Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Мисс Скитер. Глава 27

МИСС СКИТЕР
ГЛАВА 27

Я СМОТРЮ НА ТЕЛЕФОН, висящий на кухне. Нам так давно никто не звонил, что он как мертвая штуковина, прибитая к стене. Повсюду царит ужасная тишина - в библиотеке, в аптеке, куда я захожу за лекарствами для мамы, на Хай-Стрит, где я покупаю чернила для пишущей машинки, в нашем собственном доме. Убийство президента Кеннеди, произошедшее меньше двух недель назад, потрясло весь мир. И никто как будто не хочет первым нарушить молчание. Ничто не кажется достаточно важным.

В тех редких случаях, когда телефон все-таки звонит, это либо доктор Нил сообщает, что результаты анализов опять плохие, либо кто-то из родственников справляется о мамином самочувствии. И все же я по-прежнему иногда думаю, что это Стюарт, хотя он не звонил уже пять месяцев. Хотя я в конце концов сдалась и рассказала маме, что мы с ним расстались. Мама была шокирована, но, к счастью, лишь вздохнула.

Я делаю глубокий вдох, набираю ноль и запираюсь в кладовой. Называю местному оператору нью-йоркский номер и жду.

- Издательство "Харпер энд Роу". С кем вас соединить?

- С офисом Элен Штейн, пожалуйста.

Я жду, пока ответит ее секретарша, жалея, что не сделала этого раньше. Но звонить сразу после гибели Кеннеди казалось неуместным, да и в новостях говорили, что большинство офисов закрыто. Потом был День Благодарения, и, когда я позвонила, оператор сказал мне, что в ее офисе никто не берет трубку, так что теперь я звоню более чем на неделю позже, чем планировала.

- Элен Штейн.

Я вздрагиваю от неожиданности - странно, что ответила не секретарша.
- Миссис Штейн, извините, это... Юджиния Филан. Из Джексона, Миссисипи.

- Да... Юджиния, - вздыхает она, очевидно, раздраженная тем, что сама сняла трубку.

- Я звоню, чтобы сообщить вам, что рукопись будет готова сразу после Нового года. Я отправлю ее вам в начале января, - я улыбаюсь, без запинки выпалив отрепетированную фразу.

На другом конце провода тишина, лишь слышно, как она затягивается сигаретой. Я ерзаю на жестянке с мукой.
- Я... пишу про цветных женщин. В Миссисипи.

- Да, помню, - отвечает она, но я не уверена, помнит ли она меня на самом деле.
Но тут она говорит:
- Вы та самая девушка, что хотела устроиться к нам на ответственную должность. Как продвигается ваш проект?

- Он почти завершен. Осталось закончить всего два интервью, и я хочу спросить, адресовать ли материал лично вам или вашему секретарю.

- О нет, в январе - это неприемлемо.

- Юджиния, ты дома? - слышу я голос мамы.

Я прикрываю ладонью трубку.
- Минуточку, мама! - выкрикиваю я в ответ, зная, что, если я не отзовусь, она вломится сюда.

- Последнее собрание редакционной комиссии в этом году назначено на двадцать первое декабря, - продолжает миссис Штейн. - Если вы хотите, чтобы материал прочли, я должна получить его к этому времени. Иначе он окажется в Куче. Не советую вам оказаться в Куче, мисс Филан.

- Но... вы же сказали - в январе...
Сегодня второе декабря. У меня остается всего девятнадцать дней, чтобы закончить рукопись.

- Двадцать первого декабря все уходят в отпуск, а после Нового года нас завалят новыми проектами писатели и журналисты из нашего собственного списка. Если вы никто - а вы никто, мисс Филан - у вас есть шанс до двадцать первого декабря. Единственный шанс.

Я сглатываю:
- Я не знаю, смогу ли...

- Кстати, вы сейчас говорили с матерью? Вы что, до сих пор живете с родителями?

Я пытаюсь придумать правдоподобную ложь - она у меня в гостях, она больна, она заскочила на минутку - потому что не хочу, чтобы миссис Штейн знала, что я так и не изменила свою жизнь. Но потом вздыхаю:
- Да, я живу с родителями.

- А негритянка, воспитавшая вас, должно быть, все еще работает?

- Нет, она уехала.

- М-м-м. Очень жаль. Вам известно, что с ней? Мне как раз пришло в голову, что вам нужно написать главу о вашей собственной служанке.

Я закрываю глаза, борясь с ощущением, что все рухнуло.
- Я... не знаю, честно.

- Так узнайте и непременно напишите об этом. Это добавит работе искренности.

- Да, мэм, - отвечаю я.
Я не представляю, каким образом умудрюсь закончить вовремя главы о двух оставшихся служанках и тем более о Константине. При мысли о том, что я буду писать о ней, меня охватывает желание, чтобы она была сейчас рядом.

