Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 13

ГЛАВА 13

В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ НЕДЕЛЬ мы то и дело усаживаемся втроем на одни и те же места в маленькой, теплой гостиной Эйбилин. Минни сначала бушует, потом успокаивается и рассказывает Эйбилин свою историю, а после в ярости уносится вон так же быстро, как и появилась. Я стараюсь записать как можно больше.

Когда Минни пускается в откровения про мисс Селию - "Крадется наверх, думает, я не вижу, но я-то знаю - эта ненормальная что-то затеяла..." - она всегда останавливает себя так же, как это делает Эйбилин, когда речь заходит о Константине.
- Это не пишите. Не впутывайте сюда мисс Селию.
И следит за мной, пока я не прекращу писать.

Помимо гневного осуждения белых, Минни любит поговорить о еде.
- Значит, так - сначала я ставлю на огонь зеленую фасоль, а потом уже свиные отбивные, потому что я люблю, чтобы отбивные были шкворчащие, знаете, прямо со сковородки.

Однажды, на словах: "... в одной руке у меня белый младенец, в кастрюле кипит фасоль..." - она умолкает. Смотрит на меня, выпятив челюсть. Притопывает ногой.

- Половина из всего этого - обычные повседневные дела, и права цветных тут ни при чем. - Она меряет меня взглядом сверху донизу. - По-моему, вы просто пишете про жизнь.

Карандаш у меня в руке замирает. Она права. Я осознаю, что именно это и хотела делать. Я говорю ей:
- Надеюсь.
Она встает и сообщает, что у нее есть более важные дела, чем разбираться, на что я там надеюсь.

СЛЕДУЮЩИМ ВЕЧЕРОМ я работаю у себя в комнате, стуча по клавишам "Короны". Внезапно я слышу, как мама бегом поднимается по лестнице. Через две секунды она уже в моей комнате.
- Юджиния! - шепотом произносит она.

Я встаю так поспешно, что чуть не роняю стул, пытаясь загородить напечатанное.
- Да, мэм?

- Ты только не волнуйся, но внизу тебя ждет мужчина - очень высокий мужчина.

- Кто?

- Представился Стюартом Уитвортом.

- Что?

- Он сказал, что вы с ним как-то раз ужинали вместе, но как это может быть, я ничего не знала...

- О Господи.

- Не поминай имя Господа всуе, Юджиния Филан. И накрась губы.

- Поверь мне, мама, - говорю я, тем не менее нанося помаду, - Иисусу он бы тоже не понравился.

Я причесываюсь, потому что знаю, что волосы мои выглядят ужасно. Я даже смываю с рук и локтей чернила и корректирующую жидкость. Но переодеваться ради него я не собираюсь.

Мама быстро окидывает меня взглядом. На мне комбинезон и папина старая белая рубашка.
- Он Уитворт из Гринвуда или из Натчеза?

- Он сын сенатора штата.

Челюсть у мамы отвисает до самой нитки жемчуга на шее. Я спускаюсь по лестнице, мимо собрания наших детских портретов. На стене - длинный ряд фотографий Карлтона разной давности, вплоть до позавчерашнего дня. Ряд моих снимков обрывается на возрасте двенадцати лет.
- Мама, оставь нас наедине.
Я смотрю, как она медленно плетется в свою комнату, оглядываясь через плечо.

Я выхожу на крыльцо, и точно - он здесь. Через три месяца после свидания Стюарт Уитворт собственной персоной стоит у нас на крыльце в светлых брюках, синем пиджаке и красном галстуке, словно собрался на воскресный ужин.

Козел.

- Какими судьбами? - спрашиваю я без улыбки. Ему я улыбаться не стану.

- Просто так... решил заехать.

- Надо же! Выпить не хочешь? - спрашиваю я. - Может, сразу принести целую бутылку "Олд Кентукки"?

Он хмурится. Нос и лоб у него слегка покраснели, словно он работал на солнцепеке.
- Слушай, я знаю, что... прошло много времени, но я приехал извиниться.

- Кто тебя подговорил? Хилли? Уильям?
На крыльце у нас восемь свободных кресел-качалок. Я не предлагаю ему сесть в одно из них.

Он переводит взгляд на западное хлопковое поле, где солнце садится на землю. Засовывает руки в карманы, как двенадцатилетний мальчишка.
- Я знаю, что в тот вечер вел себя... грубо, и много об этом думал, и...

Тут я смеюсь. Я сгораю со стыда оттого, что он заявился сюда и заставляет меня заново переживать это.

