеж доверия.
Она описывает постройку туалета в гараже, признается, что теперь, когда он есть, стало проще. Лучше так, чем слушать, как Хилли возмущается, что ей приходится ходить в один туалет со служанкой. Она напоминает мне, как я однажды высказалась в том смысле, что цветные уделяют слишком много внимания церкви. Это врезалось ей в память. Я поеживаюсь, думая о том, что еще могла ляпнуть, не подозревая, что прислуга все слышит, что ей есть до этого дело.

В один из вечеров она говорит:
- Я тут подумала.., - и умолкает.

Я поднимаю голову от печатной машинки, жду. После того как Эйбилин стошнило прямо на платье, я поняла, что подгонять ее нельзя.

- Я подумала, что мне стоит почитать книжки. Тогда, может, я стану писать лучше.

- Сходи в библиотеку на Стейт-стрит. Там есть целый зал книг писателей с Юга. Фолкнер, Юдора Уэлти...

Эйбилин сухо покашливает.
- Вы же знаете, что цветных в эту библиотеку не пускают.

Секунду я сижу молча, чувствуя себя полной дурой.
- Как я могла об этом забыть!
Библиотека для цветных, должно быть, совсем бедная. Перед библиотекой для белых несколько лет назад устроили демонстрацию, и об этом писали в газетах. Когда цветные пришли на демонстрацию, полицейские просто отступили и спустили немецких овчарок. Я смотрю на Эйбилин и снова вспоминаю о том, как она рискует, разговаривая со мной.
- Я с радостью возьму для тебя книги, - говорю я.

Эйбилин торопливо идет в спальню и возвращается со списком.
- Отмечу-ка я те, которые хочу прочитать в первую очередь. Я стою в очереди на "Убить пересмешника" в бибилиотеке Карвер уже почти три месяца. Так, посмотрим...

Я смотрю, как она ставит галочки возле названий книг: "Души черного народа" У.Э.Б. Дюбуа, стихи Эмили Дикинсон (любые), "Приключения Гекльберри Финна".

- Это я начала читать в школе, да так и не дочитала, - она продолжает помечать, временами задумываясь, какая еще книга ей нужна.

- Ты хочешь книгу... Зигмунда Фрейда?

- А, про сумасшедших, - она кивает. - Люблю читать про то, как у нас голова работает. Вам когда-нибудь снилось. что вы упали в озеро? Он говорит, это вам снится ваше собственное рождение на свет. У мисс Фрэнсис, на которую я работала в 1957 году, были все его книжки.

На двенадцатом по счету заголовке я чувствую, что должна это знать.
- Эйбилин, как давно ты хочешь попросить меня об этом? Взять для тебя эти книги?

- Давненько, - она пожимает плечами. - Мне было боязно заговорить об этом.

- Ты... думала, что я откажусь?

- Такие у белых правила. Я не знаю, какие из них вы соблюдаете, а какие - нет.

Секунду мы смотрим друг на друга.
- Я устала от правил, - говорю я.

Эйбилин усмехается и смотрит в окно. Я понимаю, как сомнительно это должно звучать для нее.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПОДРЯД я сижу в своей комнате за пишущей машинкой. Мои двадцать печатных страниц, все в подчеркиваниях и пометках красным, превращаются в тридцать один лист толстой бумаги "Стратмор". Я пишу краткую биографию Сары Росс - Эйбилин выбрала это имя в честь своей школьной учительницы, давно умершей. Я указываю, сколько ей лет, кем были ее родители. За этим следуют рассказы Эйбилин в том виде, как она их изложила, - простые, откровенные.

На третий день мама снизу громко вопрошает, чем, в конце концов, я там наверху весь день занимаюсь, а я кричу ей в ответ:
- Да так, печатаю кое-какие заметки по изучению Библии. Просто пишу о том, как я люблю Иисуса.
После ужина я услышала, как она шепнула папе на кухне:
- У нее что-то на уме.
Для правдоподобности я разгуливаю по дому с маленькой баптистской Библией в белой обложке.