- До свидания, мисс Филан. Надеюсь, вы успеете к сроку, - говорит она, но, прежде чем повесить трубку, бормочет: - ...и, ради всего святого, вы же образованная двадцатичетырехлетняя женщина. Снимите себе квартиру!

Я ВЕШАЮ ТРУБКУ, ошеломленная известием о новом сроке сдачи материала и тем, что миссис Штейн настаивает, чтобы я написала о Константине. Я знаю, что нужно немедленно садиться за работу, но сначала заглядываю в комнату к маме. За последние несколько месяцев с желудком у нее стало совсем плохо. Она еще больше похудела, и не проходит и двух дней, чтобы ее не рвало. Даже доктор Нил был удивлен, когда я привезла ее на осмотр на прошлой неделе.

Мама меряет меня взглядом сверху донизу из постели.
- Разве сегодня у тебя нет бридж-клуба?

- Его отменили. У малыша Элизабет колики, - лгу я.
Произнесено уже столько лжи, что она, кажется, заполнила всю комнату.
- Как ты себя чувствуешь? - спрашиваю я, заметив рядом с ней на кровати старый белый эмалированный тазик. - Тебя рвало?

- Я в порядке. Не морщи так лоб, Юджиния. Это вредно для кожи.

Мама до сих пор не знает, что меня исключили из бридж-клуба и что Пэтси Джойнер обзавелась новой партнершей по теннису. Меня больше не зовут ни на коктейльные вечеринки, ни на девичники, ни на другие мероприятия, где будет присутствовать Хилли. Кроме собраний Лиги. На этих собраниях девушки общаются со мной только насчет информационного листка, коротко и по делу. Я уговариваю себя, что мне плевать. Почти все дни я провожу за пишущей машинкой. Я говорю себе: что ж, так бывает, когда притаскиваешь тридцать один унитаз во двор к самой популярной девушке города. К тебе начинают относиться несколько иначе, чем раньше.

ПРОШЛО ПОЧТИ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА с тех пор, как закрылась дверь между мной и Хилли - ледяная дверь, такая толстая, что жаркое солнце Миссисипи не растопило бы ее и за сотню лет. Не то чтобы я не ожидала подобных последствий. Просто я не думала, что они продлятся так долго.

Голос у Хилли по телефону был мрачный, хриплый, словно она весь день кричала.
- Ты ненормальная, - прошипела она. Не смей говорить со мной, не смей на меня смотреть. Не смей здороваться с моими детьми.

- Вообще-то это была опечатка, Хилли, - произнесла я единственное, что пришло на ум.

- Я лично пойду к сенатору Уитворту и скажу ему, что ты, Скитер Филан, испортишь ему всю кампанию перед выборами в Вашингтон. Станешь пятном на его репутации, если Стюарт опять с тобой свяжется!

Я съежилась при упоминании его имени, хотя к тому времени мы уже несколько недель как расстались. Я словно воочию видела, как он отворачивается от меня, как я становлюсь ему безразлична.

- Ты превратила мой двор в посмешище! - сказала Хилли. - И давно ты задумала опозорить мою семью?

Хилли не понимала одного - я вовсе ничего не планировала. Когда я начала печатать ее туалетную инициативу для информационного листка, печатать такие слова, как "заболевания", "защитите себя" и "не стоит благодарности", внутри меня вдруг будто что-то лопнуло, как арбуз, - что-то прохладное, успокаивающее, сладкое. Я всегда считала, что умопомрачение - это темное, горькое чувство, но оно восхитительное и всеобъемлющее, стоит только позволить ему захватить тебя целиком. Я заплатила братьям Паскагулы по двадцать пять долларов каждому, чтобы они перевезли унитазы со свалки во двор Хилли, и они, хоть и были напуганы, согласились. Я помню, какая темная была ночь. Помню, как радовалась, что мне повезло - как раз снесли какое-то старое здание и на свалке так много унитазов, есть из чего выбрать. Дважды мне снилось, что я делаю это снова. Я не сожалею об этом, но уже не считаю, что мне так уж повезло.

- И ты еще называешь себя христианкой, - были заключительные слова Хилли, обращенные ко мне, и я подумала: "Господи, когда это я так себя называла?"

В ноябре Стули Уитворт был избран сенатором в Вашингтон. Но Уильям Холбрук местные выборы проиграл, так и не занял его место в штате сената. И Хилли наверняка винит в этом меня. Не говоря уж о том, что она столько сил потратила на то, чтобы свести меня со Стюартом, - и все впустую.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ после телефонного разговора с миссис Штейн я на цыпочках вхожу в спальню, чтобы в последний раз проверить, как там мама. Папа уже спит рядом с ней. На тумбочке у мамы стоит стакан молока. Она сидит в подушках, но глаза у нее закрыты. Она распахивает их, как только я заглядываю в комнату.

