Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Мисс Скитер. Глава 19

МИСС СКИТЕР
ГЛАВА 19

НА ДВОРЕ 1963 ГОД. Эра освоения космоса. Человек облетел вокруг земного шара в ракете. Изобрели противозачаточные таблетки, чтобы замужние женщины могли не беременеть. Банку пива можно открыть одним пальцем, а не открывашкой. Но в доме моих родителей по-прежнему так же жарко, как в 1899-м, когда его построил прадедушка.

- Мама, пожалуйста, - умоляю я, - давай купим кондиционер!

- До сих пор мы обходились без искусственной прохлады, и я не намерена устанавливать у себя в окне одно из этих сомнительных приспособлений.

И вот на исходе июня я вынуждена переехать из спальни на чердаке на открытую веранду. Когда мы с Карлтоном были детьми, то летом ночевали здесь вместе с Константиной, когда мама и папа уезжали из города к кому-нибудь на свадьбу. Константина спала в старомодной ночной сорочке от подбородка до пят, даже если было жарко, как в аду. Она пела нам колыбельные. У нее был прекрасный голос, и я не могла понять, как это может быть, что она совсем не училась пению. Мама всегда говорила, что человек не может ничего освоить без надлежащего обучения. У меня в голове не укладывается, что она была здесь, на этой самой веранде, а теперь ее нет. И никто не может ничего мне сказать. Увижу ли я ее когда-нибудь снова?

Сейчас у меня рядом с раскладушкой, на белом эмалированном столике, попорченном ржавчиной, стоит пишущая машинка. Под столиком лежит моя красная сумка. Я беру папин носовой платок и вытираю лоб, прижимаю кубики льда к запястьям. Даже на веранде градусник производства "Эйвери Ламбер Кампани" показывает 89, 96, а потом и все сто градусов. К счастью, Стюарт не приезжает днем, когда жара невыносимее всего.

Я смотрю на пишущую машинку. Заняться нечем, писать не о чем. Глава про Минни закончена и уже напечатана. Неприятное чувство. Две недели назад Эйбилин сказала, что Юл Мэй, служанка Хилли, возможно, согласится на интервью, что с каждым их разговором она проявляет все больше интереса. Но после убийства Медгара Эверса, арестов и избиений цветных полицией она наверняка до смерти напугана.

Может, стоит пойти к Хилли и самой поговорить с Юл Мэй? Но нет, Эйбилин права, я, вероятно, только еще больше напугаю ее и уничтожу все наши шансы на успех.

Под верандой зевают и поскуливают собаки. Одна из них лениво гавкает, когда на грузовике подъезжают папины рабочие, пятеро негров. Мужчины выпрыгивают из кузова, поднимая пыть при приземлении. Несколько секунд они стоят с одуревшими лицами. Старший вытирает красным платком свой черный лоб, губы, шею. Жарко безумно, и я не представляю, как они могут вот так стоять на солнцепеке.

Страницы журнала "Лайф" шелестят на слабом ветерке. С обложки улыбается Одри Хепберн, и над ее верхней губой нет бусинок пота. Я беру журнал и перелиствываю измятые страницы, нахожу статью о советской космонавтке. Я уже знаю, что будет на следующей странице. Следом за ее фотографией идет снимок Карла Робертса, цветного учителя из Пилахэтчи, что в сорока милях отсюда. "В апреле Карл Робертс рассказал репортерам из Вашингтона, что значит быть черным в Миссисипи, назвав губернатора "жалкой личностью с моральными принципами уличной девки". Робертса нашли заклейменным и повешенным на ореховом дереве."

Карла Робертса убили за то, что он подал голос, высказался. Я вспоминаю, как три месяца назад мне казалось, что ничего не стоит найти дюжину служанок и взять у них интервью. Словно они только и мечтали все это время выложить свои рассказы белой женщине. Ну и дурой же я была.

Когда жара становится совсем невыносимой, я отправляюсь в единственное прохладное место на Лонглиф. Я включаю зажигание, наглухо закрываю окна и позволяю кондиционеру обдувать меня на полной мощности. Откидываюсь назад, и мир куда-то уплывает в запахе фреона и кожи сидений "Кадиллака". Я слышу, как подъезжает грузовик, но не открываю глаз. Через секунду открывается передняя дверь.

- Черт, как здесь хорошо!

Я одергиваю платье.
- Что ты тут делаешь?

Стюарт закрывает дверь, быстро целует меня в губы.
- Я всего на минуту. Еду на побережье, на переговоры.

- Надолго?

- На три дня. Нужно встретиться кое с кем из нефтегазового департамента Миссисипи. Жаль, я не знал заранее.

Он берет меня за руку, и я улыбаюсь. Мы встречаемся дважды в неделю уже два месяца, не считая свидания-кошмара. Наверное, для других девушек это короткий срок. Но это самое долгое, что было у меня, и, кажется, самое лучшее.

- Хочешь со мной?

- В Билокси? Прямо сейчас?

- Прямо сейчас, - отвечает он и кладет прохладную ладонь мне на бедро.
Я, как всегда, вздрагиваю. Смотрю на его руку, потом по сторонам, чтобы убедиться, что мама не шпионит за нами.

- Поехали, здесь слишком жарко. Я остановлюсь в "Эджуотер", прямо на пляже.

Я смеюсь, и мне становится хорошо после стольких недель беспокойства.
- То есть мы будем жить в "Эджуотер"... вместе? В одном номере?

Он кивает.
- Сможешь улизнуть?

Элизабет упала бы в обморок при одной мысли о том, что можно жить в гостиничном номере с мужчиной, не будучи за ним замужем. Хилли сказала бы, что я полная дура, если помышляю о таком. Обе они оберегали свою девственность со свирепостью детей, отказывающихся делиться игрушками. И все же я раздумываю об этом.

Стюарт придвигается ко мне. От него пахнет хвоей, табаком, дорогим мылом, какого никогда не знали в моей семье.
- Мама будет вне себя, Стюарт, к тому же у меня столько дел...
Но, Боже, как от него приятно пахнет! Он смотрит на меня так, словно хочет съесть, и я ежусь под струей холодного воздуха.

- Ты уверена? - шепчет он и целует меня снова, в губы, уже не так вежливо, как раньше.
Рука его по-прежнему лежит на верхней части моего бедра, и я опять думаю о том, как у него все было с его невестой Патрисией. Я даже не знаю, спали ли они вместе. При мысли о том, что они трогали друг друга, мне становится нехорошо, и я отстраняюсь.

- Я просто... не могу, - говорю я. - Ты же знаешь, я не смогла бы сказать маме правду...