Я читаю и перечитываю, а по вечерам отвожу написанное Эйбилин, и она делает то же самое. В "хороших" местах, где все живут дружно, она улыбается и кивает, а в "плохих" - снимает очки и говорит:
- Я знаю, что сама это написала, но вы и впрямь хотите включить это в интервью, про...

И я отвечаю:
- Да, хочу.
Но меня саму удивляют ее рассказы - про отдельный холодильник для цветных в особняке губернатора, про то, как белые женщины устраивают истерики из-за мятых салфеток, про то, как белые малыши называют Эйбилин мамой.

В три часа ночи, сделав всего два исправления на теперь уже двадцати семи страницах, я кладу рукопись в желтый конверт. Вчера я звонила в офис миссис Штейн. Ее секретарша Рут сказала, что она на совещании. Рут записала мое сообщение - что я отправляю интервью. Сегодня миссис Штейн не перезванивала.

Я прижимаю конверт к сердцу и чуть не плачу от изнеможения, от неуверенности. Утром я отношу его на почту в Кэнтон. Возвращаюсь домой и ложусь на кровать, волнуясь о том, что будет... если ей понравится. Вдруг Элизабет или Хилли узнают, чем мы занимаемся? Вдруг Эйбилин выгонят с работы, посадят в тюрьму? Мне кажется, будто я падаю в длинный спиралевидный тоннель. О Боже, неужели ее изобьют, как избили цветного парнишку, который зашел в туалет для белых? Что я делаю? Зачем подвергаю ее такому риску?

Я засыпаю. Следующие пятнадцать часов мне снятся кошмары.

СЕЙЧАС ЧЕТВЕРТЬ ВТОРОГО, мы с Хилли и Элизабет сидим за обеденным столом у Элизабет и ждем Лу Энн. Я весь день ничего не ела, только пила мамин сексуально-корректирующий чай, и теперь у меня тошнота и нервная дрожь. Я трясу ногой под столом. Я пребываю в этом состоянии уже десять дней, с тех пор, как отправила Элен Штейн интервью Эйбилин. Один раз я позвонила, Рут сказала, что передала ей рукопись четыре дня назад, и с тех пор ни ответа, ни привета.

- Просто неслыханная грубость, не правда ли? - Хилли смотрит на часы и хмурится.
Лу Энн опаздывает уже во второй раз. Хилли не позволит ей надолго задержаться в нашей компании.

В столовую входит Эйбилин, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на нее слишком пристально. Я боюсь, что Хилли или Элизабет что-то поймут по моим глазам.

- Хватит трясти ногой, Скитер. Из-за тебя весь стол ходуном ходит, - говорит Хилли.

Эйбилин перемещается по комнате неслышной походкой профессиональной прислуги, ничем не выдавая нашей связи. Наверное, она научилась искусно скрывать свои чувства.

Хилли тасует карты и раздает их для джин рамми. Я пытаюсь сосредоточиться на игре, но разные мелочи всплывают в памяти всякий раз, как я смотрю на Элизабет. Что Мэй Мобли иногда бегает в туалет в гараже, что Эйбилин не разрешают держать свой обед в холодильнике Лифолтов. Незначительные детали, в которые я теперь посвящена.

Эйбилин кладет мне бисквит с серебряного подноса. Наливает в мой стакан чаю со льдом, словно мы посторонние, как раньше. С тех пор, как я отправила конверт в Нью-Йорк, я была у нее дома дважды, оба раза привозила ей библиотечные книги. Когда я приезжаю, она по-прежнему встречает меня в зеленом платье с черной отделкой. Иногда сбрасывает под столом туфли. А в прошлый раз достала пачку "Монклер" и курила прямо при мне, и в этом что-то было, некая небрежность. Я тоже выкурила сигарету. А теперь она убирает со стола крошки серебряным скребком, который я подарила Элизабет и Рэйли на свадьбу.