- Послушай, - произносит он, - я десять раз говорил Хилли, что не готов идти ни с кем на свидание. Я даже близко не был готов...

Я стискиваю зубы. В глазах закипают слезы, и это удивительно, ведь свидание было несколько месяцев назад. Но я помню, какой ущербной чувствовала себя в тот вечер, как смехотворно старалась ради него - наряжалась, красилась.
- Тогда зачем ты вообще пришел?

- Сам не знаю, - он качает головой. - От Хилли не так просто отделаться.

Я стою, жду, когда же он скажет, зачем приехал. Он взъерошивает рукой свои русые волосы. Они густые и толстые, почти как проволока. Вид у него утомленный.

Я отвожу взгляд. Он симпатичный, как мальчишка-переросток, а мне не хочется сейчас об этом думать. Лучше бы он ушел - я не хочу снова испытать это ужасное чувство, и все же спрашиваю:
- Что значит не был готов?

- Не был, и все. После того, что произошло...

Я пристально смотрю на него:
- Мы что, играем в угадайку?

- Мы с Патрисией ван Девендер. В прошлом году мы обручились, а потом... Я думал, ты знаешь.

Он падает в кресло-качалку. Я не сажусь рядом. Но и не хочу, чтобы он уходил.

- Она что, ушла к другому?

- Черт, - он роняет голову на руки, бормочет: - Это была бы ерунда по сравнению с тем, что случилось на самом деле.

Я не позволяю себе сказать ему вслух, что я думаю, - что он, вероятно, получил по заслугам, что бы она ни сделала, но вид у него слишком жалкий. Сейчас, когда он больше не свойский парень, подогретый бурбоном, я начинаю думать, - может, он все время такой трогательный?

- Мы встречались с пятнадцати лет. Знаешь, как бывает, когда ты с кем-то вместе так долго...

Не знаю, почему я сознаюсь в этом, наверное, мне просто нечего терять.
- Вообще-то не знаю, - говорю я. - Я никогда ни с кем не встречалась.

Он поднимает голову, усмехается.
- Что ж, должно быть, в этом все дело.

- В каком смысле? - я начинаю закипать, принимая это за намек на навоз и трактор.

- Ты... не такая, как все. Я никогда не встречал человека, который бы всегда говорил то, что думает. Во всяком случае, среди женщин.

- Можешь мне поверить, я далеко не все сказала.

Он вздыхает.
- Когда я увидел твое лицо там, возле грузовика... Я на самом деле не такой. Не такой подонок.

Я смущенно отвожу взгляд. До меня только начинает доходить, что он сказал: что хоть я и не такая, как все, это не обязательно значит, что я чудаковатая дылда со странностями. Может, это означает что-то хорошее.

- Я приехал спросить, не согласишься ли ты сегодня поужинать со мной в городе. Мы бы поговорили, - произносит он и встает, - я не знаю, послушали бы друг друга на этот раз.

Я потрясена. Глаза у него голубые, ясные, и он не сводит их с меня, как будто мой ответ на самом деле что-то для него значит. Я набираю в грудь воздуха, собираясь ответить согласием, - мне ли нос воротить? - а он кусает губу, ждет.

И тут я думаю о том, как он обращался со мной как с пустым местом. Как напился в стельку оттого, что был не в силах вынести моего общества. Думаю о том, как он сказал, что от меня пахнет навозом. Я три месяца не могла избавиться от воспоминаний об этих его словах.

- Нет, - выпаливаю я. - Спасибо. По-моему, идея - хуже не придумаешь.

Он кивает, глядя в пол. Потом спускается с крыльца.

- Прости меня, - говорит он, открыв дверь машины. - Я приехал сказать тебе это. Что ж, сказал.

Я стою на крыльце, слушая гулкие звуки вечера, шорох гравия под ногами Стюарта, возню собак в ранних сумерках. На секунду я вспоминаю Чарльза Грея, мой единственный в жизни поцелуй. Как я отстранилась, почему-то уверенная, что этот поцелуй предназначался не мне.

Стюарт садится в машину, слышен щелчок закрывающейся двери. Он поднимает руку, выставляет локоть в открытое окно. Но глаза по-прежнему опущены.

- Подожди минуту, - кричу я ему. - Я только захвачу свитер.

НИКТО НЕ РАССКАЗЫВАЛ НАМ, девушкам, которые не ходят на свидания, что воспоминания могут быть почти так же хороши, как то, что было на самом деле. Мама вскарабкивается на третий этаж и стоит над моей кроватью, но я притворяюсь спящей. Потому что хочу подольше посмаковать воспоминания.