- Тебе что-нибудь принести, мама?

- Я лежу в постели только потому, что так велел доктор Нил. Куда ты собралась, Юджиния? Уже почти семь часов.

- Я скоро вернусь. Просто хочу прокатиться.
Я целую ее в щеку, надеясь, что других вопросов не последует. Когда я закрываю дверь, она уже спит.

Я быстро проезжаю через город. Меня охватывает ужас при мысли о том, что придется сообщить Эйбилин о новом сроке. Старый грузовик дребезжит и громыхает на ухабах. Я едва не стукаюсь головой о потолок, потому что кто-то слишком сильно затянул пружины сиденья. Мне приходится ехать, открыв окно и высунув в него руку, чтобы дверца не гремела. В лобовом стекле появилась новая трещина в форме заходящего солнца.

Я подъезжаю к светофору на Стейт-Стрит, напротив типографии. Поворачиваю голову - а там Элизабет, Мэй Мобли и Рэйли, втиснувшись втроем на переднее сиденье белого "шевроле-корвэйр", едут домой, - наверное, ужинали где-то. Я замираю, не смея снова взглянуть в их сторону, боясь, что она увидит меня и спросит, с чего это я еду на грузовике. Я пропускаю их вперед, смотрю на их задние огни, борясь с горячим комом в горле. Я уже так давно не общалась с Элизабет.

После происшествия с унитазами мы с Элизабет пытались остаться подругами. Мы по-прежнему время от времени звонили друг другу. Но на собраниях Лиги она перестала подходить ко мне даже затем, чтобы поздороваться и перекинуться несколькими ничего не значащими фразами, потому что Хилли увидела бы. В последний раз я была у Элизабет месяц назад.

- Надо же, какая Мэй Мобли стала большая! - сказала я в тот раз.
Мэй Мобли застенчиво улыбалась, выглядывая из-за материнской юбки. Она подросла, но все еще была по-младенчески пухлой.

- Растет, как сорняк, - отозвалась Элизабет, глядя в окно, и я подумала - какое странное сравнение для родного ребенка. Сорняк.

Элизабет была еще в халате и в бигуди, уже похудевшая после беременности. Улыбка у нее была натянутая. Она все посматривала на часы, каждые несколько секунд прикасаясь к бигуди. Мы стояли на кухне.

- Не хочешь вместе пообедать в клубе? - спросила я.
Тут в дверь кухни проскользнула Эйбилин. Я успела заметить в столовой серебро и кружевную скатерть.

- Не могу, и... не хочу тебя выгонять, но... Я договорилась встретиться с мамой в "Джуэл Тэйлор Шоп", - она снова стреляет глазами в окно. - Ты же знаешь, мама терпеть не может ждать.
Ее улыбка становилась все шире.

- О, извини, не буду тебя задерживать, - я похлопала ее по плечу и направилась к двери.
И тут до меня дошло. Как я могла быть такой идиоткой? Среда, двенадцать часов. Мой бывший бридж-клуб.

Я вывела "Кадиллак" из ее двора, сожалея, что поставила ее в такое неловкое положение. Оглянувшись, я увидела ее лицо в окне, - она смотрела, как я уезжаю. И тогда я поняла: она не боялась обидеть меня. Элизабет Лифолт боялась, как бы ее не увидели со мной.

Я ПАРКУЮСЬ НА УЛИЦЕ ЭЙБИЛИН, подальше от ее дома, зная, что мы должны вести себя осторожнее, чем когда-либо. Хотя Хилли никогда не приехала бы в эту часть города, она сейчас представляет угрозу для нас всех, и мне кажется, что ее глаза повсюду. Могу представить, в каком восторге она была бы, застукав меня за этими делами. И не сомневаюсь, что она пойдет на все, лишь бы заставить меня страдать всю оставшуюся жизнь.

На дворе промозглый декабрьский вечер, начинается мелкий дождь. Я, нахохлившись, спешу по улице. Сегодняшний разговор с миссис Штейн еще звучит у меня в голове. Я пытаюсь мысленно разложить все по полочкам. Но самое трудное - мне придется снова расспрашивать Эйбилин о том, что случилось с Константиной. Я не смогу написать хорошую главу о Константине, если не узнаю, что с ней сталось. Если не рассказать всего, теряется сам смысл книги. Получится, что я скрываю правду.

Я поспешно захожу на кухню Эйбилин. По моему лицу она понимает - что-то не так.

- В чем дело? Вас кто-нибудь видел?

