Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 20

ГЛАВА 20

СЕМЕЙСТВО ФИЛАН в волнении стоит на каменном крыльце дома сенатора Уитворта. Дом находится в центре города, на Норд-Стрит. Он высокий, с белыми колоннами, вокруг азалии - все как положено. Золотая табличка оповещает о том, что это исторический памятник. Над входом мигает газовый фонарь, несмотря на то, что еще только шесть часов и солнце палит вовсю.

- Мама, - в который раз шепотом говорю я, - очень прошу тебя, не забудь, о чем мы говорили.

- Я же обещала не заводить об этом речь, милая, - мама поправляет шпильки в прическе. - Если только к слову не придется.

На мне новый голубой жакет из отдела повседневной женской одежды и такая же юбка. На папе черный похоронный костюм. Ремень у него застегнут слишком туго, что явно неудобно и уж тем более не модно. Мама надела простое белое платье - как у сельской невесты, неожиданно приходит мне в голову, и я в ужасе думаю, что мы все оделись слишком нарядно. Мама будет говорить о трастовом фонде некрасивой девушки, и вообще мы все выглядим как деревенщина, которая выбралась в город.

- Папа, ослабь ремень, у тебя брюки сидят слишком высоко.

Он хмурится и рассматривает свои брюки. Никогда в жизни я не указывала отцу, что делать. Дверь открывается.

- Добрый вечер, - кивает нам цветная женщина в белой униформе. - Они вас ждут.

Мы входим в прихожую, и первое, что бросается мне в глаза, - это люстра, сверкающая, прозрачная от света. Я поднимаю взгляд на большую винтовую лестницу, и мне кажется, что мы оказались внутри гигантской морской раковины.

- Здравствуйте!

Я прерываю любование интерьером. В прихожую, стуча каблуками, с распростертыми объятьями входит миссис Уитворт. Слава Богу, на ней костюм, похожий на мой, только малинового цвета. Когда она кивает, ее седеющие светлые волосы остаются неподвижными.

- Здравствуйте, миссис Уитворт! Я - Шарлотта Будро Кантрель Филан. Мы так благодарны вам за приглашение!

- Я в востроге, - отзывается она и пожимает руки моим родителям. - Я - Франсин Уитворт. Добро пожаловать в наш дом!

Она поворачивается ко мне.
- А вы, должно быть, Юджиния. Что ж, я очень рада наконец познакомиться с вами.
Миссис Уитворт берет меня за обе руки и смотрит мне в глаза. У нее глаза голубые, прекрасные, как ледяная вода. Но в целом лицо простоватое. На каблуках она почти одного роста со мной.

- Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, - говорю я. - Стюарт так много рассказывал мне про вас и сенатора Уитворта!

Она улыбается и берет меня под руку. Я ойкаю, когда острый зубец на ее кольце царапает мне кожу.

- А вот и она!
За спиной миссис Уитворт появляется высокий, широкоплечий мужчина. Он крепко прижимает меня к себе, потом так же быстро отстраняется.
- Я уже месяц прошу малыша Стю привести к нам эту девчоночку. Но, сказать по правде, - он понижает голос, - после того раза он еще малость побаивается.

Я лишь моргаю.
- Приятно познакомиться, сэр.

Сенатор оглушительно хохочет.
- Да ладно, я просто шучу, - говорит он, снова решительно заключая меня в объятия и награждая ощутимым хлопком по спине.
Я улыбаюсь, переводя дух. Напоминаю себе, что у него одни сыновья.

Он поворачивается к маме, торжественно кивает и протягивает руку.

- Здравствуйте, сенатор Уитворт, - говорит мама. - Меня зовут Шарлотта.

- Приятно познакомиться, Шарлотта. Можете звать меня Стули. Так меня зовут все друзья.

- Сенатор, - говорит папа, тряся его руку изо всех сил, - мы так благодарны вам за все, что вы сделали насчет того сельскохозяйственного билля. Это все изменило.

- Черт побери! Этот Биллапс хотел вытереть о него ноги, а я ему говорю: "Чико, если у Миссисипи не будет хлопка, тогда, черт возьми, у Миссисипи не будет ничего."

Он хлопает папу по плечу, и я замечаю, каким маленьким кажется мой отец рядом с ним.

- Ну, пойдемте, - говорит сенатор. - Не могу говорить о политике без стакана в руке.