Он испускает долгий вздох, и мне приятно видеть разочарование на его лице. Теперь я понимаю, почему девушки ломаются, - просто ради этого сожаления во взгляде.
- Не обманывай ее, - говорит он. - Я ведь ненавижу ложь.

- Позвонишь мне из отеля?

- Позвоню, - отвечает он. - Жаль, что мне приходится так срочно уехать. Да, чуть не забыл, через три недели, в субботу, родители приглашают вас всех на ужин.

Я выпрямляюсь. С его родителями я не знакома.
- В каком смысле... нас всех?

- Тебя с родителями. Приедете, познакомитесь с моей семьей.

- Но... почему нас всех?

Он пожимает плечами.
- Мои родители хотят познакомиться с ними. А я хочу познакомить их с тобой.

- Но...

- Прости, детка, - говорит он и заправляет мне волосы за ухо, - мне пора ехать. Позвоню завтра вечером.

Я киваю. Он выходит в жаркое марево и уезжает, помахав рукой папе, который как раз поднимается к дому по пыльной дороге.

Я остаюсь в "Кадиллаке" наедине со своими переживаниями. Ужин у сенатора штата. Мама будет там задавать тысячу вопросов. Отчаянно рекламировать меня. Заводить речь о хлопковых трастовых фондах.

СПУСТЯ ТРИ МУЧИТЕЛЬНО ДОЛГИХ, жарких ночи, когда ни от Юл Мэй, ни от других служанок все еще нет никаких вестей, Стюарт приезжает ко мне прямо с дороги. Мне до смерти надоело сидеть за машинкои и не писать ничего, кроме информационных листков и заметок мисс Мирны. Я сбегаю по ступенькам, и он обнимает меня, словно мы не виделись неделю.

Под белой рубашкой Стюарта виден загар, на спине она измята после машины, рукава закатаны. На лице у него неизменная, почти дьявольская улыбка. Мы сидим в противоположных концах гостиной, уставившись друг на друга. Ждем, когда мама уйдет спать. Папа лег с заходом солнца.

Стюарт не сводит с меня глаз, пока мама ругает жару, рассказывает, что Карлтон наконей-то встретил "свою единственную".

- И мы так рады прийти к вам на ужин, Стюарт! Пожалуйста, передай мои слова своей матушке.

- Да, мэм. Непременно.

Он снова улыбается мне. Есть столько мелочей, которые я люблю в нем. Он смотрит мне прямо в глаза, когда говорит. Руки у него мозолистые, но ногти чистые и аккуратно подстриженные. Мне нравится прикосновение грубоватой кожи к моей шее. И я была бы неискренней, если бы не признала, что это удобно, когда есть с кем ходить на свадьбы и вечеринки. Не терпеть мрачный взгляд Рэйли Лифолта, когда он видит, что я опять хожу за ними по пятам. То угрюмое молчание, с которым он таскает два пальто - мое и Элизабет, приносит нам обеим выпить.

А когда Стюарт у нас дома... С той минуты, как он входит, я защищена, свободна. Мама не критикует меня при нем, потому что боится обратить его внимание на мои недостатки. Она не пилит меня при нем, потому что знает, что я буду плохо себя вести, ныть. Упущу свой шанс. Для мамы все это одна большая игра, суть которой - показать меня только с одной стороны, чтобы настоящая я была скрыта до тех пор, пока не станет "слишком поздно".

Наконец, в половине девятого, мама расправляет юбку, медленно и идеально складывает плед, как дорогое сердцу письмо.
- Что ж, пора спать. Оставлю вас наедине, молодые люди. Юджиния, - она окидывает меня взглядом, - не сидите допоздна, ладно?

Я мило улыбаюсь. Мне двадцать три года, черт возьми!
- Конечно, мама.

Она уходит, а мы сидим, смотрим, улыбаемся.

Ждем.

Мама ходит по кухне, закрывает окно, включает воду. Проходит несколько секунд, и мы слышим щелчок закрывающейся двери в спальню. Стюарт встает и произносит:
- Иди ко мне.
И вот он уже в два шага пересек комнату, прижал мои руки к своим бедрам и припал к моим губам так, словно я - напиток, а он весь день умирал от жажды. Подружки говорили мне, что в такие моменты ты как будто таешь, а по-моему, я словно поднимаюсь,становлюсь еще выше, и мне открываются новые пейзажи, цвета, невиданные прежде.

Я заставляю себя отстраниться. Мне есть что сказать.
- Иди сюда. Садись.

Мы садимся рядышком на диван. Он пытается снова поцеловать меня, но я подаюсь назад. Я стараюсь не обращать внимания на то, какие синие у него глаза на загорелом лице. Или на то, какие золотистые, выгоревшие волоски на руках.

- Стюарт.., - я сглатываю, готовясь задать ужасный вопрос. - Когда ты был помолвлен, твои родители расстроились? Когда произошло... то, что произошло у вас с Патрисией?

Его рот немедленно принимает жесткие очертания. Он пристально смотрит на меня.
- Мама расстроилась. Они были близки.

Я уже сожалею, что заговорила об этом, но я должна знать.
- Насколько близки?

Он обводит взглядом комнату.
- У вас тут есть что-нибудь? Бурбон?

Я иду на кухню и наливаю ему в стакан из бутылки, которую Паскагула использует при готовке, щедро доливаю воды. В самый первый раз, появившись у меня на пороге, Стюарт ясно дал понять, что его бывшая невеста - плохой повод для беседы. Но я должна узнать, что такое между ними произошло. Не просто из любопытства. У меня никогда не было серьезных отношений с мужчиной. Мне нужно узнать, из-за чего люди расстаются навсегда. Нужно узнать, сколько правил можно нарушить, прежде чем тебя бросят, и в чем вообще заключаются эти правила.

- Значит, они дружили? - спрашиваю я.
Через две недели мне предстоит знакомство с его матерью. Мама уже запланировала на завтра поездку в "Кеннингтонс" за нарядами.

Он делает большой глоток, хмурится.
- Они садились рядышком и составляли цветочные композиции или сплетничали о том, кто на ком женился, - теперь на его лице нет и следа озорной улыбки. - Мама была потрясена. Когда... мы расстались.

- Значит... она станет сравнивать меня с Патрисией?

Стюарт моргает.
- Наверное.

- Прекрасно. Жду не дождусь.

- Мама просто... хочет защитить меня, вот и все. Переживает, что я опять обожгусь, - он отводит взгляд.

- И где сейчас Патрисия? Так и живет здесь или...

- Нет. Она уехала. В Калифорнию. Мы можем теперь поговорить о чем-нибудь другом?