- Нет, - отвечаю я, вытаскивая из сумки бумаги. - Я сегодня говорила с миссис Штейн.
Я сообщаю ей все, что знаю - про новый срок, про "Кучу".

- Что ж, значит.., - Эйбилин считает в уме дни, так же, как это делала я весь день, - значит, у нас не шесть недель, а две с половиной. О Боже, этого мало! Нам еще надо дописать главу про Лувинию и отредактировать Фэй Белль - и глава Минни еще не закончена... Мисс Скитер, у нас еще даже нет названия.

Я опускаю голову на руки. Такое чувство, будто я тону.
- Это еще не все, - произношу я. - Она... хочет, чтобы я написала о Контстаниине. Она спрсила меня, что с ней сталось.

Эйбилин ставит на стол свою чашку с чаем.

- Я не смогу написать об этом, если не узнаю, что произошло, Эйбилин. Так что, если ты не можешь рассказать мне... тогда я хочу знать, есть ли кто-нибудь, кто согласится это сделать.

Эйбилин качает головой.
- Может, и есть, - говорит она, - да только я не хочу, чтобы вы узнали об этом от кого-то еще.

- Тогда... может, расскажешь?

Эйбилин снимает очки в черной оправе, трет глаза. Снова надевает их, и я ожидаю увидеть усталое лицо. Она весь день работала, а сейчас ей придется работать еще усерднее, чтобы успеть закончить материал к сроку. Я ерзаю на стуле, жду ответа.

Но вид у нее совсем не усталый. Она выпрямляется на стуле и вызывающе смотрит на меня.
- Я напишу. Дайте мне несколько дней. Я расскажу вам обо всем, что случилось с Константиной.

ПЯТНАДЦАТЬ ЧАСОВ без перерыва я работаю над интервью с Лувинией. В четверг вечером я иду на собрание Лиги. Меня так и тянет прочь из дома, я стала дерганой и нервной, меня трясет при мысли о том, что я не успею сдать материал к сроку. От рождественской елки исходит чересчур густой запах, от цукатов накатывает тошнота. Мама все время мерзнет, и в родительском доме я чувтсвую себя как в чане с горячим маслом.

Я задерживаюсь на ступеньках дома Лиги, вдыхаю полной грудью чистый зимний воздух. К моему стыду, я рада, что у меня все еще есть информационный листок. Хоть раз в неделю я могу почувствовать себя частью чего-то большего. И, кто знает, может, все изменится, ведь на носу праздники.

Но, как только я вхожу, ко мне поворачиваются спиной. Моя обособленность физически ощутима, словно вокруг меня воздвиглись бетонные стены. Хилли самодовольно ухмыляется при виде меня и тут же отворачивается к кому-то. Я прохожу в глубину зала и замечаю Элизабет. Она улыбается, и я машу ей. Мне хочется рассказать ей о маме, о том, что я начинаю переживать за нее, но не успеваю я приблизиться, как Элизабет отворачивается, опустив голову, и отходит. Я иду на свое место. Этого я от нее не ожидала.

Вместо того чтобы, как обычно, сесть впереди, я проскальзываю в последний ряд, рассерженная тем, что Элизабет со мной даже не поздоровалась. Рядом со мной сидит Рэчел Коул Брэнт. Рэчел почти не бывает на собраниях, ведь у нее трое детей, и к тому же она учится в магистратуре, изучает английский язык в колледже Миллсэпс. Я не против подружиться с ней, но знаю, что она слишком занята. С другой стороны от меня Лесли Фуллербин, черт бы ее побрал, как всегда, в облаке лака для волос. Она, должно быть, рискует жизнью всякий раз, как закуривает. Интересно, если нажать ей на макушку, изо рта не вырвется струя лака?

Почти каждая девушка в зале сидит, скрестив ноги, с зажженной сигаретой в руке. Дым собирается в клубы и кружит под потолком. Я не курю уже два месяца, и от запаха меня мутит. Хилли поднимается на кафедру и объявляет предстоящие акции по сбору всякого добра (акцию по сбору пальто, акцию по сбору консервов, акцию по сбору книг и старую добрую акцию по сбору денег), а потом мы подходим к любимому моменту Хилли - зачитыванию черного списка. Тут ей выпадает счастье выкликать имена тех, кто несвоевременно выполняет работу, или опаздывает на собрания, или халатно относится к своим обязательствам по благатоворительности. Я в последнее время вечно за что-нибудь попадаю в черный список.

Хилли одета в красное шерстяное платье трапециевидного силуэта и пальто-накидку в стиле Шерлока Холмса, хотя здесь жарко, как в печке. Время от времени она отбрасывает полу накидки, словно та ей мешает, но видно, что ей просто-напросто нравится этот жест. Ее помощница Мэри Нелл стоит рядом с ней и подает ей шпаргалки. У Мэри Нелл внешний облик беленькой комнатной собачонки, вроде пекинеса - с коротенькими ножками и вздернутым носом.