Вчера мы поехали ужинать в "Роберт Ли". Я надела голубой пуловер с узкой белой юбкой. Я даже позволила маме причесать меня, пытаясь не слушать ее взволнованные, запутанные указания.

- И не забывай улыбаться. Мужчинам не нравится, когда девушка весь вечер дуется, и не сиди как какая-нибудь индейская скво, скрести...

- Постой, ноги или лодыж...

- Лодыжки. Ты что, не запомнила ничего из уроков этикета миссис Реймер? И не стесняйся наврать ему, что каждое воскресенье ходишь в церковь, и ни в коем случае не грызи лед за столом, это ужасно. А если беседа застопорится, расскажи ему о нашем двоюродном кузене, члене городского совета Козиаско...

Мама расчесывала и приглаживала, расчесывала и приглаживала мне волосы, расспрашивая о том, как я с ним познакомилась и как прошло наше первое свидание, но я ухитрилась удрать от нее и сбежать вниз по лестнице, дрожа от удивления и волнения. Когда мы добрались до отеля, уселись за стол и постелили на колени салфетки, официант сообщил, что ресторан скоро закрывается и нам могут подать только десерт.

Тут Стюарт притих.

- Чего... ты хочешь, Скитер? - спросил он, и я немного напряглась, надеясь, что он не планирует снова надраться.

- Мне кока-колу. И льда побольше.

- Да нет, - улыбнулся он. - Я хотел сказать... в жизни. Чего ты хочешь?

Я сделала глубокий вдох, зная, что мама посоветовала бы мне ответить: красивых, здоровых детей, любимого мужа, блестящей новенькой посуды, чтобы готовить вкусную и полезную еду.
- Я хочу стать писательницей, - ответила я. - Или журналисткой. Или и тем, и другим.

Тут он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

- Это мне нравится, - сказал он, не сводя с меня взгляда. - Я думал о тебе. Ты умная, и красивая, и, - он улыбнулся, - высокая.

Красивая?

Мы ели клубничное суфле и выпили по бокалу шабли. Она рассказал, как определить, есть ли под хлопковым полем нефть, а я рассказала, что в газете работают всего две женщины - я и секретарша.

- Надеюсь, ты напишешь что-то очень хорошее. Что-то такое, во что ты веришь.

- Спасибо. Я... тоже на это надеюсь.
Я ничего не говорю ни о Эйбилин, ни о миссис Штейн.

Мне нечасто приходилось видеть лица мужчин вблизи, и я заметила, что кожа у него грубее моей и покрыта красивым загаром; жесткие светлые волоски на щеках и подбородке, казалось, росли прямо на глазах. Пахло от него крахмалом. И хвоей. И нос у него оказался не такой уж и крючковатый.

Официант зевал в углу, но мы не обращали на него внимания, все сидели и говорили. А когда я уже начала сожалеть, что утром не вымыла голову, а только приняла ванну, и радоваться, что хотя бы почистила зубы, он вдруг взял и поцеловал меня. Прямо в ресторане "Роберт Э. Ли" поцеловал меня так медленно, открытым ртом, и все в моем теле - кожа, ключицы, ямки под коленями, - все во мне наполнилось светом.

ДНЕМ В ПОНЕДЕЛЬНИК, через несколько недель после свидания со Стюартом, я заезжаю в библиотеку перед заседанием Лиги. Внутри пахнет школой - скукой, клейстером, моющим средством и рвотой. Я пришла взять еще книг для Эйбилин и посмотреть, нет ли каких-нибудь произведений о прислуге.

- О, привет, Скитер!

Иисусе. Это Сьюзи Пернелл. В школе она заняла бы первое место на конкурсе болтунов.
- Привет, Сьюзи. Что ты здесь делаешь?

- Работаю в комитете Лиги, помнишь? Тебе тоже надо вступить в него, это так интересно! Мы читаем все свежие журналы, делаем подшивки и даже ламинируем читательские билеты, - Сьюзи позирует у гигантского коричневого аппарата, как в "Телемагазине".

- Как здорово и необычно.

- Итак, чем могу вам помочь, мэм? Есть детективы, любовные романы, руководства по макияжу, по прическам.., - она делает паузу, быстро улыбается, - книги по садоводству, по домашнему декору...

- Спасибо, я сама посмотрю.
Я поспешно отхожу. Ни в коем случае нельзя говорить ей, что именно я ищу. Я, кажется, уже слышу, как она нашептывает на заседаниях Лиги: "Я так и знала, что с этой Скитер Филан что-то не так, она разыскивала материалы о неграх..."