- Что ж, пока мы ждем, хочу сообщить вам новость, - говорит Элизабет, и я обо всем догадываюсь по выражению ее лица, по загадочному наклону головы, по руке, лежащей на животе.

- Я беременна, - улыбается она чуть подрагивающими губами.

- Вот здорово! - я кладу карты на стол и прикасаюсь к ее руке. Кажется, она вот-вот расплачется. - И когда тебе рожать?

- В октябре.

- Давно пора, - Хилли обнимает ее. - Мэй Мобли уже совсем большая.

Элизабет закуривает, вздыхает. Смотрит в карты.
- Мы все очень рады.

Мы начинаем играть. Хилли и Элизабет обсуждают имена для ребенка. Я пытаюсь поддержать беседу.
- Определенно Рэйли, если будет мальчик, - добавляю я.
Хилли разглагольствует о предвыборной кампании Уильяма. Он собрался в следующем году баллотироваться в сенат штата, хоть у него и нет опыта в политике. Я радуюсь, когда Элизабет велит Эйбилин подавать обед.

Когда Эйбилин приносит заливное, Хилли выпрямляется в кресле.
- Эйбилин, я привезла тебе старое пальто и еще кое-какую одежду миссис Уолтерс. - Она промакивает губы салфеткой. - Так что после обеда пойди к машине и забери все это, ясно?

- Да, мэм.

- Смотри не забудь, а не то мне придется снова это сюда тащить.

- Как мило со стороны мисс Хилли, да, Эйбилин? - кивает Элизабет. - Обязательно пойди и забери одежду сразу же, как мы пообедаем.

- Да, мэм.

Хилли, когда разговаривает с цветными, повышает голос октавы на три. Элизабет улыбается так, будто говорит с ребенком, хотя, безусловно, не со своим собственным. Я начинаю замечать все это.

К тому времени, как появляется Лу Энн Темплтон, мы уже покончили с креветками и овсянкой и приступили к десерту. Удивительно, но Хилли ее прощает. В конце концов, Лу Энн опоздала из-за дежурства в Лиге.

После обеда я еще раз поздравляю Элизабет, выхожу к машине. Эйбилин во дворе забирает "слегка поношенное" пальто модели сорок второго года и старую одежду, которую Хилли почему-то не отдала своей служанке Юл Мэй. Хилли шагает ко мне, протягивает конверт.

- Для следующего информационного листка. Ты ведь точно напечатаешь это на следующей неделе?

Я киваю, и Хилли идет к машине. Открывая дверь, чтобы вернуться в дом, Эйбилин бросает взгляд в мою сторону. Я качаю головой, одними губами произношу: "Ничего". Она кивает и уходит в дом.

Вечером я работаю над информационным листком, мечтая вместо этого писать очередное интервью. Я просматриваю свои записи с последнего заседания Лиги, и под руку мне попадает конверт Хилли. Я открываю его. Внутри одна страница, исписанная круглым, витиеватым почерком Хилли:

"Хилли Холбрук представляет билль "Домашняя санитария". Это мера против распространения инфекций. Установка недорогостоящей уборной в гараже или сарае для домов, лишенных столь важной детали.

Дамы, знаете ли вы, что:

99% заболеваний цветных переносятся с мочой;
Белые могут на всю жизнь остаться инвалидами почти от всех этих болезней, потому что мы лишены иммунитета, который присутствует в темном пигменте кожи у цветных;
Некоторые заболевания, переносимые белыми, также могут быть опасны для цветных.

Защитите себя. Защитите своих детей. Защитите свою прислугу.

От имени Холбруков мы говорим вам: "Не стоит благодарности!"

ТЕЛЕФОН ЗВОНИТ на кухне, и я чуть не падаю, пытаясь добраться до него. Но Паскагула уже взяла трубку.

- Дом мисс Шарлотты.

Я внимательно смотрю, как крохотная Паскагула кивает, говорит:
- Да, мэм, она здесь, - и передает мне трубку.