- А теперь давайте обсудим кое-что интересное, - Хилли принимает у собачонки бумаги и прсматривает их.

- Комитет решил, что наш информационный листок не помешает слегка обновить.

Я выпрямляюсь на стуле. Разве не я должна принимать решения по поводу изменений в информационном листке?

- Прежде всего, информационный листок станет выходить не раз в неделю, а раз в месяц. Это обходится нам чересчур дорого, ведь цена на марки поднялась до шести центов. Еще мы добавим рубрику о моде, где будут представлены лучшие наряды наших активисток, а также колонку о последних тенденциях в макияже. Ах да, и черный список, разумеется. Он тоже будет там публиковаться, - она кивает головой, посматривая кое на кого из присутствующих.

- И наконец, самое захватывающее: мы решили назвать наше новое издание "Тэттлер". В честь европейского журнала, который читают все тамошние леди.

- Название просто прелесть! - восклицает Мэри Лу Уайт, а Хилли всю прямо распирает от гордости, она даже не стучит своим молоточком из-за того, что Мэри Лу подала голос, когда ей не давали слова.

- Ну что ж. Пора выбрать редактора нашего нового современного ежемесячного издания. Есть предложения?

В воздух взвиваются несколько рук. Я сижу не шелохнувшись.

- Джини Прайс, что скажешь?

- Я скажу: Хилли. Предлагаю Хилли Холбрук.

- Ты просто чудо. Есть другие кандидатуры?

Рэчел Коул Брэнт поворачивается и смотрит на меня, будто спрашивает: "Нет, ты представляешь?" Очевидно, она единственная в зале, кто не знает обо мне и Хилли.

- Кто за то, чтобы избрать.., - Хилли опускает глаза, словно не может сразу вспомнить, чью кандидатуру выдвинули, - ... избрать Хилли Холбрук редактором?

- Я за!

- И я!

Тук-тук, стучит молоток, и вот я уже лишилась редакторского поста.

Лесли Фуллербин таращится на меня такими расширенными глазами, что я вижу полную пустоту в том месте, где положено находиться ее мозгу.

- Скитер, разве это не твоя работа? - спрашивает Рэчел.

- Бывшая работа, - бормочу я и направляюсь к выходу сразу после окончания собрания.
Никто не заговаривает со мной, никто не смотрит мне в глаза. Я держу голову высоко поднятой.

В фойе беседуют Хилли и Элизабет. Хилли заправляет темные кудри за уши, награждает меня дипломатичной улыбкой. Она отходит поговорить с кем-то еще, но Элизабет остается на месте. Она прикасается к моей руке, когда я подхожу.

- Привет, Элизабет, - выговариваю я.

- Прости, Скитер, - шепчет она, и наши глаза встречаются.
Но она тут же отводит взгляд. Я спускаюсь по ступенькам на темную парковку. Я думала, у нее найдется что сказать мне, но, видимо, ошибалась.

Я НЕ ЕДУ ДОМОЙ сразу после собрания Лиги. Я открываю все окна в "Кадиллаке" и подставляю лицо ночному ветру. Мне одновременно и тепло, и холодно. Я знаю, что должна ехать домой и работать над книгой, но сворачиваю на широкую Стейт-Стрит и еду куда глаза глядят. Никогда еще я не чувствовала себя такой опустошенной. Против собственной воли я думаю обо всем, что на меня навалилось. Мне ни за что не успеть к сроку, все меня презирают, Стюарта нет, а мама...

Не знаю, что с мамой, но ясно, что это не просто язва желудка.

Бар "Сан энд Сэнд" закрыт, я медленно еду мимо, дивясь тому, какой мертвой кажется неоновая вывеска, когда она выключена. Я кружу вокруг высотного здания "Ламар Лайф", под мигающими желтыми фонарями. Еще только восемь вечера, но все уже легли спать. Все в этом городе спят - во всех смыслах.

- Вот бы взять и уехать отсюда, - говорю я, и мой голос звучит странно - ведь меня никто не слышит.
В темноте я словно вижу себя сверху, как в кино. Я стала одной из тех, кто ночами носится по городу на машине. Боже мой, я местная Страшила Рэдли, совсем как в "Убить пересмешника".

Я включаю радио, страстно желая наполнить тишину звуками. Играет "Это моя вечеринка", и я переключаюсь на другую станцию. Я начинаю ненавидеть эти жалостливые подростковые песенки о любви и ни о чем. Каким-то чудом мне удается поймать WKPO из Мемфиса, и раздается мужской голос, опьяняющий, блюзовый. На тупиковой улочке я заезжаю на парковку магазина "Тоут-сам" и слушаю песню. Это лучшее, что я когда-либо слышала.