Я вздыхаю, откидываюсь на спинку дивана.

- Ну, а твои родители хотя бы знают, что случилось? Это-то мне можно узнать? - Я чувствую вспышку гнева за то, что он не хочет рассказать мне нечто столь важное.

- Скитер, я тебе уже говорил, что ненавижу обсуждать.., - но потом он стискивает зубы, понижает голос. - Папа знает лишь часть правды. Мама знает все, и родители Патрисии тоже. И она сама, конечно.
Он вливает в себя все, что осталось в стакане.
- Она-то, черт побери, знает, что натворила, это точно.

- Стюарт, я хочу знать это только для того, чтобы не совершить такой же ошибки.

Он смотрит на меня и пытается рассмеяться, но выходит больше похоже на рычание.
- Ты никогда в жизни не сделала бы такого.

- Какого? Что она сделала?

- Скитер, - он вздыхает и ставит стакан на стол, - я устал. Поеду-ка домой.

Я ВХОЖУ В ПЫШУЩУЮ ЖАРОМ кухню следующим утром, с ужасом думая о предстоящем дне. Мама у себя готовится к поездке по магазинам, чтобы снарядить нас обеих для ужина у Уитвортов. На мне голубые джинсы и блузка навыпуск.

- Доброе утро, Паскагула.

- Утро доброе, мисс Скитер. Завтракать будете как обычно?

- Да, спасибо, - отвечаю я.

Паскагула маленькая и шустрая. Еще год назад я сказала ей, что люблю черный кофе и тост с тонким слоем масла, и второй раз повторять не пришлось. В этом она похожа на Константину, никогда не забывает, что мы любим. Это заставляет меня задуматься о том, сколько вариантов завтрака для белых женщин запечатлено у нее в мозгу. Интересно, каково это - всю жизнь стараться запомнить чьи-то предпочтения по поводу количества масла на тосте, степени накрахмаленности салфеток и частоты смены постельного белья

Она ставит передо мной кофе. Она не подает мне чашку из рук в руки. Эйбилин объяснила мне, что так не делается, потому что можно ненароком соприкоснуться руками. Не помню, как это делала Константина.

- Спасибо, - говорю я, - большое.

Она секунду моргает, неуверенно улыбается.
- Не за что.
Я осознаю, что впервые поблагодарила ее искренне. И ей, похоже, неловко.

- Скитер, ты готова? - слышу я мамин голос из глубины дома.
Я кричу в ответ, что да, готова. Ем тост и надеюсь, что мы сможем быстро разделаться с покупками. Я уже десять лет как вышла из того возраста, когда мамы выбирают дочерям одежду. Взглянув в сторону Паскагулы, я замечаю, что она наблюдает за мной. Увидев, что я смотрю на нее, она сразу отворачивается.

Я просматриваю "Джексон Джорнал", лежащий на столе. Следующая колонка мисс Мирны выходит только в следующее воскресенье, чтобы раскрыть тайну удаления известкового налета. В разделе общенациональных новостей пишут о новом лекарстве под названием "валиум", призванном "помочь женщинам справляться с ежедневными стрессами". О Боже, я бы сейчас проглотила штук десять этих маленьких желтых таблеток.

Я поднимаю голову и, к своему удивлению, вижу, что Паскагула стоит рядом со мной.

- Ты... что-то хотела, Паскагула? - спрашиваю я.

- Я должна вам кое-что сказать, мисс Скитер. Насчет этого...

- Ты не можешь ехать в "Кеннингтонс" в джинсовом комбинезоне, - говорит мама, появляясь в дверях.
Паскагула тут же испаряется. Она уже у раковины, тянет черный резиновый шланг от крана к посудомоечной машине.

- Ступай наверх и надень что-нибудь поприличнее.

- Мама, я поеду так. Какой смысл наряжаться, когда идешь покупать наряды?

- Юджиния, прошу тебя, не надо все усложнять.

Мама уходит к себе, но я знаю, что это еще не конец. Кухню наполняет шум посудомоечной машины. Пол дрожит под моими босыми ногами, и гудение кажется успокаивающим, достаточно громким, чтобы заглушить любой разговор. Я смотрю на Паскагулу.

- Ты хотела что-то сказать мне, Паскагула? - спрашиваю я.

Паскагула косится на дверь. Она просто былинка, в два раза меньше меня. И такая робкая, что мне приходится слегка наклоняться, когда я разговариваю с ней. Она подходит ближе.

- Юл Мэй - моя кузина, - говорит Паскагула под гул машины.
Она говорит шепотом, но теперь в ее тоне нет робости.

- Я... не знала.

- Мы с ней родня, и по выходным она приходит ко мне в гости. Она рассказала мне, чем вы занимаетесь, - Паскагула прищуривается и, кажется, сейчас скажет, чтобы я оставила ее кузину в покое.

- Я... мы меняем имена. Она тебе сказала об этом, верно? Я не хочу, чтобы у кого-то были неприятности.

- Она сказала, что хочет в субботу встретиться с вами. Она звонила Эйбилин, но не дозвонилась. Я бы сказала вам раньше, но.., - она снова косится на дверь.

Я ошарашена.
- Правда? Она согласна? - я встаю.
Вопреки здравому смыслу я не могу удержаться и спрашиваю:
- Паскагула, а ты... хочешь тоже дать интервью?

Она меряет меня долгим пристальным взглядом.
- В смысле рассказать, каково работать на... вашу матушку?

Мы смотрим друг на друга и, вероятно, думаем об одном и том же. Ей неловко это говорить, а мне - слушать.

- Не про маму, - быстро говорю я. - Про другую работу, которая была у тебя раньше.

- Я первый раз работаю домашней прислугой. Раньше я работала в доме престарелых, в столовой. Пока его не перенесли во Флоувуд.

- И мама взяла тебя на работу, хотя у тебя не было опыта?

Паскагула смотрит в пол, покрытый красным линолеумом, снова сама робость.
- Больше никто не шел к ней работать, - говорит она. - После той истории с Константиной.

Я осторожно кладу руку на стол.
- И что ты думаешь об... этом?

Но лицо Паскагулы уже ничего не выражает. Она несколько раз моргает, явно соображая, как перехитрить меня.
- Я про это ничего не знаю. Я только хотела передать вам, что сказала Юл Мэй.
Она идет к холодильнику, открывает его и наклоняется внутрь.

Я перевожу дыхание. Ни к чему торопить события.