Я роюсь в каталогах и осматриваю полки, но не нахожу ничего, посвященного прислуге. В разделе публицистики я замечаю единственный экземпляр "Фредерика Дугласа, американского раба". Я хватаю книгу, предвкушая, как принесу ее Эйбилин, но, раскрыв ее, вижу, что вся середина вырвана. Внутри кто-то написал фиолетовым карандашом: "НИГГЕРСКАЯ КНИЖКА". Меня возмущают не слова, а тот факт, что писал, судя по почерку, третьеклассник. Украдкой оглядевшись, я сую книгу в сумку. Мне кажется, это лучше, чем поставить ее обратно на полку.

В зале "История Миссисипи" я ищу хоть что-нибудь, отдаленно связанное с межрасовыми отношениями. Мне попадаются лишь книги о Гражданской войне, карты и старые телефонные справочники. Я встаю на цыпочки, чтобы увидеть, что стоит на верхней полке. И тут замечаю брошюру, лежащую поверх атласа долины реки Миссисипи. Достаю ее, чтобы взглянуть на обложку. Это жиденькая книжка, напечатанная на тонкой бумаге, закрученной по краям и скрепленной скобами. "Собрание законов Джима Кроу", - написано на обложке. Я перелистываю шуршащие страницы.

Брошюра представляет собой сборник законов о том, что можно и чего нельзя делать цветным в различных штатах Юга. Я озадаченно просматриваю первую страницу. Законы нельзя назвать ни угрожающими, ни доброжелательными, это просто констатация фактов:

"Никто не имеет права требовать от белой женщины работать медицинской сестрой или сиделкой в палатах или комнатах, где находятся мужчины-негры.

Белым запрещено вступать в брак с кем-либо, кроме белых. Любой брак, заключенный в нарушение данной статьи, признается недействительным.

Цветной парикмахер не имеет права обслуживать белых женщин или девушек.

Запрещается хоронить цветных на территории, которая используется для захоронения белых.

Запрещается передавать учебники из школ для белых в школы для цветных и наоборот. Они должны использоваться представителями одной и той же расы в течение всего срока."

Я успеваю прочесть четыре из двадцати пяти страниц, загипнотизированная тем, как много существует законов, разделяющих нас. Неграм и белым запрещено использовать одни и те же питьевые фонтанчики, телефонные будки, общественные уборные, посещать одни и те же кинозалы, стадионы, цирковые представления. Негры не имеют права ходить в ту же аптеку или покупать марки у того же окошка на почте, что и я. Я вспоминаю, как мы поехали всей семьей в Мемфис и взяли с собой Константину, и дорога совершенно измотала нас, но мы ехали без остановок, потому что знали, что в гостиницу ее не пустят. Я думаю о том, как никто в машине не произнес этого вслух. Мы все знаем об этих законах, живем по ним, но не говорим о них. Я впервые увидела их в печатном виде.

Столики в кафетерии, бильярдные столы, ярмарки, больницы. Закон номер сорок семь я перечитываю дважды из-за иронии, содержащейся в нем.

"Управление обязано предоставить отдельное здание на отдельной территории для обучения всех незрячих лиц цветной расы."

Через несколько минут я заставляю себя остановиться. Кладу брошюру на место, повторяя про себя, что я пишу не об особенностях законодательства на Юге, что это напрасная трата вермени. Но тут в голове словно раскалывается какая-то скорлупа, и приходит осознание того, что нет никакой разницы между этими законами и постройкой туалета для Эйбилин в гараже, за исключением тех десяти минут, что ушли на подписание в правительстве штата.

На последней странице я вижу штамп с надписью: "Собственность Юридической библиотеки Миссисипи". Книжку сдали не в ту библиотеку. Я нацарапываю на листке бумаги свое открытие: "Законы Джима Кроу и туалетный билль Хилли: в чем разница?" Вкладываю листок в брошюру, а брошюру засовываю в сумку. Сьюзи чихает за столом в другом конце зала.

Я направляюсь к выходу. Через тридцать минут начнется заседание Лиги. Я адресую Сьюзи особо дружелюбную улыбку. Она что-то шепчет в телефонную трубку. Кажется, будто украденные книги в моей сумке жарко пульсируют.

- Скитер, - шипит из-за солта Сьюзи, вытаращив глаза, - а правду говорят, что ты встречаешься со Стюартом Уитвортом?
Она чересчур нажимает на слово "ты", и моя улыбка несколько увядает. Я притворяюсь, что ничего не слышала, и выхожу на яркое солнце. Я никогда в жизни ничего не крала. Хорошо хоть, это случилось в смену Сьюзи.