...потонете, как камни.

Потому что времена, они меняются.

Голос диктора сообщает, что певца зовут Боб Дилан, но как только начинается новая песня, сигнал теряется. Я откидываюсь на спинку сиденья, смотрю на темные витрины магазина. Меня охватило необъяснимое облегчение. Я словно услышала послание из будущего.

В телефонной будке возле магазина я опускаю в автомат десятицентовик и звоню маме. Я знаю, что она не уснет, пока я не вернусь.

- Алло?
Папа взял трубку в восемь пятнадцать вечера!

- Папа... ты почему не спишь? Что случилось?

- Сейчас же приезжай домой, детка.

Свет уличного фонаря внезапно кажется чересчур ярким, вечерний воздух - очень холодным.
- Что-то с мамой? Ей плохо?

- Стюарт сидит на крыльце уже почти два часа. Ждет тебя.

Стюарт? Ничего не понимаю.
- Но мама... она...

- О, с мамой все в порядке. Вообще-то она даже немного оживилась. Езжай скорее домой, Скитер, и побудь со Стюартом.

ДОРОГА ДО ДОМА никогда не казалась мне такой долгой. Спустя десять минут я подъезжаю к крыльцу и вижу Стюарта, сидящего на верхней ступеньке. Папа восседает в кресле-качалке. Оба встают, когда я глушу двигатель.

- Привет, папа, - говорю я, не глядя на Стюарта. - А где мама?

- Спит, я только что к ней заглядывал, - зевает папа.
Я не видела его бодрствующим после семи вечера уже десять лет, с тех пор, как померз весенний хлопок.

- Спокойной ночи, молодежь. Не забудьте потом выключить свет.
Папа уходит в дом, и мы со Стюартом остаемся одни. Ночь так черна, так тиха, не видно ни звезд, ни луны, и на дворе нет даже ни одной собаки.

- Что ты здесь делаешь? - спрашиваю я, и мой голос отчего-то звучит совсем тихо.

- Приехал поговорить с тобой.

Я сажусь на крыльцо и опускаю голову на руки.
- Тогда говори и убирайся.
Мне уже становилось лучше. Я услышала эту песню и почти почувствовала себя лучше десять минут назад.

Он придвигается ближе ко мне, но не настолько близко, чтобы мы соприкоснулись. Я так хотела бы, чтобы мы соприкоснулись.

- Я приехал кое-что тебе сказать. Приехал сказать тебе, что я виделся с ней.

Я поднимаю голову. Первое слово, что приходит мне на ум, - эгоист. Эгоистичный сукин сын, притащился сюда, чтобы рассказывать мне про Патрисию!

- Я поехал туда, в Сан-Франциско. Две недели назад. Сел в грузовик, и ехал четыре дня, и постучал в дверь квартиры, адрес которой дала мне ее мать.

Я закрываю лицо руками. Перед глазами стоит одно: Стюарт отводит назад ее волосы, как отводил мои.
- Я не хочу об этом знать.

- Я сказал ей, что она, по-моему, совершила самый отвратительный поступок, какой только можно придумать. Так меня обмануть... Она изменилась. На ней был какой-то деревенский сарафан, на шее пацифистский знак, волосы длинные, губы не накрашены. И она рассмеялась, когда увидела меня. А потом обозвала меня шлюхой, - он яростно трет кулаком глаза. - Она, та, что сняла с себя одежду перед тем парнем, сказала, что я, как шлюха, продаюсь собственному отцу, продаюсь штату Миссисипи.

- Зачем ты рассказываешь мне это?
Кулаки у меня сжаты. Во рту металлический привкус. Я прикусила себе язык.

- Я поехал туда из-за тебя. После того как мы расстались, я понял, что должен выбросить ее из головы. И я сделал это, Скитер. Я проехал две тысячи миль туда и обратно и пришел сказать тебе. Все умерло. Все прошло.

- Что ж, хорошо, Стюарт, - отзываюсь я. - Просто здорово.

Он придвигается ближе и наклоняется, заглядывая мне в лицо. И мне становится дурно, меня буквально тошнит от запаха бурбона, исходящего от него. И все же мне по-прежнему хочется свернуться клубочком и оказаться целиком в его объятиях. Я люблю и ненавижу его одновременно.

- Поезжай домой, - говорю я, не веря самой себе. - Во мне больше нет места для тебя.

- Я в это не верю.

- Слишком поздно, Стюарт.

- Можно приехать в субботу? Поговорить с тобой еще?