- Юджиния слушает, - быстро говорю я.
Папа в поле, а мама поехала в город к врачу, так что я протягиваю черный витой провод телефона к кухонному столу.

- Это Элен Штейн.

Я глубоко дышу.
- Да, мэм. Вы получили мою рукопись?

- Получила, - отвечает она и несколько секунд дышит в телефон.

- Эта Сара Росс... она мне понравилась. Она жалобщица, но не зануда.

Я киваю. Не знаю точно, что такое жалобщица, но, наверное, это хорошо.

- Но я по-прежнему придерживаюсь мнения, что сборник интервью... при обычных обстоятельствах не подошел бы нам. Это не художественная литература и не документальная. Вероятно, такое произведение можно отнести к антропологическим исследованиям, но это ужасная категория.

- Но вам... понравилось?

- Юджиния, - говорит она, выдыхая в трубку сигаретный дым, - вы видели обложку журнала "Лайф" на прошлой неделе?

Я не видела обложки журнала "Лайф" уже месяц, так была занята.

- Мартин Лютер Кинг, милочка. Он объявил о демонстрации в Вашингтоне и призвал всех негров Америки участвовать в ней. И всех белых,если уж на то пошло. В таком количестве негры и белые не стояли плечом к плечу со времен "Унесенных ветром".

- Да, я слышала про эту... демонстрацию, - лгу я, прикрывая рукой глаза и ругая себя за то, что не читала газет на этой неделе. Теперь выгляжу идиоткой.

- Мой вам совет: пишите, и пишите быстро. Демонстрация состоится в августе. Материал нужно подготовить к Новому году.

Я хватаю ртом воздух. Она говорит, что я должна писать! Она говорит...
- Вы хотите сказать, что опубликуете это? Если я успею к...

- Ничего подобного я не говорила, - отрезает она. - Я прочитаю материал. Я просматриваю сотню рукописей в месяц, и почти все они никуда не годятся.

- Простите, я... я напишу, - лепечу я. - Закончу в январе.

- К тому же четырех-пяти интервью для книги недостаточно. Вам понадобится дюжина, может, больше. У вас, я полагаю, запланированы другие интервью?

Я сжимаю губы.
- Да... несколько.

- Хорошо. Тогда за дело. Пока не утихла шумиха вокруг гражданских прав.

ВЕЧЕРОМ я еду к Эйбилин. Отдаю ей еще три книги из списка. Спина у меня ноет от сидения за пишущей машинкой. Сегодня днем я составила список всех своих знакомых, у которых есть служанка (то есть всех своих знакомых), и записала имена служанок. Правда, не смогла вспомнить, как зовут некоторых.

- Спасибо. Боже мой, подумать только! - она улыбается и раскрывает томик Уолдена на первой странице, словно хочет начать читать, не сходя с места.

- Сегодня звонила миссис Штейн, - говорю я.

Руки Эйбилин замирают на обложке книги.
- Я так и знала: что-то случилось. Поняла по вашему лицу.

Я набираю в грудь воздуха.
- Она сказала, что ей очень понравилось твое интервью. Но... она не может сказать. напечатает ли нашу книгу, пока мы не напишем ее всю. - Я напускаю на себя оптимистичный вид. - Нужно закончить к Новому году.

- Но это хорошая новость, разве нет?

Я киваю, улыбаясь изо всех сил.

- К январю, значит, - шепотом произносит Эйбилин, встает и выходит из кухни.
Она возвращается, держа в руках настенный календарь с рекламой конфет "Томс". Кладет его на стол, пролистывает несколько месяцев.

- Кажется, что январь еще нескоро, но до него всего... две... четыре... шесть... десять страниц. Оглянуться не успеем, а он уже наступит. - Эйбилин усмехается.

- Она сказала, что мы должны написать не меньше двенадцати интервью, тогда она подумает о публикации, - говорю я.
Напряжение в моем голосе становится заметным.

- Но... вам больше не с кем говорить, мисс Скитер.