ПОХОД ПО МАГАЗИНАМ С МАМОЙ не так невыносим, как обычно, наверное, оттого, что я в хорошем настроении после новости о Юл Мэй. Мама сидит в кресле в примерочной, а я выбираю первый же костюм из отдела повседневной женской одежды - голубой поплин, жакет с круглым воротничком. Мы оставляем костюм в магазине, чтобы мне отпустили подол. К моему удивлению, мама ничего не примеряет. Спустя всего полчаса она говорит, что устала, поэтому обратно на Лонглиф машину веду я. Мама прямиком идет к себе, чтобы прилечь.

Приехав домой, я с бьющимся сердцем набираю номер Элизабет, но трубку берет она сама. У меня не хватает смелости попросить к телефону Эйбилин. После происшествия с сумкой я дала себе слово быть осторожнее.

Поэтому я жду вечера, надеясь, что Эйбилин окажется дома. Сажусь на ту же жестянку с мукой, запускаю пальцы в пакет с рисом. Она снимает трубку после первого же гудка.

- Она согласна, Эйбилин. Юл Мэй согласилась!

- Что? Когда вы узнали?

- Сегодня днем. Паскагула сказала. Юл Мэй не могла до тебя дозвониться.

- Господи, у меня телефон был отключен, потому что я запоздала с оплатой в этом месяце. Вы говорили с Юл Мэй?

- Нет, я решила, что сначала лучше тебе с ней поговорить.

- Вот что странно - сегодня я позвонила в дом мисс Хилли из дома мисс Лифолт, а она сказала, что Юл Мэй там больше не работает, и повесила трубку. Я всех спрашивала, но никто ничего не знает.

- Хилли уволила ее?

- Не знаю. Надеюсь, она сама ушла.

- Я позвоню Хилли и узнаю. Боже, надеюсь, с ней все в порядке.

- А я, раз уж телефон у меня включили, буду стараться дозвониться до Юл Мэй.

Я набираю номер Хилли четыре раза, но никто не отвечает. Наконец я звоню Элизабет, и она сообщает, что Хилли уехала в Порт Гибсон. Что у Уильяма заболел отец.

- А что там у нее... со служанкой? - спрашиваю я как можно небрежнее.

- Ты знаешь, она что-то говорила про Юл Мэй, но потом сказала, что опаздывает и что ей надо собираться.

Весь вечер я сижу на веранде, репетирую вопросы, волнуюсь, думая о том, что Юл Мэй, возможно, расскажет про Хилли. Несмотря на наши разногласия, Хилли по-прежнему одна из моих лучших подруг. Но работа над книгой для меня сейчас важнее всего.

В полночь я ложусь на раскладушку. Во дворе трещат сверчки. Я чувствую пружины сквозь тонкий матрас. Ноги у меня свисают с раскладушки, я нервно покачиваю ими, смакуя чувство облегчения, переполнившее меня впервые за несколько месяцев. Это, конечно, не дюжина служанок, но это еще одна.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ я сижу перед телевизором, смотрю двенадцатичасовые новости. Чарльз Уорринг сообщает, что во Вьетнаме были убиты шестьдесят американских солдат. Это так печально. Шестьдесят человек, вдали от всех, кого они любили, должны были умереть. Наверное, мне это так неприятно из-за Стюарта, но Чарльза Уорринга все это, похоже, приводит в нездоровое возбуждение.

Я беру сигарету и снова откладываю ее. Я пытаюсь бросить курить, но очень волнуюсь из-за того, что предстоит сегодня вечером. Мама постоянно шпыняет меня за курение, да я и сама знаю, что надо бы бросить, но ведь от этого не умирают. Жаль, что я не могу расспросить Паскагулу поподробнее, что сказала Юл Мэй, - сегодня утром Паскагула позвонила, сказала, что у нее возникла проблема и она сможет прийти только после обеда.

Я слышу, как мама на веранде помогает Джеймсо делать мороженое. Даже в доме слышен треск раскалываемого льда, хруст соли. Звуки такие вкусные, что мне хочется мороженого прямо сейчас, но оно будет готово только через несколько часов. Конечно, никто не готовит мороженое в жаркий полдень, это дело вечернее, но мама вбила себе в голову, что она сделает персиковое мороженое, и к черту жару.

Я выхожу на веранду посмотреть. Большая серебряная мороженница запотела от холода. Вся веранда ходит ходуном. Джеймсо сидит на перевернутом ведре, расставив ноги по обеим сторонам машины, и крутит деревянную ручку руками, одетыми в перчатки. От сухого льда поднимается пар.

- Паскагула пришла? - спрашивает мама, подливая в машину сливок.

- Нет еще, - говорю я.
Мама вся взмокла. Она заправляет за ухо выбившуюся прядь волос.
- Давай я буду лить сливки, мама. Тебе жарко.

- Ты все сделаешь неправильно. Я сама, - говорит она и прогоняет меня в дом.

По новостям теперь уже Роджер Стикер ведет репортаж с крыльца джексонской почты с той же дурацкой ухмылкой, что и военный репортер.
-...эта современная система почтовой адресации называется "индекс", да-да, "индекс" - пять цифр, которые нужно написать на конверте...

Он держит в руке письмо, показывая, где писать цифры. Беззубый человек в комбинезоне говорит:
- Кому нужны эти цифры? Кое-кто еще и телефоном-то пользоваться не умеет!

Я слышу стук входной двери. Через минуту в гостиную входит Паскагула.

- Мама на веранде, - сообщаю я ей, но Паскагула не улыбается, даже не поднимает головы. Она просто протягивает мне небольшой конверт.

- Она хотела послать это вам по почте, но я сказала, что передам вам это.

Конверт адресован мне, имени отправителя нет. Никакого индекса, разумеется, тоже. Паскагула выходит на веранду.

Я открываю конверт. Письмо написано черными чернилами на ученическом листке в синюю линейку:

"Дорогая мисс Скитер,

Я хочу, чтобы вы знали, как мне жаль, что я не смогу помочь вам с книгой. Но теперь это невозможно, и я хочу сама вам об этом сообщить. Как вам известно, я прислуживала вашей подруге. Мне не нравилось работать на нее, и я много раз хотела уйти, но боялась. Боялась, что стоит ей сказать лишь слово, и я никогда больше не найду работу.

Вы, наверное, не знаете, что, закончив школу, я поступила в колледж. Я закончила бы и его, но решила выйти замуж. Это одна из немногих вещей, о которых я сожалею в жизни, - что не получила диплом. Зато у меня есть сыновья-близнецы, и это с лихвой все компенсирует. Десять лет мы с мужем откладывали деньги, чтобы отправить их в колледж Тугалу, но, как мы ни старались, накопить на учебу для обоих никак не получалось. Мои мальчики оба одинаково способные, оба хотят учиться. Но мы собрали деньги только на одного, и как, я вас спрашиваю, выбрать, кого из близнецов отправить в колледж, а кого - мостить дороги? Как сказать одному из них, что мы любим его так же сильно, как и второго, но решили, что не ему суждено пробиться в жизни? Никак. Надо найти способ дать шанс обоим. Любой способ.