Я пожимаю плечами, в глазах у меня слезы. Я не дам ему снова отшвырнуть меня прочь. Это было уже слишком много раз, с ним, с моими подругами. Я буду полной дурой, если позволю этому повториться.

- Поступай как хочешь, мне все равно.

Я ВСТАЮ В ПЯТЬ УТРА и сажусь за работу. У меня всего семнадцать дней, и я работаю день и ночь с такой скоростью и энергией, на какие я не считала себя способной. Я заканчиваю главу о Лувинии в два раза быстрее, чем остальные и, чувствуя, как голова раскалывается от боли, выключаю свет с первыми лучами солнца за окном. Если Эйбилин расскажет мне о Константине к началу следующей недели, я, возможно, и успею к сроку.

И тут я осознаю, что у меня нет семнадцати дней. Какая же я дура. У меня только десять дней, потому что я не приняла в расчет время, которое потребуется, чтобы рукопись дошла по почте до Нью-Йорка.

Я бы поплакала, если бы у меня было на это время.

Через несколько часов я просыпаюсь и снова берусь за дело. В пять часов дня я слышу звук подъехавшей машины и вижу, как Стюарт выбирается из своего грузовика. Я отрываюсь от пишущей машинки и выхожу на крыльцо.

- Привет, - говорю я, стоя в дверях.

- Привет, Скитер, - он кивает мне - по-моему, как-то застенчиво, по сравнению с позавчерашним днем. - Добрый день, мистер Филан.

- Здравствуй, сынок, - папа поднимается с кресла-качалки. - Что ж, ребята, не буду вам мешать, болтайте сколько угодно.

- Не вставай, папа. Извини, но я сегодня занята, Стюарт. Если хочешь, можешь посидеть здесь с папой.

Я возвращаюсь в дом, прохожу мимо мамы, которая пьет теплое молоко на кухне.

- Это не Стюарт там во дворе?

Я иду в столовую. Встаю подальше от окна, там, где, я знаю, он меня не увидит. Я смотрю, как он уезжает. Просто стою и смотрю ему вслед.

ВЕЧЕРОМ, КАК ОБЫЧНО, я отправляюсь к Эйбилин. Я рассказываю ей о том, что у нас осталось всего десять дней, и она, кажется, чуть не плачет. Потом я даю ей прочесть главу о Лувинии, ту, что написала со скоростью света. С нами за столом сидит Минни, пьет колу, смотрит в окно. Я не знала, что она сегодня будет здесь, и втайне желаю, чтобы она просто дала нам спокойно поработать.

Эйбилин опускает рукопись на стол и одобрительно кивает:
- По-моему, отличная глава. Ничуть не хуже тех, что писались медленно.

Я вздыхаю, откидываюсь на спинку стула, думая о том, что еще осталось сделать.
- Нужно придумать название, - я тру себе виски. - Я тут набросала несколько штук. По-моему, книгу надо озаглавить так: "Цветные домработницы и их работодатели - семьи с Юга".

- Чего? - переспрашивает Минни, впервые за вечер обращая на меня внимание.

- По-моему, лучше не скажешь, разве не так? - говорю я.

- Так, если у тебя в заднице кукурузный початок.

- Это ведь не беллетристика, Минни. Это социология. Название должно быть точным.

- Но это не значит, что оно должно быть занудным, - парирует Минни.

- Эйбилин, - вздыхаю я, надеясь, что нам удастся сегодня разрешить этот спор, - а ты что скажешь?

Эйбилин пожимает плечами, и я уже вижу у нее на лице примиряющую улыбку. Похоже, ей всякий раз приходится сглаживать конфликты, когда мы с Минни оказываемся в одной комнате.
- Название неплохое. Только вот вы утомитесь печатать его наверху каждой страницы.
Я объясняла ей, что так положено.

- Ну, можно его немного сократить.., - я достаю карандаш.

Эйбилин почесывает нос и говорит:
- А что если назвать книгу... "Прислуга"?

- Прислуга, - эхом повторяет Минни, словно впервые слышит это слово.

- Прислуга, - произношу я.

Эйбилинр пожимает плечами, скромно потупившись, будто ей неловко.
- Не хочу отбирать у вас идею, просто... просто я люблю, чтобы было просто, понимаете?

- Пожалуй, "Прислуга" сойдет, - говорит Минни, скрещивая руки на груди.

- Мне нравится... "Прислуга", - говорю я, потому что это правда, и добавляю:
- Внизу все равно придется дать расшифровку, чтобы не было неясностей, но, по-моему, название хорошее.

- Хорошее, это точно, - говорит Мини. - Если это напечатают, один лишь Господь сможет нам помочь.