НИЧЕГО УДИВИТЕЛЬНОГО, что я и мои подруги находим удовлетворение в самых разных занятиях. Элизабет сутулится над швейной машинкой, пытаясь сделать так, чтобы ее жизнь выглядела магазинной, с иголочки. Я сижу за машинкой пишущей, изливая сокровенные мысли, которые у меня никогда не хватит смелости произнести вслух. Хилли же чувствует себя лучше всего, взгромоздившись на кафедру и втолковывая шестидесяти пяти женщинам, что трех банок консервов с носа мало, чтобы накормить БГДА. Это значит "Бедные голодающие дети Африки". Мэри Джолин Уокер, однако, считает, что трех банок предостаточно.

- А это не дороговато, отправлять все эти жестянки через полмира в Эфиопию? - вопрошает Мэри Джолин. - Не лучше ли просто послать им чек?

Собрание еще не открыто, но Хилли уже за кафедрой. В ее глазах неистовство. Обычно мы собираемся по вечерам, но сегодня Хилли созвала внеочередную дневную встречу. В июне многие наши члены уезжают в отпуск. А потом, в июле, Хилли отправляется в свою ежегодную трехнедельную поездку на побережье. Ей будет нелегко оставить целый город без присмотра и надеяться, что без нее все будет как надо.

Хилли поднимает глаза к небу.
- Дикарям нельзя давать деньги, Мэри Джолин. В пустыне нет магазина "Джитни 14". И откуда нам знать, что на наши деньги они накормят детей? Да они скорее пойдут к местному шаману и сделают себе сатанинскую татуировку.

- Ладно, - Мэри Джолин отшатывается, лицо ее ничего не выражает, словно ей промыли мозги. - Тебе виднее.
Хилли производит на людей особое впечатление, как удав на кролика, поэтому ей так хорошо удается роль президента Лиги.

Я пробираюсь через набитый битком зал, ощущая тепло внимания, словно у меня над головой сияет луч света. Зал полон моих ровесниц, жующих пирожные, запивающих их колой, дымящих сигаретами. Кое-кто шепчется, косясь в мою сторону.

- Скитер, - обращается ко мне Лиза Пресли прежде, чем я успеваю подобраться к кофейникам, - ты, говорят, недавно была в ресторане "Роберт Э. Ли"?

- Это правда? Ты в самом деле встречаешься со Стюартом Уитвортом? - спрашивает Фрэнсис Гринбоу.

Почти все задают вопросы дружелюбным тоном, в отличие от Сьюзи в библиотеке. Тем не менее я пожимаю плечами, стараясь не замечать, что когда обычную девушку приглашают на свидание, - это просто новость, но когда на свидание приглашают Скитер Филан - это сенсация.

Но это правда. Я действительно встречаюсь со Стюартом Уитвортом, встречаюсь уже три недели. Два раза мы ходили в "Роберт Э. Ли", если считать свидание-катастрофу, и еще три раза сидели у нас на крыльце перед тем, как он уехал домой в Виксбург. Папа даже бодрствовал после восьми вечера, чтобы пообщаться с ним. "Спокойной ночи, сынок. Передай сенатору, что мы очень благодарны за то, что он затоптал тот билль о сельскохозяйственном налоге." Мама все трясется, разрываясь между страхом, что я все испорчу, и радостью, что мне все-таки нравятся мужчины.

Я чувствую себя в центре всеобщего интереса, пробираясь к Хилли. Девушки улыбаются и кивают мне.

- И когда же вы снова увидитесь? - это уже Элизабет, крутит в руках салфетку, глаза широко раскрыты, словно увидела аварию. - Что он сказал?

- Завтра вечером. Как только он сможет приехать.

- Прекрасно, - Хилли улыбается во весь рот, как толстый ребенок у витрины с мороженым. Красный пиджак на ней трещит по швам. - Тогда устроим двойное свидание.

Я не отвечаю. Мне не хочется, чтобы с нами были Хилли и Уильям. Я просто хочу сидеть со Стюартом, чтобы он смотрел на меня и только на меня. Два раза, когда мы были наедине, он отводил мне волосы с лица, когда они лезли в глаза. Может быть, он не станет поправлять мне волосы, если они будут рядом.

- Уильям сегодня позвонит Стюарту. Давайте сходим в кино.

- Ладно, - вздыхаю я.

- Я до смерти хочу посмотреть "Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир". Будет так весело! - щебечет Хилли. - Мы с тобой и Уильям со Стюартом.