Сенатор топает прочь из прихожей. Папа идет за ним, и я морщусь при виде тонкой полоски грязи на его ботинке. Ее легко можно было стереть тряпкой, но папа не привык носить хорошую обувь по субботам.

Мама следует за ним, и я бросаю последний взгляд на сверкающую люстру. Поворачиваясь, я замечаю, что служанка наблюдает за мной из дверей. Я улыбаюсь ей, и она кивает. Потом снова кивает и опускает глаза в пол.

Ох. Волнение вскипает у меня в горле, когда до меня доходит - она знает. Я замираю от осознания того, какой двуличной я стала. Ведь она может явиться к Эйбилин и начать рассказывать мне о том, каково прислуживать сенатору и его жене.

- Стюарт еще едет из Шривепорта, - громогласно объявляет сенатор. - Там вроде наклевывается крупная сделка.

Я стараюсь не думать о служанке, перевожу дыхание. Улыбаюсь так, словно все прекрасно, просто прекрасно. Словно я много раз знакомилась с родителями бойфрендов.

Мы переходим в гостиную с лепниной на потолке и зелеными бархатными диванами, до того заставленную громоздкой мебелью, что пола почти не видно.

- Что будете пить?
Мистер Уитворт улыбается, будто предлагая детям конфеты. У него тяжелый, широкий лоб и плечит стареющего полузащитника. Брови у него густые и жесткие и подрагивают, когда он говорит.

Папа просит чашку кофе, мы с мамой - чаю со льдом. Улыбка сенатора тает, и он оглядывается на служанку, чтобы та принесла эти нехитрые напитки. Зеленый диван стонет, когда он садится.

- У вас очаровательный дом. Говорят, это главная жемчужина экскурсии, - произносит мама.
Ей не терпелось сказать это с тех самых пор, как она узнала об ужине. Мама много лет состоит в Совете исторических домов Риджленд-Каунти, но отзывается об экскурсии по историческим домам Джексона как о "просто шикарной" по сравнению с той, что проводят они.
- А вы надеваете костюмы или устраиваете какие-нибудь постановки во время экскурсий?

Сенатор и миссис Уитворт косятся друг на друга. Потом миссис Уитворт улыбается.
- В этом году мы сняли дом с маршрута экскурсии. Это было... чересчур.

- Сняли? Но ведь это одна из главных достопримечательностей Джексона! Я слышала, даже Шерман сказал, что дом слишком красив, чтобы его сжечь.

Миссис Уитворт лишь кивает, втягивает носом воздух. Она на десять лет моложе моей матери, но выглядит старше, особенно сейчас, когда ее лицо вытягивается и приобретает ханжеский вид.

- Вы ведь наверняка чувствуете, что у вас есть некие обязательства, ради истории.., - продолжает мама, и я бросаю на нее взгляд, чтобы она умолкла.

Секунду все молчат, а потом сенатор громко хохочет.
- Вышло недоразумение, - басом сообщает он. - Мать Патрисии ван Девендер - глава Совета, и после всей этой... кутерьмы с детьми мы решили уйти от этого.

Я поглядываю на дверь и молю Бога, чтобы Стюарт поскорее приехал. Уже второй раз речь заходит о ней. Мисс Уитворт награждает сенатора красноречивым взглядом.

- Ну, а что нам делать, Франсин? Просто никогда больше не говорить о ней? Мы, черт возьми, построили во дворе беседку для свадьбы!

Миссис Уитворт тяжело вздыхает, и я вспоминаю, что сказал мне Стюарт, - что сенатор знает лишь часть правды, но его мать знает все. И то, что она знает, должно быть, гораздо хуже, чем просто "кутерьма".

- Юджиния, - улыбается миссис Уитворт, - я так понимаю, что вы хотите стать писательницей. И что же вы любите писать?

Я старательно улыбаюсь в ответ. Да уж, перешли от одной хорошей темы к другой.
- Я веду рубрику мисс Мирны в "Джексон Джорнал". Она выходит по понедельникам.

- О, кажется, Бесси ее читает, верно, Стули? Спрошу ее, когда пойду на кухню.

- Если не читает, пусть начнет читать, черт возьми! - хохочет сенатор.

- Стюарт говорил, что вы пишете и на более серьезные темы. Какие же?