Я стискиваю руки. Я закрываю глаза.
- Мне некого попросить об этом, Эйбилин, - говорю я, повышая голос. Последние четыре часа и только и делала, что размышляла над этим фактом. - Ну к кому мне обратиться? К Паскагуле? Если я стану вести с ней разговоры, мама все узнает. А с другими служанками я не знакома.

Эйбилин так поспешно опускает взгляд, что мне хочется заплакать. Черт возьми, Скитер. Все преграды между нами, что разрушились за эти несколько месяцев, за секунды выросли снова по моей вине.
- Прости, - торопливо говорю я. - Извини, что я повысила голос.

- Нет-нет, ничего. Это была моя работа - уговорить других.

- Как насчет... служанки Лу Энн? - тихо спрашиваю я, доставая свой список. - Кажется... Лувиния? Ты ее знаешь?

Эйбилин кивает.
- Говорила я с Лувинией. - Она по-прежнему смотрит на собственные колени. - Ее внук - тот самый, что ослеп. Она сказала, ей очень жаль, но она должна думать о нем.

- А Юл Мэй, служанка Хилли? С ней ты не говорила?

- Она говорит, что слишком занята, потому что ее сыновья на следующий год поступают в колледж.

- А другие служанки, которые ходят с тобой в одну церковь? Ты к ним обращалась?

Эйбилин кивает.
- У всех отговорки. Но на самом деле они просто боятся.

- Но сколько их? Скольких ты просила?

Эйбилин берет свою тетрадь, перелистывает несколько страниц. Губы у нее шевелятся, она считает про себя.

- Тридцать одну, - говорит Эйбилин.

Я перевожу дух. Я и не заметила, что не дышала все это время.

- Это... немало, - говорю я.

Эйбилин наконец встречается со мной взглядом.
- Я не хотела вам говорить, - произносит она, и ее лоб собирается морщинами. - Пока не будет новостей от той леди...
Она снимает очки. Я вижу на ее лице глубокую обеспокоенность. Эйбилин пытается скрыть ее дрожащей улыбкой.

- Попробую опять поговорить с ними, - говорит она.

- Хорошо, - вздыхаю я.

Она судорожно сглатывает, энергично кивает, чтобы показать мне, насколько серьезно она к этому относится.
- Пожалуйста, не бросайте наше дело. Позвольте мне продолжать его вместе с вами.

Я закрываю глаза. Мне нужно сделать перерыв, не видеть ее обеспокоенного лица. Как я могла повысить на нее голос?
- Эйбилин, все в порядке. Мы... сделаем это вместе.

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ я сижу на жаркой кухне, скучаю, курю - последнее время делаю это беспрерывно. Должно быть, у меня зависимость. Это слово любит использовать мистер Голден. "У этих идиотов у всех зависимость." Время от времени он вызывает меня к себе в офис, просматривает статьи за месяц с красной ручкой в руке, подчеркивая, помечая и ворча.

- Отлично, - говорит он. - Как дела, отлично?

- Отлично, - говорю я.

- Тогда отлично.
Перед уходом я получаю у толстой секретарши чек на десять долларов - вот и вся работа мисс Мирны.

На кухне жарко, но мне не сидится в своей комнате - там я только и делаю, что переживаю, потому что ни одна служанка не согласилась работать с нами. Кроме того, мне приходится курить здесь, так как это единственная комната в доме, где нет вентилятора на потолке и пепел не разлетается во все стороны. Когда мне было десять лет, папа повесил вентилятор на кухне, не посоветовавшись с Константиной. Она смотрела на него так, как будто папа припарковал на потолке свой "Форд".

- Это для тебя, Константина, чтобы тебе было не так жарко стоять у плиты.

- Я не буду работать на кухне с вентилятором на потолке, мистер Карлтон.

- Еще как будешь. Вот только подключу...

Папа слез со стремянки. Константина налила воды в кастрюлю.
- Ну давайте, - вздохнула она. - Включайте, коли так.