Меня поражает, как подозрительно она расставила имена. Как будто Стюарт должен быть вместе с Уильямом, а не со мной. Я знаю, что веду себя как параноик. Но сейчас я всего опасаюсь. Два дня назад, как только я переехала через мост в цветную часть города, меня остановил полицейский. Он посветил фонариком внутрь грузовика, на мою сумку. Спросил мои права и куда я еду.
- Я везу чек моей служанке... Константине. Я забыла заплатить ей.
Подъехал еще один полицейский, подошел к окну моей машины.
- Почему вы меня остановили? - спросила я, и мой голос прозвучал тонов на десять выше, чем надо. - Что-то случилось?
Сердце колотилось о грудную клетку. Что если они заглянут в мою сумку?

- Какие-то дрянные янки воду мутят. Мы поймаем их, мэм, - сказал один из них, похлопывая по своей дубинке. - Делайте свое дело и возвращайтесь назад.

Добравшись до улицы Эйбилин, я припарковалась еще дальше от ее дома, чем обычно. Я сделала круг и вошла через заднюю дверь, а не через парадный вход. Первый час меня так трясло, что я с трудом читала вопросы, которые приготовила для Минни.

Хилли стучит председательским молотком, извещая о том, что собрание начнется через пять минут. Я пробираюсь к своему месту, водружаю сумку на колени. Быстро проверяю содержимое, натыкаюсь на брошюру "Законы Джима Кроу", которую стащила из библиотеки. В этой сумке - весь наш труд: интервью Эйбилин и Минни, примерный план книги, список потенциальных героинь, издевательский отзыв, который я написала на туалетный билль Хилли - все, что я не могу оставить дома из страха, что мама станет рыться в моих вещах. Все это я храню в боковом кармане на молнии с клапаном. Он красноречиво выпирает.

- Скитер, какие милые поплиновые брючки! Почему я раньше их на тебе не видела? - спрашивает Кэролл Рингер, сидящая неподалеку, и я поднимаю голову и улыбаюсь ей, про себя думая: "Потому что я не рискнула бы прийти на собрание в старой одежде, так же, как и ты." Вопросы гардероба раздражают меня после стольких лет маминой травли.

Кто-то кладет руку мне на плечо. Я оборачиваюсь и вижу, что Хилли запустила руку прямо в мою сумку и вытащила уголок брошюры.
- Ты принесла наброски к следующему информационному листку? Это они?
Я даже не увидела, как она подошла.

- Нет, стой! - вскрикиваю я и заталкиваю брошюру поглубже в бумаги. - Мне нужно... кое-что исправить. Я принесу их тебе попозже.

Я перевожу дух.

Вернувшись за кафедру, Хилли вертит в руках молоток, словно ей не терпится постучать им. Я задвигаю сумку под стул. Собрание наконец начинается.

Я записываю новости БГДА, кого внесли в черный список, кто не сдал банки. График мероприятий полон собраний комитета и вечеринок в честь будущих мам. Я ерзаю на жестком стуле. Хоть бы собрание поскорее закончилось! Мне нужно вернуть маме машину к трем часам.

Лишь без четверти три, спустя полтора часа, я выбегаю из душного зала и спешу к "Кадиллаку". Меня внесут в черный список за то, что ушла раньше времени, но, Господи Иисусе, что хуже - гнев мамы или гнев Хилли?

Я ВХОЖУ В ДОМ на пять минут раньше времени, напевая "Люби меня" и размышляя, не купить ли мне короткую юбку вроде той, что была сегодня на Дженни Фуши. Она сказала, что купила ее в Нью-Йорке, в "Бергдорф Гудман". Мама упадет в обморок, если я выйду в юбке выше колена, когда Стюарт приедет за мной в субботу.

- Мама, я приехала, - кричу я в глубину дома.

Я вытаскиваю из холодильника бутылку колы, вздыхаю и улыбаюсь, чувствуя себя бодрой, полной сил. Направлюсь к входной двери за сумкой, чтобы собрать воедино рассказы Минни. У нее явно язык чешется рассказать о Селии Фут, но она всегда умолкает, едва начав, и меняет тему. Звонит телефон, и я снимаю трубку, но спрашивают Паскагулу. Я записываю сообщение в блокнот. Звонит Юл Мэй, служанка Хилли.

- Привет, Юл Мэй, - говорю я, думая о том. какой же у нас все-таки маленький город. - Я передам ей, что ты звонила, когда она вернется.
С минуту я стою, облокотившись на стол, и мечтаю, чтобы Константина была здесь, как прежде. Как бы мне хотелось поделиться всем с нею!