Теперь все смотрят на меня, в том числе и служанка, - не та, что стояла в дверях, а другая, которая подает мне стакан чая. Я не смотрю на ее лицо, боясь того, что могу увидеть.
- Я работаю над... некоторыми...

- Юджиния пишет о жизни Иисуса Христа, - вставляет мама, и я вспоминаю свою последнюю отговорку, которую придумала, чтобы оправдать свое отсутствие по вечерам, - так называемые "исследования".

- Надо же, - качает головой миссис Уитворт, похоже, впечатленная, - это, несомненно, почетная тема.

Я стараюсь по-прежнему улыбаться, с отвращением слыша собственный голос:
- И такая... важная.
Я кошусь на маму. Она сияет.

Хлопает входная дверь, отчего все стеклянные лампы принимаются звенеть.

- Простите, я опоздал!
Входит Стюарт, помятый после машины, натягивая на ходу темно-синий спортивный пиджак. Мы все встаем, и его мать протягивает к нему руки, но он идет прямо ко мне. Кладет ладони мне на плечи и целует в щеку.
- Прости, - шепчет он, и я перевожу дух, наконец немного расслабляюсь.
Обернувшись,я вижу, что его мать улыбается с таким видом, словно я схватила ее лучшее гостевое полотенце и хорошенько вытерла им грязные руки.

- Налей себе выпить, сынок, и садись, - говорит сенатор.
Взяв бокал, Стюарт садится рядом со мной на диван, сжимает мне руку и не отпускает.

Миссис Уитворт при виде этого говорит:
- Шарлотта, хотите, я покажу вам и Юджинии дом?

Следующие пятнадцать минут я таскаюсь за мамой и миссис Уитворт из одной напыщенной комнаты в другую. Мама ахает над отверстием в деревянной стене кабинета, в котором до сих пор сидит настоящая пуля янки. На столе стратегически разложены письма от солдатов Конфедерации, старинные очки и носовые платки. Этот дом - настоящий храм Гражданской войны, и я задумываюсь о том, каково было Стюарту расти в доме, где ничего нельзя трогать.

На третьем этаже мама причитает над кроватью с балдахином, в которой спал Роберт Э. Ли. Когда мы наконец спускаемся вниз по "потайной" лестнице, я задерживаюсь у семейных фотографий в коридоре. Я вижу Стюарта и двух его братьев младенцами. Вот Стюарт держит в руках красный мяч. Вот он в крестильной рубашке, на руках у цветной женщины в белой униформе.

Мама и миссис Уитворт идут дальше, но я все смотрю, потому что в лице маленького Стюарта есть что-то очень родное. У него были пухлые щечки, а голубые, как у матери, глаза сияли так же, как сейчас. Волосы у него были бело-желтые, как одуванчик. Вот он лет в девять-десять, стоит с охотничьей винтовкой и уткой. В пятнадцать - рядом с убитым оленем. Здесь уже видна его нынешняя грубоватая красота. Я молю Бога, чтобы он никогда не увидел мои подростковые фотографии.

Пройдя несколько шагов, я вижу фотографии со школьного выпускного, гордого Стюарта в военной форме. В центре стены - пустое место, прямоугольник обоев чуть темнее, чем вокруг. Отсюда совсем недавно сняли фотографию.

- Папа, хватит про... - слышу я напряженный голос Стюарта. И тут же наступает тишина.

- Ужин подан, - объявляет служанка, и я плетусь назад в гостиную. Все идут в столовую и садятся за длинный стол темного дерева. Филаны оказываются по одной его стороне, Уитворты - по другой. Меня усаживают по диагонали от Стюарта, на максимальном расстоянии от него. Стены комнаты расписаны картинами из довоенной жизни: счастливые негры собирают хлопок, лошади везут повозки, седобородые государственные деятели стоят на крыльце здания конгресса. Мы ждем сенатора, задержавшегося в гостиной.
- Я сейчас, вы все начинайте.
Позвякивание ледышек, стук донышка бутылки о стол раздается дважды, прежде чем он наконец входит и садится во главе стола.

Подают салат "уолдорф". Стюарт каждые три минуты смотрит на меня и улыбается. Сенатор Уитворт наклоняется к папе и говорит:
- Я ведь был никто. Из Джефферсон-Каунти, Миссисипи. Мой отец торговал арахисом по одиннадцать центов за фунт.