Папа щелкнул выключателем. За несколько секунд, пока вентилятор раскручивался, мука для торта взметнулась из миски и понеслась вихрем по кухне, листки с рецетами взлетели со стола и вспыхнули от включенной плиты. Константина схватила горящий рулон пергамента и быстро окунула в ведро с водой. В потолке и по сей день дыра на том самом месте, где десять минут провисел вентилятор.

Я вижу в газете фотографию сенатора Уитворта, указывающего на пустой участок земли, где планируется построить новый городской стадион. Я переворачиваю страницу. Ненавижу вспоминать свое свидание со Стюартом Уитвортом.

В кухню входит Паскагула. Я смотрю, как она вырезает печенье стаканчиком, не видевшим в своей жизни ничего, кроме теста. Окна кухни позади меня подперты каталогами "Сирс", "Роубак и Ко.". Фотографии ручных миксеров за два доллара и мягких игрушек шелестят на сквозняке, распухшие и сморщившиеся за десять лет дождей.

Может, все-таки обратиться к Паскагуле... Может, мама ни о чем не узнает... Но кого я обманываю? Мама следит за каждым ее движением, к тому же Паскагула, похоже, побаивается меня, словно опасается, что я нажалуюсь на нее, если она сделает что-то не то. Пройдут годы, прежде чем она преодолеет этот страх. Здравый смысл подсказывает мне не втягивать в это Паскагулу.

Телефон звонит, как пожарная тревога. Паскагула помешивает что-то в миске, и я успеваю первой схватить трубку.

- Минни согласна, - раздается шепот Эйбилин.

Я ныряю в кладовую и усаживаюсь на свою излюбленную жестянку с мукой. Секунд на пять я лишаюсь дара речи.
- Когда? Когда она может приступить?

- В следующий четверг. Но у нее есть кое-какие... требования.

- Какие же?

Эйбилин делает секундную паузу.
- Она сказала, чтобы вашего "Кадиллака" на этой стороне моста Вудроу Уилсон духу не было.

- Ладно, - говорю я. - Могу приехать на грузовике.

- А еще она сказала... сказала, что не станет сидеть рядом с вами. Она хочет сидеть напротив, чтобы все время хорошо вас видеть.

- Я сяду... там, где она захочет.

Голос Эйбилин смягчается.
- Просто она вас не знает, вот и все. Да и не слишком-то хорошо у нее складывались отношения с белыми леди.

- Я сделаю все, что нужно.

Я выхожу из кладовой, сияя, вешаю трубку на стену. Паскагула наблюдает за мной со стаканчиком в одной руке и неиспеченным печеньем в другой. Она быстро опускает взгляд и возвращается к работе.

ДВА ДНЯ СПУСТЯ я говорю маме, что хочу купить новый экземпляр Библии, потому что мой якобы зачитан до дыр. Еще я сообщаю ей, что мне совестно ездить на "Кадиллаке", когда в Африке голодают несчастные дети, поэтому я решила сегодня взять старый грузовик. Она прищуривается, глядя на меня из своего кресла-качалки на крыльце.
- И где же ты собираешься покупать новую Библию?

Я моргаю:
- Я... мне ее заказали. В церкви Кэнтон.

Она кивает, но непрерывно наблюдает за мной, пока я завожу старый грузовик.

Я еду на Фэриш-Стрит с прицепленной сзади газонокосилкой и проржавевшим насквозь днищем. Под ногами мелькает асфальт. Что ж, по крайней мере я не тащу за собой трактор.

Эйбилин открывает дверь, и я вхожу. В дальнем углу комнаты стоит Минни, скрестив руки на необъятной груди. Я видела ее несколько раз, когда Хилли позволяла миссис Уолтерс принимать у себя бридж-клуб. И Минни, и Эйбилин еще одеты в белые униформы.

- Добрый вечер, - говорю я со своей половины комнаты. - Рада снова видеть вас.