Я вздыхаю, допиваю колу и иду к двери за сумкой. Ее там нет. Я выхожу из дома и заглядываю в машину, но там ее тоже нет. Странно, думаю я и направляюсь наверх, чувствуя, как кровь отливает от лица. Разве я уже поднималась? Я рыскаю по комнате, но сумки нигде нет. Наконец я останавливаюсь посреди комнаты, ощущая, как позвоночник начинает покалывать паника. Моя сумка... в ней было все.

"Мама", - думаю я и мчусь вниз, в гостиную. Но вдруг понимаю, что мама не брала сумку, - ответ приходит сам собой, и я вся цепенею. Я оставила сумку в Доме Лиги. Я так торопилась вернуть маме машину. И как только раздается телефонный звонок, я тут же понимаю, что на другом конце провода Хилли.

Я хватаю трубку. Мама прощается и выходит за дверь.

- Алло!

- Как ты умудрилась забыть этот баул? - спрашивает Хилли.
Хилли сроду не стеснялась покопаться в чужих вещах. Ей это даже нравится.

- Мама, подожди! - кричу я из кухни.

- Боже правый, Скитер, что тут у тебя? - говорит Хилли.
Мне нужно догнать маму, но голос Хилли звучит приглушенно, словно она наклонилась и лезет в сумку.

- Ничего! Просто... ну, эти письма мисс Мирны.

- В общем, я притащила твою сумку к себе домой, так что заезжай и забери ее, когда будет время.

Мама на улице заводит машину.
- Пусть... побудет у тебя. Я заеду, как только смогу.

Я выбегаю, но мама уже выехала со двора. Осматриваюсь и вижу, что старого грузовика тоже нет - он где-то в поле. У меня в животе ужас, плоский, твердый и горячий, как кирпич на солнце.

Я вижу, как "Кадиллак" вдалеке замедляет ход и останавливается. Потом снова начинает ехать. И снова останавливается. Затем медленно дает задний ход и зигзагами въезжает обратно на горку. По милости Бога, которого я никогда особо не любила и еще меньше верила в него, моя мать зачем-то возвращается.

- Я забыла кастрюлю, которую надо отдать Сью Энн...

Я плюхаюсь на переднее сиденье и жду, пока она не сядет обратно в машину. Она кладет руки на руль.

- Завезешь меня к Хилли? Мне нужно кое-что у нее забрать. - Я прижимаю руку ко лбу. - О Боже, скорее, мама, пока не поздно!

Машина не трогается с места.
- Скитер, у меня сегодня миллион дел...

В горле разбухает комок паники.
- Мама, пожалуйста, поехали...

Но "Кадиллак" стоит на гравии, пощелкивая, как бомба с часовым механизмом.

- Послушай, - говорит мама, - у меня личные дела, и мне не хотелось бы таскать тебя с собой.

- Это займет всего пять минут. Поехали, мама!

Мамины руки в белых перчатках лежат на руле, губы сжаты в ниточку.

- У меня сегодня конфиденциальное и важное дело.

Не могу представить себе, что у моей матери есть более важные дела, чем то, что стряслось у меня.
- Что еще за дело? Какая-нибудь мексиканка хочет вступить в "ДАР"? Или кого-то застукали за чтением "Нового американского словаря"?

Мама вздыхает, говорит: "Так и быть" и осторожно переключает передачу. Мы катимся по дороге со скоростью около одной десятой мили в час, притормаживая, чтобы гравий не поцарапал краску на машине. У выезда с аллеи она включает поворотник и аккуратно, как нейрохирург во время операции, выползает на Кантри-Роуд. Кулаки у меня стиснуты. Я жму на воображаемую педаль газа. Мама каждый раз ведет машину как в первый раз.

На Кантри-Роуд она разгоняется до пятнадцати миль в час и вцепляется в руль так, словно мы едем со скоростью не меньше ста пяти.

- Мама, - прошу я наконец, - дай я сяду за руль.

Она вздыхает и, к моему удивлению, съезжает в высокую траву.

Я выскакиваю и обегаю машину, а она пересаживается на мое место. Я сразу набираю скорость семьдесят миль в час, моля: "Пожалуйста, Хилли, не поддавайся искушению сунуть нос в мои личные дела..."

- Так что за секрет? Что у тебя за дела сегодня? - спрашиваю я.

- Я... я просто иду к доктору Нилу на обследование. Ничего серьезного, но не хочу, чтобы папа знал. Он ведь так переживает всякий раз, когда кто-то из нас идет к врачу.