Папа качает головой.
- Мало где живут беднее, чем в Джефферсон-Каунти.

Я смотрю, как мама отрезает крохотный кусочек яблока. Поколебавшись, она кладет его в рот, долго-долго пережевывает и морщится, глотая. Она не позволила мне рассказать родителям Стюарта о ее больном желудке. Вместо этого мама засыпает миссис Уитворт дегустаторскими комплиментами. Для мамы этот ужин - важный ход в игре "Как моей дочке захомутать вашего сына".

- Нашей молодежи так нравится быть вместе, - улыбается мама. - Стюарт приезжает к нам чуть ли не два раза в неделю.

- Неужели? - говорит миссис Уитворт.

- Мы были бы счастливы, если бы вы с сенатором смогли приехать к нам на плантацию поужинать, погулять по саду...

Я смотрю на маму. "Плантация" - старомодное слово, которым мама любит величать нашу ферму, а "сад" - бесплодная яблоня да червивая груша.

Но миссис Уитворт поджала губы.
- Два раза в неделю? Стюарт, я и не знала, что ты так часто приезжаешь в город.

Вилка Стюарта замирает в воздухе. Он глупо смотрит на мать.

- Дело молодое, - улыбается миссис Уитворт. - Веселитесь. Ни к чему так рано связывать себя обязательствами.

Сенатор ставит локти на стол.
- Кто бы говорил, но не женщина, которая так спешила, что практически сама сделала будущей невестке предложение.

- Папа, - цедит Стюарт сквозь стиснутые зубы, со стуком опуская вилку на тарелку.

За столом воцаряется тишина, только слышно, как мама тщательно, размеренно работает челюстями, пытаясь превратить твердую пищу в пасту. Я прикасаюсь к розовой царапине на руке.

Служанка кладет нам на тарелки куски цыпленка, поливая их солидным количеством майонезного соуса, и мы все улыбаемся, радуясь перемене обстановки. Пока мы едим, папа с сенатором обсуждают цены на хлопок и виды на урожай. Я все еще вижу на лице Стюарта следы гнева на отца после его упоминания о Патрисии. Я поглядываю на него каждые несколько секунд, но выражение его лица все не смягчается. Интересно, не об этом ли они спорили раньше, когда я была в коридоре.

Сенатор откидывается на спинку стула.
- Видели статью в журнале "Лайф"? Еще до Медгара Эверса, про этого, как его, Карла... Робертса?

Я поднимаю глаза и с удивлением обнаруживаю, что сенатор обращается ко мне. Я недоуменно моргаю, надеясь, что он задает мне этот вопрос из-за того, что я работаю в газете.
- Да, его... линчевали. За то, что он назвал губернатора.., - я умолкаю, не потому, что забыла эти слова, а потому, что помню их.

- Жалким, - говорит сенатор, оборачиваясь теперь уже к моему отцу. - С принципами уличной девки.

Я испускаю вздох облегчения оттого, что всеобщее внимание переключилось на него. Смотрю на Стюарта, чтобы оценить его реакцию на это. Я никогда не спрашивала, какова его точка зрения на права цветных. Но он, кажется, даже не прислушивается к разговору. Холодное негодование притаилось вокруг его губ.

Мой отец откашливается.
- Скажу откровенно, - медленно произносит он, - мне мерзко слышать о подобных зверствах.
Папа бесшумно опускает вилку. Смотрит сенатору Уитворту в глаза.
- У меня в поле работают двадцать пять негров, и если кто-нибудь хоть пальцем тронет их или их родных...
Папа твердо смотрит в лицо сенатору. Потом опускает взгляд.
- Иногда мне становится стыдно, сенатор. Стыдно за то, что происходит в Миссисипи.

Мама не сводит широко раскрытых глаз с отца. Я потрясена его высказыванием. А еще больше - тем, что он произнес его за этим столом, обращаясь к политику. У нас дома газеты всегда сложены фотографиями внутрь, программы на телевизоре переключаются, когда там заходит речь о расовых вопросах. Меня вдруг переполняет гордость за папу. На какую-то секунду я готова поклясться, что вижу ее и в глазах мамы, сквозь переживания о том, что папа уничтожил мое будущее. Я перевожу взгляд на Стюарта и вижу на его лице обеспокоенность, но объяснить ее не могу.

Сенатор прищуривается.