Пожалуй, вы можете считать это письмо моим признанием. Я ограбила эту женщину. Украла уродливое кольцо с рубином. Я надеялась оплатить обучение, продав его. Она никогда его не надевала, и мне казалось, что она обязана мне за все, что мне пришлось вытерпеть, работая на нее. Теперь, конечно, ни один из моих сыновей не поступит в колледж. Нам присудили штраф немногим меньше той суммы, что мы собрали.

Искренне ваша,

Юл Мэй Крукл

Женский блок номер 9

Тюрьма штата Миссисипи"

Тюрьма. Я содрогаюсь. Ищу взглядом Паскагулу, но она вышла. Я хочу спросить ее, когда это случилось, как, черт возьми, это могло произойти так быстро. И можно ли что-то сделать. Но Паскагула ушла на веранду помогать маме. Там мы поговорить не сможем. К горлу подкатывает тошнота. Я выключаю телевизор.

Я думаю о том, как Юл Мэй писала это письмо, сидя в тюремной камере. Кажется, я даже знаю, о каком кольце она говорит - мать Хилли подарила его ей на восемнадцатилетие. Несколько лет назад Хилли показала его ювелиру и узнала, что это даже не рубин, а просто гранат, который почти ничего не стоит. С тех пор Хилли его не надевала. Мои кулаки сжимаются сами собой.

Хруст готовящегося мороженого на веранде напоминает треск ломаемых костей. Я иду на кухню и жду Паскагулу, чтобы получить ответы. Я расскажу все папе. Может, ему удастся что-то сделать. Может, он знает адвокатов, которые согласятся помочь ей.

Я ПОДНИМАЮСЬ ПО СТУПЕНЬКАМ ДОМА ЭЙБИЛИН в восемь часов вечера. Сегодня должно было состояться первое интервью с Юл Мэй, и, хоть я и знаю, что его не будет, я все равно решила прийти. На улице дождь и сильный ветер, и я кутаюсь в плащ, прижимая к себе сумку. Мне хотелось позвонить Эйбилин и все обсудить, но духу не хватило. Я чуть ли не силком затащила Паскагулу наверх, чтобы мама не увидела, как мы с ней шепчемся, и обо всем ее расспросила.
- У Юл Мэй был хороший адвокат, - сказала Паскагула. - Но, говорят, жена судьи - подружка мисс Хилли, и, хоть обычно за мелкую кражу сажают на шесть месяцев, мисс Хилли добилась, чтобы ей дали целых четыре года. Все было решено еще до начала суда.

- Я могла бы обратиться к папе. Он мог бы попытаться найти ей... белого адвоката.

Паскагула качает головой:
- У нее и был белый адвокат.

Я стучу в дверь Эйбилин, сгорая со стыда. Мне не следует думать о собственных проблемах, когда Юл Мэй попала в тюрьму, но я знаю, что это означает для моей книги. Если вчера служанки всего лишь боялись помогать нам, то сегодня они наверняка в ужасе.

Дверь открывается, на пороге стоит негр и смотрит на меня, белый воротничок священника мерцает в темноте. Я слышу голос Эйбилин:
- Все в порядке, преподобный отец.
Поколебавшись, он отступает и пропускает меня.

Я вхожу и вижу, что в крохотную гостиную и коридор набилось не меньше двадцати человек. В доме яблоку упасть негде. Эйбилин принесла из кухни стулья, но почти все стоят. В углу я замечаю Минни, еще в униформе. Рядом с ней я узнаю Лувинию, служанку Лу Энн Темплтон, но больше я никого не знаю.

- Привет, мисс Скитер, - вполголоса произносит Эйбилин. Она тоже еще в белой униформе и белых ортопедических туфлях.

- Может, мне... - я киваю на дверь. - Я приду позже.

Эйбилин качает головой:
- С Юл Мэй случилось что-то ужасное.

- Я знаю, - отвечаю я.
В комнате тишина, слышно лишь негромкое покашливание. И скрип стульев. На деревянном столике стоит стопка псалтирей.

- Я узнала только сегодня, - говорит Эйбилин. - Ее арестовали в понедельник, а во вторник уже приговорили. Говорят, суд шел всего пятнадцать минут.

- Она прислала мне письмо, - говорю я. - Рассказала про своих сыновей. Паскагула передала его мне.

- А она написала, что ей не хватало всего семидесяти пяти долларов, чтобы заплатить за колледж? Знаете, она ведь попросила у мисс Хилли взаймы. Обещала возвращать понемногу каждую неделю, но мисс Хилли ей отказала. Сказала, что истинные христиане не подают милостыню тем, кто здоров и полон сил. И что гораздо правильнее учить их справляться самостоятельно.

О Боже, я прямо вижу, как Хилли произносит эту чертову речь. Я едва могу смотреть Эйбилин в лицо.

- Но все прихожане объединились. Мы отправим обоих мальчиков в колледж.

В комнате полная тишина, только слышен наш с Эйбилин шепот.
- Как ты думаешь, я могу что-нибудь сделать? Как-то помочь? Деньгами или...

- Нет. Уже решено, что церковь заплатит адвокату. Чтобы он подал прошение о досрочном освобождении, - Эйбилин опускает голову, видимо, от горя за Юл Мэй, но, подозреваю, еще и потому, что она знает - с книгой все кончено. - Они будут на последнем курсе, когда она выйдет. Суд приговорил ее к четырем годам тюрьмы и штрафу в пятьсот долларов.

- Мне так жаль, Эйбилин, - произношу я.
Я обвожу взглядом присутствующих. Головы у всех опущены, словно они боятся обжечься, если посмотрят на меня. Я тоже опускаю голову.

- Она дьявол, эта женщина! - рявкает Минни с другого конца дивана, и я вздрагиваю, надеясь, что она имеет в виду не меня.

- Хилли Холбрук послана сюда из ада, чтобы разрушить как можно больше жизней! - Минни вытирает нос рукавом.

- Ничего, Минни, - успокаивает ее священник, - мы сделаем для нее все, что можно.
Я смотрю на печальные лица и думаю - интересно, что именно.

Комната опять погружается в невыносимое безмолвие. Жарко, пахнет выкипевшим кофе. Я чувствую себя совершенно чужой здесь, в том самом месте, которое стало для меня почти родным. Меня обжигают неприязнь и чувство вины.