- Мисс Скитер, - кивает Минни.
Она усаживается на деревянный стул, принесенный Эйбилин из кухни, и он трещит под ней. Я сажусь на дальний край дивана. Эйбилин занимает место на другом краю дивана, между нами.

Я откашливаюсь, натянуто улыбаюсь. Минни не улыбается в ответ. Она полная, невысокая и крепкая. Кожа у нее чернее, чем у Эйбилин, тонов на десять, блестящая и упругая, как у новых лаковых туфель.

- Я уже объяснила Минни, как проходит интервью, - говорит мне Эйбилин. - Мне вы помогаете записывать мои истории. А она расскажет вам свои, а вы будете записывать.

- И все, что ты здесь скажешь, Минни, останется между нами, - добавляю я. - Ты сможешь прочитать все, что мы...

- С чего вы решили, что цветным нужна ваша помощь? - Минни встает, скрипя стулом. - Какое вам вообще до этого дело? Вы же белая!

Я смотрю на Эйбилин. Никогда еще цветные не говорили со мной в таком тоне.

- Мы тут все хотим одного, Минни, - говорит Эйбилин. - Мы просто разговариваем.

- И чего же мы хотим? - обращается ко мне Минни. - Я тут буду откровенничать перед вами, а вы, может, просто хотите, чтоб у меня были неприятности.
Минни указывает пальцем за окно:
- Медгар Эверс, член Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, живет в пяти минутах отсюда. Вчера его гараж взорвали. За то, что говорил лишнее.

Лицо у меня пылает. Я медленно выговариваю:
- Мы хотим показать вашу точку зрения... чтобы люди поняли, каково это - быть на вашем месте. Мы... мы надеемся, что это поможет что-то изменить.

- И что же вы надеетесь этим изменить? В какой закон хотите вписать, что нужно хорошо обращаться с прислугой?

- Постойте, - говорю я. - Я не пытаюсь поменять никакие законы. Я говорю просто об отношении и...

- Знаете, что будет, если нас поймают? Не то, что в тот раз, когда я по ошибке зашла не в ту примерочную в магазине женской одежды "Макрэй". Мой дом окажется под дулами ружей.

В комнате наступает напряженная тишина, которую нарушает лишь тиканье коричневого будильника "Таймекс" на полке.

- Тебя никто не принуждает, Минни, - произносит Эйбилин. - Если ты передумала - так тому и быть.

Минни медленно, осторожно опускается на стул.
- Я не передумала. Просто хочу, чтобы она понимала, - мы тут не в игрушки играем.

Я мельком гляжу на Эйбилин. Она кивает мне. Я делаю глубокий вдох. Руки у меня дрожат.

Я начинаю с биографических данных, а потом мы каким-то образом переходим к разговору о работе. Минни рассказывает о ней, глядя на Эйбилин, словно пытается забыть о моем присутствии. Я записываю все, что она говорит, строчу карандашом так быстро, как могу. Мы решили, что это будет не так официально, как с пишущей машинкой.

- Еще была у меня работа, где мне приходилось каждый вечер задерживаться допоздна. И знаете, чем все кончилось?

- Чем же? - спрашиваю я, хотя смотрит она на Эйбилин.

- "Ах, Минни, - мяукает она, - ты лучшая служанка на свете! Мы никогда с тобой не расстанемся, здоровячка Минни!" Потом в один прекрасный день она заявляет, что хочет дать мне неделю оплачиваемого отпуска. У меня в жизни не было отпуска, хоть с оплатой, хоть без. Через неделю прихожу я на работу, а их и след простыл. Переехали в Мобил. Она всем говорила, что боится, как бы я не нашла новую работу до ее отъезда. Мисс Лентяйка дня не могла прожить, если ее не обхаживала служанка.

Она резко встает, перекидывает через плечо ремешок сумки.
- Я пошла. У меня от этих разговоров сердце екает.
И вылетает прочь, громко хлопнув дверью.

Я поднимаю голову, вытираю пот с виска.

- И это еще она была в хорошем настроении, - говорит Эйбилин.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68537

Переводчики: Waterlily