- Я вам вот что скажу, Карлтон.., - сенатор встряхивает стакан с остатками льда. - Бесси, налей-ка мне еще, будь любезна.
Он отдает стакан служанке, и та быстро приносит взамен полный.

- Не стоило так говорить о нашем губернаторе, - произносит сенатор.

- Согласен на все сто, - вставляет папа.

- Но я в последнее время задаю себе вопрос: может, это правда?

- Стули! - шипит миссис Уитворт, но тут же улыбается, выпрямив спину.
- Ну же, Стули, - произносит она таким тоном, будто разговаривает с ребенком, - нашим гостям совсем не хочется лезть в дебри политики во время...

- Франсин, дай мне сказать. Видит Бог, я не могу говорить этого с девяти до пяти, так дай мне сказать, что я думаю, в стенах собственного дома.

Улыбка миссис Уитворт неизменна, но щек касается легчайший румянец. Она рассматривает белые розы в вазе посередине стола. Стюарт смотрит в тарелку все с тем же холодным негодованием. Он не поднимал на меня глаз с тех пор, как подали цыпленка. Все молчат, а потом кто-то заводит разговор о погоде.

КОГДА УЖИН НАКОНЕЦ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, нас приглашают на веранду пить кофе. Мы со Стюартом задерживаемся в коридоре. Я прикасаюсь к его руке, но он отстраняется.

- Я так и знал, что он напьется и заведет этот разговор.

- Ничего, Стюарт, - говорю я, думая, что он имеет в виду политические взгляды отца. - Мы все прекрасно проводим время.

Но Стюарт весь взмок, глаза у него лихорадочно блестят.
- Патрисия то, Патрисия се, и так весь вечер, - бормочет он. - Сколько можно говорить о ней?

- Забудь об этом, Стюарт. Все в порядке.

Он проводит рукой по волосам и смотрит куда угодно, только не на меня. Кажется, меня сейчас для него вообще не существует. И я понимаю, что на самом деле знала это весь вечер. Он смотрит на меня, но думает о... ней. Она повсюду. В мыслях Стюарта, на языке у сенатора и миссис Уитворт, на стене, где, должно быть, висела ее фотография.

Я говорю ему, что мне нужно в уборную.

Он указывает в глубину коридора.
- Встретимся на веранде, - говорит он без улыбки.
В ванной я долго смотрю на свое отражение в зеркале, повторяя себе, что это только сегодня. Все будет хорошо, как только мы покинем этот дом.

Выйдя из ванной, я прохожу мимо гостиной, где сенатор наливает себе очередной стакан. Он хихикает, вытирает рубашку, потом смотрит по сторонам - не видел ли кто, как он пролил на себя выпивку. Я пытаюсь прокрасться мимо двери, пока он меня не заметил.

- Вот ты где! - слышу я его возглас, проскальзывая мимо.
Я медленно возвращаюсь к двери, и его лицо озаряет улыбка.
- В чем дело? Заблудилась?
Он выходит в коридор.

- Нет, сэр, я просто... иду к остальным.

- Поди сюда, девочка.
Он обнимает меня одной рукой, и глаза начинает щипать от запаха бурбона. Весь перед рубашки пропитан им.
- Ну как, весело тебе?

- Да, сэр, спасибо.

- Ты не бойся ее, маму Стюарта. Она просто хочет его защитить, только и всего.

- О нет, она... очень добра. Все прекрасно, - я поглядываю в конец коридора, откуда слышны голоса.

Он вздыхает, отводит взгляд.
- У нас со Стюартом выдался нелегкий год. Он наверняка рассказал тебе, что случилось.

Я киваю, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

- Это был какой-то ужас, - говорит он. - Просто кошмар.
И вдруг улыбается:
- Смотри-ка! Смотри, кто пришел с тобой поздороваться.
Он поднимает с полу крошечную белую собачонку, повесив ее на руку, как теннисное полотенце.
- Поздоровайся, Дикси, - мурлычет он, - поздоровайся с мисс Юджинией.
Собачка вырывается, отворачивая морду от вонючей рубашки.

Сенатор переводит на меня бездумный взгляд. Кажется, он забыл, что я тут делаю.

- Я как раз шла на веранду, - напоминаю я.