Лысый священник вытирает глаза платком.
- Спасибо, Эйбилин, что собрала нас для молитвы в своем доме.
Люди начинают шевелиться, прощаться, мрачно кивая друг другу. Сумки подбираются с пола, шляпы водружаются на головы. Священник открывает дверь, впуская сырой воздух с улицы. Курчавая седая женщина в черном плаще идет за ним по пятам, но останавливается прямо передо мной.

Плащ на ней распахивается, под ним белая униформа.

- Мисс Скитер, - говорит она без улыбки, - я хочу дать интервью.

Я оборачиваюсь к Эйбилин. Брови у нее подняты, рот приоткрыт. Я снова поворачиваюсь к женщине, но она уже выходит за дверь

- Я тоже, мисс Скитер, - еще одна женщина, высокая и худая, такая же скромная на вид, как и первая.

- Э-э... спасибо вам, - бормочу я.

- И я, мисс Скитер. Я тоже хочу помочь, - женщина в красном плаще быстро проходит мимо, даже не встречаясь со мной взглядом.

Я начинаю считать. Пять. Шесть. Семь. Я киваю им в ответ, не в силах вымолвить хоть слово, кроме "спасибо". Спасибо. Да, спасибо, каждой из них. Как горько, что для этого Юл Мэй пришлось сесть в тюрьму.

Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Никто не улыбается, сообщая мне, что хочет участвовать в работе над книгой. Комната пустеет, остается только Минни. Она стоит в дальнем углу, сложив руки на груди. Когда все уходят, она поднимает голову и долю секунды смотрит мне в глаза, а затем переводит взгляд на коричневые шторы на окне, наглухо скрепленные булавками. Но я вижу по тому, как подрагивает у нее уголок рта, что за ее гневом скрывается некий намек на удовлетворение. Это все благодаря Минни.

ТАК КАК ВСЕ РАЗЪЕХАЛИСЬ, мы не играли в бридж целый месяц. В среду мы собираемя дома у Лу Энн Темплтон, приветствуем друг друга объятиями и радостными возгласами.

- Лу Энн, бедняжка, длинные рукава в такую жару! Опять экзема мучает? - спрашивает Элизабет, потому что Лу Энн в разгар лета одета в серое шерстяное платье.

Лу Энн смотрит в пол, явно смущенная.
- Да, стало хуже.

Но я не могу заставить себя прикоснуться к Хилли, когда она тянется ко мне. Я уклоняюсь от ее объятий, и она притворяется, что ничего не замечает. Однако во время игры она все время смотрит на меня, прищурившись.

- И что же ты собираешься делать? - спрашивает Элизабет, обращаясь к Хилли. - Можешь привозить детей в любое время, но... э-э...
Перед бриджем Хилли отвезла Хетер и Уильяма к Элизабет, чтобы Эйбилин присмотрела за ними, пока мы играем. Но я уже вижу по кислой улыбке Элизабет: хоть она и боготворит Хилли, но делить прислугу с ней не собирается.

- Я так и знала. С самого начала знала, что она воровка.
Рассказывая нам о происшествии с Юл Мэй, Хилли показывает пальцами, какого огромного размера был камень, намекает на невероятную ценность "рубина".

- Я как-то поймала ее, когда она хотела взять себе молоко, у которого вышел срок годности, а ведь с этого, знаете ли, все и начинается - сначала стиральный порошок, потом полотенца, потом пальто. Глазом моргнуть не успеешь, а они уже тащат в ломбард твои фамильные ценности, чтобы купить себе выпивку. Одному Богу известно, что еще она украла.

Меня так и подмывает схватить ее за пальцы и переломить их пополам, но я прикусываю язык. Пусть думает, что все прекрасно. Так будет безопаснее для всех.

После игры я спешу домой, чтобы подготовиться к вечернему визиту к Эйбилин. К моему облегчению, дома нет ни души. Я быстро просматриваю сообщения, которые записала для меня Паскагула, - от Пэтси, моей партнерши по теннису, от Селии Фут, которую я почти не знаю. Минни заставила меня поклясться, что я не стану ей перезванивать, и времени удивляться этому у меня нет. Мне нужно готовиться к интервью.

В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА я сижу за кухонным столом Эйбилин. Мы договорились, что я буду приезжать пораньше, каждый вечер, пока мы не закончим. Через каждые два дня к Эйбилин будет приходить очередная цветная женщина, чтобы сесть со мной за стол и рассказать свою историю. Помочь нам согласились одиннадцать служанок, не считая Эйбилин и Минни. Всего выходит тринадцать, а миссис Штейн говорила о дюжине, так что нам повезло. Первую служанку зовут Элис. Фамилий я не спрашиваю.

Я объясняю Элис, что пишу сборник реальных рассказов служанок о своем опыте работы на белых. Я вручаю ей конверт с сорока долларами из своих сбережений - платы за рубрику мисс Мирны, моего содержания, денег, что мама совала мне на походы в салоны красоты, которые так и не состоялись.

- Есть большая вероятность, что книгу никогда не напечатают, - говорю я каждой в отдельности, - а даже если и напечатают, то заплатят нам совсем немного.
Я опускаю глаза, когда говорю это в первый раз, мне отчего-то стыдно. Будучи белой, я чувствую, что мой долг - помочь им.

- Эйбилин мне это объяснила, - отвечают несколько служанок. - Я делаю это не ради денег.

Я снова повторяю им все то, о чем они уже договорились между собой. Что они не должны никого посвящать в проект. Что их имена будут изменены, как и название города и фамилии белых семей. Меня так и подмывает спросить в конце: "Кстати, вы знали Константину Бэйтс?", но я уверена, что Эйбилин это не понравилось бы. Они и так достаточно напуганы.

- Значит, Эйла - ее нелегко будет разговорить, все равно что открыть дохлую устрицу, - Эйбилин готовит меня к каждому интервью, не меньше меня боится, что я отпугну их раньше времени. - Не расстраивайтесь, если она расскажет немного.

Эйла, дохлая устрица, принимается говорить, не успев даже сесть в кресло, не выслушав моих объяснений, и не умолкает до десяти часов вечера.

- Когда я попросила прибавку к жалованью, они дали мне ее. Когда я осталась без крыши над головой, они купили мне дом. Доктор Такер сам приехал ко мне и вытащил у моего мужа пулю из плеча, потому что боялся, что в больнице для цветных Генри подцепит какую-нибудь заразу. Я работаю на доктора Такера и мисс Сисси уже сорок четыре года. И видела от них только хорошее. Каждую пятницу я мою ей голову. По-моему, она никогда сама этого не делала, - Эйла умолкает впервые за весь вечер и кажется обеспокоенной. - Если я умру раньше нее, не знаю, кто станет мыть мисс Сисси голову.