- А что за обследование?

- Просто тест с йодом, который проводят при язве желудка, мне его делают каждый год. Высади меня у больницы, а сама поезжай к Хилли. По крайней мере мне не придется искать, где припакроваться.

Я украдкой бросаю на нее взглад, чтобы определить, не скрывает ли она что-нибудь, но она сидит вся прямая, словно накрахмаленная, в голубом платье, лодыжки скрещены. Что-то не припомню, чтобы она проходила такое обследование в прошлом году. Хоть я и была в колледже, Константина написала бы мне об этом. Должно быть, мама держала это в секрете.

Через пять минут у Баптистского госпиталя я обхожу вокруг машины и помогаю ей выйти.

- Юджиния, прошу тебя. Если я приехала в больницу, это еще не значит, что я инвалидка.

Я открываю перед ней стеклянную дверь, и она входит внутрь, высоко подняв голову.

- Мама, хочешь... я пойду с тобой? - спрашиваю я, зная, что это невозможно - мне нужно разобраться с Хилли, но почему-то мне не хочется вот так оставлять ее здесь.

- Это рутинный осмотр. Поезжай к Хилли и возвращайся через час.

Я смотрю, как она удаляется по длинному коридору, сжимая в руках сумочку, и знаю, что должна бежать сломя голову. Но перед уходом я замечаю, какой мама стала хрупкой и маленькой. Раньше она, казалось, заполняла всю комнату одним своим дыханием, а теперь ее как будто стало... меньше. Она сворачивает за угол и исчезает за бледно-желтой стеной. Я смотрю ей вслед еще секунду, а потом бегу обратно к машине.

СПУСТЯ ПОЛТОРЫ МИНУТЫ я уже звоню в звонок Хилли. В другое время я рассказала бы ей о маме. Но отвлекать ее нельзя. Именно первой впечатление скажет мне все. Хилли - исключительная лгунья, ее можно лишь застать врасплох.

Хилли открывает дверь. Губы у нее плотно сжаты. Я смотрю вниз, на ее руки. Они сплетены вместе, как веревки. Я опоздала.

- Бысто же ты, - говорит она, и я иду зв неей в дом. Сердце в груди замирает. Кажется, я даже не дышу.

- Вот оно, твое страшилище. Мне пришлось просмотреть протокол собрания, надеюсь, ты не против.

Я смотрю на нее, на мою лучшую подругу, пытаюсь понять, что же она прочитала. Но у нее на лице профессиональная, почти безупречная улыбка. Первые секунды упущены.

- Хочешь попить?

- Нет, спасибо.
Затем я добавляю:
- Не хочешь поехать в клуб, поиграть в мяч? Такая прекрасная погода!

- Уильям на встрече по поводу предвыборной кампании, а потом мы идем на "Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир."

Я рассматриваю ее. Разве она два часа назад не предложила мне устроить завтра двойное свидание с походом на этот самый фильм? Я перемещаюсь к концу стола, медленно-медленно, словно она может броситься на меня, если я сделаю резкое движение. Она берет с комода серебряную вилку, проводит указательным пальцем по зубцам.

- Да, э-э-э... говорят, Спенсер Трэйси бесподобен, - отвечаю я.
Как бы между делом просматриваю содержимое сумки. Интервью Эйбилин и Минни по-прежнему засунуты глубоко в боковой карман, клапан закрыт, замок застегнут. Но туалетный билль Хилли лежит в незастегнутом центральном отделе сумки, и там же - листок, где я написала: "Законы Джима Кроу и туалетный билль Хилли - в чем разница?" Кроме того, там проект информационного листка, который Хилли уже прочитала. Но брошюра - законы - я снова просматриваю бумаги - она исчезла.

Хилли наклоняет набок голову, прищуривается:
- Знаешь, я как раз думала о том, как отец Стюарта стоял рядом с Россом Барнеттом, когда они не пропускали того черного парня в Оул Мисс. Они ужасно близки, сенатор Уитворт и губернатор Барнетт.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но тут вбегает двухлетний Уильям-младший.

- Вот ты где! - Хилли подхватывает его на руки, трется носом о его шейку. - Ты чудо, мой чудесный мальчик!
Уильям смотрит на меня и верещит.

- Что ж, надеюсь, фильм тебе понравится, - говорю я, направляясь к выходу.

- Пока, - говорит она.
Я спускаюсь по ступенькам. Хилли стоит в дверах, машет - сначала сама, потом ручкой Уильяма. Она захлопывает дверь прежде, чем я успеваю сесть в машину.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68538

Переводчики: Waterlily