- Иди-ка, иди сюда, - он берет меня за локоть и тащит за обитую деревянными панелями дверь.
Я вхожу в маленькую комнату, где стоит массивный письменный стол, лампа освещает тошнотворным желтоватым светом темно-зеленые стены. Он закрывает за нами дверь, и я сразу же чувствую, как воздух меняется, становится душно и жутковато.

- Послушай-ка, все говорят, что я слишком много болтаю, когда выпью, но.., - сенатор прищуривается, словно мы с ним старые заговорщики, - я хочу тебе кое-что сказать.

Собака больше не сопротивляется, опьянев от запаха бурбона. Я вдруг чувствую, что мне отчаянно нужно поговорить со Стюартом, словно каждая секунда, когда мы не вместе, отдаляет его от меня. Я отстраняюсь.

- Я, наверное... пойду искать...
Я тянусь к дверной ручке, уверенная, что поступаю ужасно невежливо, но воздух здесь невыносим, пропитан запахом алкоголя и сигар.

Сенатор вздыхает, кивает головой.
- Вот как. Ты, значит, тоже, - он расстроенно прислоняется к столу.

Я приоткрываю дверь, но на лице у сенатора то же потерянное выражение, какое было у Стюарта, когда он впервые приехал в дом моих родителей. Кажется, у меня нет выбора, кроме как спросить:
- Я тоже... что, сэр?

Сенатор косится на портрет миссис Уитворт, огромный и холодный, водруженный на стену кабинета как предупреждение.
- Я просто вижу это, вот и все. По твоим глазам, - он горько усмехается. - А я-то надеялся, что у тебя найдется хоть капля симпатии к старику. В смысле, если ты когда-нибудь войдешь в нашу семью.

Я смотрю на него, трепеща от этих слов... "войдешь в нашу семью".

- Вы мне... вполне симпатичны, сэр, - говорю я, переступая с ноги на ногу.

- Не хочу забивать тебе голову нашими заботами, Юджиния, но у нас немало трудностей. Мы чуть с ума не сошли от беспокойства после всех этих потрясений в прошлом году. С той, другой, - он качает головой, глядя на стакан в своей руке. - Стюарт просто взял и бросил квартиру в Джексоне, переехал в Виксбург.

- Я знаю, что он был очень... огорчен, - говорю я, хотя на самом деле мне почти ничего не известно.

- Просто убит. Черт возьми, я приезжал навестить его, а он просто сидел у окна и щелкал орехи. Даже не ел их, просто раскалывал скорлупу и выбрасывал. Не разговаривал ни со мной, ни с матерью несколько... несколько месяцев.

Он стоит сгорбившись, этот огромный, как бык, мужчина, и мне хочется одновременно и сбежать, и успокоить его, - такой у него несчастный вид, но потом он поднимает на меня налитые кровью глаза и говорит:
- Кажется, всего десять минут назад я учил его заряжать винтовку, стрелять уток. Но после случая с той девушкой он... стал другим. Он ни о чем мне не рассказывает. Я просто хочу знать - с моим сыном все в порядке?

- Мне... мне кажется, да. Но, честно говоря, я точно не знаю.
Я отвожу взгляд. В глубине души я начинаю осознавать, что совсем не знаю Стюарта. Если это нанесло ему такую травму и он даже не может говорить со мной об этом, тогда что я для него? Просто способ отвлечься? Не думать о том, что на самом деле разрывает его изнутри?

Я смотрю на сенатора, пытаюсь придумать какие-нибудь слова утешения, что-нибудь вроде того, что сказала бы моя мать. Но мы просто молчим.

- Франсин с меня шкуру бы спустила, если бы знала, что я спрашиваю тебя об этом.

- Все в порядке, сэр, - говорю я. - Ничего, что вы спросили.

У него обессилевший вид, на лице вымученная улыбка.
- Спасибо, милая. Ступай к моему сыну. Я скоро выйду к вам.

Я СБЕГАЮ НА ВЕРАНДУ и устраиваюсь поближе к Стюарту. В небе сверкает молния, на мгновение освещает потусторонне-блестящую листву в саду, затем все снова скрывает тьма. В дальнем конце сада белеет скелетоподобная беседка. Меня подташнивает после бокала хереса, который я выпила после ужина.

Выходит сенатор, как ни странно, протрезвевший с виду, в свежей рубашке, клетчатой, отглаженной, точь-в-точь такой же, как предыдущая. Мама и миссис Уитворт прогуливаются, рассматривают какую-то редкую розу у крыльца. Стюарт кладет руку мне на плечо. Кажется, ему лучше, зато мне становится все хуже.