Я пытаюсь не выдавать своего энтузиазма. Не хочу показаться подозрительной. Элис, Фэнни Амос и Винни застенчивы, не поднимают глаз, слова из них приходится вытягивать. Флора Лу и Клеонтина хлопают дверьми и тараторят так, что я едва успеваю печатать и каждые пять минут упрашиваю их говорить помедленнее. Многие рассказывают печальные, горькие истории. Этого я ожидала. Но, к моему удивлению, хороших историй тоже немало. И все они в какой-то момент оглядываются на Эйбилин, словно спрашивают: "Ты уверена? Я действительно могу рассказать это белой?"

- Эйбилин, а что будет, если... это напечатают и все узнают, кто мы такие? - спрашивает пугливая Винни. - Что тогда с нами сделают?

Наши глаза встречаются, мы все смотрим друг на друга. Я набираю в грудь воздуха, собираюсь уверить ее, что мы очень осторожны.

- Кузина моего мужа... ей вырезали язык. Давно уже. За то, что она говорила с какими-то людьми из Вашингтона про Клан. Вдруг нам тоже вырежут языки? За то, что мы говорим с вами?

Я не знаю, что сказать. Языки... Боже, это мне в голову не приходило. Только тюрьма и, возможно, сфабрикованные обвинения или штрафы.
- Я... мы очень осторожны, - говорю я, но звучит это неубедительно.
Я смотрю на Эйбилин, но у нее тоже обеспокоенный вид.

- Мы не узнаем, пока не придет время, Винни, - тихо произносит Эйбилин. - Но это будет непохоже не то, что показывают в новостях. Белая леди все делает по-другому, не так, как белый мужчина.

Я смотрю на Эйбилин. Она никогда не делилась со мной мыслями о том, чем нам все это грозит. Мне хочется сменить тему. Что толку обсуждать это?

- Это точно, - качает головой Винни. - Совсем не так. Белая леди придумает что-нибудь похуже.

-ТЫ КУДА? - окликает меня мама из гостиной.
В руках у меня сумка и ключи от грузовика. Я иду к двери.

- В кино, - отзываюсь я.

- Ты была в кино вчера. Иди сюда, Юджиния.

Я возвращаюсь, останавливаюсь в дверях. У мамы в последнее время разыгралась язва желудка. За ужином она не ест ничего, кроме куриного бульона, и мне ее жаль. Папа лег спать час назад, но я не могу сидеть здесь с ней.
- Прости, мама, я опаздываю. Тебе что-нибудь принести?

- Что за кино, с кем? Ты на этой неделе почти каждый вечер куда-то уходишь.

- Да так... с подружками. Вернусь к десяти. Как ты себя чувствуешь?

- Хорошо, - вздыхает она. - Ступай, раз так.

Я направляюсь к машине, терзаясь чувством вины из-за того, что оставляю маму одну, когда она нездорова. Слава Богу, Стюарт уехал в Техас, потому что ему я вряд ли могла бы лгать с такой легкостью. Когда он приезжал три дня назад, мы с ним сидели на качелях и слушали сверчков. Я была утомлена оттого, что работала допоздна прошлой ночью, и глаза у меня закрывались сами собой, но я не хотела, чтобы он уходил. Я положила голову к нему на колени. Протянув руку, я коснлась щетины на его лице.

- Когда ты дашь мне прочитать что-нибудь из того, что написала? - спросил он?

- Можешь читать колонку мисс Мирны. На прошлой неделе я написала великолепную заметку о плесени.

Он улыбнулся, покачал головой.
- Нет, я хочу читать о том, что ты думаешь. Наверняка не про домоводство.

Тогда-то мне и пришло в голову, что он, возможно, догадывается - я что-то от него скрываю. Я пришла одновременно в ужас оттого, что он может узнать о книге, и в восторг оттого, что ему это интересно.

- Поделишься, когда будешь готова. Не буду тебя торопить, - сказал он.

- Может, когда-нибудь.., - ответила я, чувствуя, как глаза закрываются.

- Поспи, детка, - сказал он, отводя мне волосы с лица. - Я просто посижу тут с тобой.

Стюарта не будет в городе шесть дней, и я могу полностью сосредоточиться на интервью. Каждый вечер, направляясь к Эйбилин, я так же волнуюсь, как и в первый раз. Женщины все разные - высокие, низенькие, черные, как асфальт, коричневые, как жженный сахар. Говорят, тем, у кого кожа слишком светлая, очень трудно устроиться на работу. Чем чернее, тем лучше. Временами разговор заходит о самых обыденных вещах - скудном жалованье, чересчур длинном рабочем дне, непослушных детях. Но есть и рассказы о том, как белые младенцы умирают на руках у черных нянек. О пустом, мертвом взгляде их неподвижных голубых глаз.

- Оливия ее звали. Совсем крошка, держалась своей ручонкой за мой палец, дышала так тяжело, - рассказывает Фэнни Амос в нашу четвертую встречу. - Ее матери не было дома, пошла за лекарством от кашля. Была только я и ее отец. Он не позволил мне положить ее, велел держать на руках, пока не придет доктор. Малышка остыла у меня на руках.

Есть неприкрытая ненависть к белым женщинам, есть и необъяснимая любовь. Фэй Белль, полупарализованная и серая, не помнит собственного возраста. Ее рассказ стелется, как мягкий лен. Она вспоминает, как пряталась в бочке с маленькой белой девочкой, пока по дому топали солдаты-янки. А двадцать лет назад эта белая девочка, к тому времени уже старуха, умирала у нее на руках. И они говорили о том, что любят друг друга, как лучшие подруги. Что смерть не может этого изменить. И что цвет кожи ничего не значит. Внук этой женщины до сих пор выплачивает Фэй Белль пенсию. Иногда, когда Фэй Белль хорошо себя чувствует, она ходит к нему прибрать на кухне.

На пятое по счету интервью приходит Лувиния, служанка Лу Энн Темплтон, - ее я помню, она прислуживала нам во время встреч бридж-клуба. Лувиния рассказывает, как в начале этого года ее внуку Роберту белый мужчина выбил глаза за то, что он воспользовался туалетом для белых. Я вспоминаю, что читала об этом в газете. Лувиния кивает, ждет, пока я допечатаю. Гнева в ее голосе нет совсем. Я узнаю, что Лу Энн, которую считаю скучной и пресной и на которую никогда особо не обращала внимания, дала Лувинии две недели оплачиваемого отпуска, чтобы она могла ухаживать за внуком. И за эти две недели она семь раз приносила Лувинии кастрюльки с ужином. Она сама отвезла Лувинию в больницу для цветных, когда той сообщили о несчастье с Робертом, и ждала там с ней шесть часов, пока шла операция. Лу Энн никогда нам об этом не рассказывала. И я понимаю, почему.