- Можно тебя?., - я указываю на дверь в дом, и Стюарт идет за мной внутрь. Я останавливаюсь возле потайной лестницы.

- Я многого о тебе не знаю, Стюарт, - говорю я.

Он указывает на стену, увешанную фотографиями, за моей спиной.
- Вот все, что тебе нужно знать.

- Стюарт, твой папа рассказал мне.., - я пытаюсь подобрать слова.

Он прищуривается:
- Что рассказал?

- Как это было ужасно. Как тебе было тяжело, - говорю я. - Из-за Патрисии.

- Он ничего не знает. Не знает, кто это был, или из-за чего все произошло, или...

Он прислоняется к стене, скрестив руки на груди, и я снова вижу этот застарелый гнев - глубокий, багровый. Он весь в нем.

- Стюарт, я не заставляю тебя рассказывать мне все прямо сейчас. Но когда-нибудь нам придется об этом поговорить, - меня удивляет собственный уверенный тон, хотя на самом деле я совсем не уверена в себе.

Он смотрит мне прямо в глаза, пожимает плечами.
- Она переспала с другим. Вот и все.

- Ты... знал его?

- Никто его не знал. Это была такая пиявка, шлялся по университету, приставал к преподавателям, чтобы они что-то придумали, как-то изменили законы об интеграции. Ну, вот она и придумала.

- То есть... он был активист? Борец за права цветных?..

- Вот именно. Теперь ты знаешь.

- Он был... цветной?
У меня перехватывает горло при этой мысли, потому что даже для меня это было бы ужасно, чудовищно.

- Нет, цветным он не был. Просто сволочь. Какой-то янки из Нью-Йорка, из тех, кого показывают по телевизору, с длинными патлами и пацифисткими значками.

Я ищу в мыслях верный вопрос, но ничего не приходит в голову.

- А знаешь, что самое дикое, Скитер? Я пережил бы это. Я бы простил ее. Она ведь просила у меня прощения. Но я знал - если правда выплывет наружу, если все узнают, что невестка сенатора Уитворта спала с чертовым активистом-янки, это уничтожит его. Разрушит его карьеру, вот так, - он звонко щелкает пальцами.

- Но твой папа за столом... сказал, что не согласен с Россом Барнеттом.

- Ты ведь знаешь, что дело не в этом. Не имеет значения, во что он верит. Главное - во что верит штат Миссисипи. Осенью он собирается баллотироваться в Сенат США, и я, к несчастью, об этом знаю.

- Значит, ты расстался с ней из-за отца?

- Нет, я расстался с ней из-за измены, - он смотрит вниз, на свои руки, и я вижу, что он сгорает от стыда. - Но я не помирился с ней... из-за отца.

- Стюарт, ты... по-прежнему любишь ее? - спрашиваю я, пытаясь улыбаться, словно это ерунда, самый обычный вопрос, хотя вся кровь отливает у меня от головы и я, кажется, вот-вот упаду в обморок.

Он слегка расслабляется, прислонившись к обоям с золотым узором. Голос его смягчается.

- Ты никогда бы так не поступила. Не обманула бы. Ни меня, ни кого-то другого.

Он и представления не имеет, скольких людей я обманываю. Но не в этом суть.
- Отвечай, Стюарт. Любишь?

Он трет виски, глаза. А может, прячет глаза?

- Мне кажется, нам нужно на время расстаться, - шепотом произносит он.

Я рефлекторно тянусь к нему, но он отстраняется.
- Мне нужно время, Скитер. И пространство, наверное. Мне нужно работать, добывать нефть и... прочистить себе мозги.

Я чувствую, как рот у меня приоткрывается. С веранды доносятся негромкие голоса родителей. Нам пора домой.

Я иду следом за Стюартом к выходу. Уитворты остаются в прихожей, у винтовой лестницы, а мы, трое Филанов, выходим за дверь. В какой-то ватной коме я слышу, как все обещают друг другу встретиться снова, на этот раз у нас дома. Я прощаюсь, благодарю, сама удивляясь тому. как странно звучит мой голос. Стюарт машет мне с крыльца, чтобы наши родители не догадались, что все изменилось.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68545

Переводчики: Waterlily