Кое-кто гневно рассказывает о том, как к ним приставали белые мужчины. Винни призналась, что ее насиловали много раз. Клеонтина сказала, что отбивалась изо всех сил, разбила ему лицо в кровь, и больше он к ней не лез. Но больше всего меня поражает, как соседствуют любовь и презрение. Многих приглашают на свадьбы белых детей, но только в униформах. Все это мне и так известно, но слышать это из уст цветных - все равно что узнать об этом впервые.

ПОСЛЕ УХОДА ГРЕТХЕН мы несколько минут сидим, лишившись дара речи.

- Давайте дальше, - говорит Эйбилин. - Это... не в счет.

Гретхен - двоюродная сестра Юл Мэй. Она приходила в тот вечер несколько недель назад помолиться к Эйбилин, но обычно она ходит в другую церковь.

- Не понимаю, зачем она согласилась, если...
Я хочу домой. Шея у меня затекла. Пальцы дрожат от усталости и от слов Гретхен.

- Простите, я и знать не знала, что она так сделает.

- Ты не виновата, - отвечаю я.
Я хочу спросить, какая часть того, что сказала Гретхен, - правда. Но не могу. Не могу взглянуть Эйбилин в лицо.

Я объяснила Гретхен "правила", как и остальным. Гретхен откинулась на спинку стула. Я решила, что она думает, о чем бы рассказать. Но она проговорила:
- Смотрите-ка. Еще одна белая леди хочет заработать на цветных.

Я растерянно оглянулась на Эйбилин, не зная, что на это ответить. Разве я неясно выразилась насчет денег? Эйбилин наклонила голову набок, словно сомневаясь, не ослышалась ли она.

- Думаете, кто-нибудь станет это читать? - засмеялась Гретхен.
Она была стройная, в форменном платье. Губы у нее были накрашены помадой того же розового тона, каким пользуюсь я и мои подруги. Говорила она четко и правильно, как белая. Не знаю, почему, но от этого было еще хуже.

- Все цветные женщины, с которыми вы беседовали, были с вами очень вежливы, верно?

- Да, - ответила я, - очень вежливы.

Гретхен взглянула мне прямо в глаза.
- Они вас ненавидят. Вы ведь это знаете, правда? Ненавидят в вас все. Но вы такая дура, что считаете, будто делаете им одолжение.

- Вас никто не принуждает, - сказала я. - Вы сами вызвались...

- Знаете, какой был самый добрый поступок, что белая женщина сделала для меня? Предложила доесть за ней. Цветные женщины, которые сюда приходят, просто смеются над вами. Они никогда не скажут вам правду, леди.

- Ты и понятия не имеешь, что мне рассказали другие женщины, - сказала я.
Меня саму удивило, какая волна негодования захлестнула меня.

- Ну же, продолжайте, леди, скажите это слово, которое приходит вам на ум всякий раз, как входит кто-то из нас. Ниггер.

Эйбилин встала с табуретки.
- Хватит, Гретхен. Ступай домой.

- И знаешь что, Эйбилин? Ты такая же дура, как и она, - сказала Гретхен.

К моему изумлению, Эйбилин указала на дверь и прошипела:
- Вон из моего дома!

Гретхен ушла, но, обернувшись, наградила меня сковзь сетчатую дверь таким злобным взглядом, что у меня побежали мурашки по коже.

ДВА ДНЯ СПУСТЯ передо мной сидит Кэлли. В ее курчавых волосах много седины. Ей шестьдесят семь лет, и она еще в униформе. Она крупная и тяжелая, бока свисают со стула. Мне все еще неспокойно после интервью с Гретхен.

Я жду, пока Кэлли помешивает чай. В углу кухни у Эйбилин стоит бумажный пакет. Он битком набит одеждой, сверху свисает пара белых брюк. У Эйбилин дома всегда идеальный порядок. Не знаю, почему она не уберет этот мешок.

Кэлли начинает медленно говорить, а я - печатать, радуясь, что она не спешит. Она смотрит вдаль, словно у меня за спиной киноэкран, на котором прокручивают те сцены, что она описывает.

- Я работала на мисс Маргарет тридцать шесть лет. Она родила дочку, а у той были колики, и она не плакала только тогда, когда я держала ее на руках. Поэтому я брала шаль и привязывала ее к себе. Так и таскала ее на себе весь день, целый год. Эта малютка мне чуть спину не сломала. Пришлось по вечерам прикладывать лед, и до сих пор приходится. Но я любила эту девчушку. И мисс Маргарет я тоже любила.

Она отхлебывает чаю, а я тем временем допечатываю ее слова. Поднимаю голову, и она продолжает.

- Мисс Маргарет всегда заставляла меня прятать волосы под платком, говорила, знает, что цветные не моют голову. Пересчитывала серебро всякий раз, как я его чистила. Через тридцать лет, когда мисс Маргарет умерла от женской болезни, я пошла на похороны. Ее муж меня обнял и плакал у меня на плече. А после похорон дал мне конверт. Внутри было письмо от мисс Маргарет, и в нем говорилось: "Спасибо. За то, что облегчила боль моей малышке. Я всегда помнила об этом."

Кэлли снимает очки в черной оправе, вытирает глаза.

- Если какая-нибудь белая женщина прочитает мой рассказ, я хочу, чтобы она знала это. Сказать "спасибо" от чистого сердца, когда ты помнишь, что для тебя сделали, - она качает головой, уставившись на потертую столешницу, - это так важно.

Кэлли поднимает голову, но я не могу встретиться с ней взглядом.

- Подожди минутку, - говорю я.
Я прижимаю руку ко лбу. Помимо своей воли я думаю о Константине. Я так и не поблагодарила ее от чистого сердца. Мне не приходило в голову, что у меня может не быть такой возможности.

- Вы хорошо себя чувствуете, мисс Скитер? - спрашивает Эйбилин.

- Я... в порядке, - отвечаю я. - Давайте продолжим.

Кэлли переходит к следующей истории. У нее за спиной стоит желтая коробка из-под туфель "Доктор Шолль", полная конвертов. Все женщины, кроме Гретхен, попросили отдать деньги на учебу для сыновей Юл Мэй.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68544

Переводчики: Waterlily