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ДНЕМ, когда до срока остается восемь дней, я спускаюсь вниз, борясь с головокружением и моргая оттого, что весь день смотрела в текст. Я почти обрадовалась, когда услышала, как подъехал Стюарт. Я тру глаза. Пожалуй, посижу с ним, развеюсь, а потом вернусь к себе и буду работать всю ночь.

Стюарт выходит из заляпанного грязью грузовика. Он еще в воскресном галстуке, и я пытаюсь не обращать внимание на то, какой он красивый. Я потягиваюсь. На улице до смешного тепло, учитывая, что Рождество уже через две с половиной недели. Мама сидит на крыльце в кресле-качалке, укутанная в одеяла.

- Здравствуйте, миссис Филан. Как вы себя чувствуете? - обращается к ней Стюарт.

Мама награждает его королевским кивком.
- Неплохо. Благодарю.
Я удивлена прохладой в ее голосе. Она возвращается к чтению газеты, и я не могу сдержать улыбки. Мама знает, что он стал приезжать, но до сих пор ни словом не обмолвилась об этом. Интересно, с чего бы?

- Привет, - тихо говорит он мне.
Мы садимся на нижнюю ступеньку крыльца и молча смотрим, как наш старый кот Шерман, помахивая хвостом, крадется вокруг дерева, преследует какое-то невидимое нам существо.

Стюарт кладет руку мне на плечо.
- Я сегодня ненадолго. Я прямо сейчас уезжаю в Даллас на совещание, на три дня, - говорит он. - Заехал сказать тебе.

- Ладно, - я пожимаю плечами, как будто мне все равно.

- Что ж, пока, - говорит он и садится в грузовик.

Когда он скрывается из виду, мама откашливается. Я не поворачиваюсь к ней лицом. Не хочу, чтобы она увидела по моему лицу, как мне жаль, что он уехал.

- Давай, мама, - наконец бормочу я. - Говори, что у тебя на уме.

- Не позволяй ему относиться к тебе как к дешевке.

Я с подозрением смотрю на нее, хоть она и кажется такой хрупкой под шерстяным одеялом. Горе тому дураку, который недооценит мою мать.

- Если Стюарт не понимает, какой умной и доброй я тебя воспитала, пусть отправляется прямиком обратно к себе на Стейт-Стрит, - она прищуривается, глядя на зимние поля. - Честно говоря, мне нет особого дела до Стюарта. Он не знает, как ему с тобой повезло.

Я смакую мамины слова, как сладкую конфетку. Взбираюсь на крыльцо и тащусь к входной двери. У меня так много работы и так мало времени.

- Спасибо, мама, - я тихонько целую ее в щеку и иду в дом.

Я ВЫМОТАНА И ЗАДЕРГАНА. Целых сорок восемь часов я только и делала, что печатала. Голова гудит от фактов из чужой жизни. Глаза щиплет от запаха печатной краски. Пальцы исполосованы порезами от острых краев листов бумаги. Кто бы мог подумать, что бумага и чернила могут быть так опасны.

Когда остается шесть дней, я еду к Эйбилин. Она отпросилась с работы на день, несмотря на недовольство Элизабет. Я не успеваю еще произнести ни слова, но она уже явно знает, что мы станем обсуждать. Она оставляет меня на кухне и возвращается с конвертом в руке.

- Прежде чем отдать вам это... я хочу кое о чем вам рассказать. Чтобы вы на самом деле поняли.

Я киваю. Нетерпеливо ерзаю на стуле. Так и хочется вскрыть конверт и покончить с этим.

Эйбилин поправляет тетрадь, лежащую на кухонном столе. Я смотрю, как она выкладывает рядышком два желтых карандаша.
- Помните, я рассказывала вам, что у Константины была дочь? Так вот, ее звали Лулабелл. Боже правый, она родилась белая как снег. А волосы у нее выросли соломенного цвета. И не кудрявые, как у вас. Совсем прямые.

- Неужели такая белая? - спрашиваю я.
Я думала об этом с тех самых пор, как Эйбилин рассказала мне о ребенке Константины, еще тогда, на кухне у Элизабет. Как, должно быть, странно было Константине держать на руках белого младенца и сознавать, что это ее собственное дитя.

Она кивает.
- Когда Лулабелл было четыре года, Константина.., - Эйбилин ерзает на стуле, - она отвезла ее в... приют. В Чикаго.

- В приют? Она что... отдала туда дочку?
Константина во мне души не чаяла, могу себе представить, как она обожала собственного ребенка.

Эйбилин смотрит мне прямо в глаза. И я вижу в ее взгляде нечто такое, что нечасто в нем проскальзывает, - раздражение, антипатию.
- Многим цветным женщинам приходится бросать своих детей, мисс Скитер. Отсылать их от себя, потому что сами они должны прислуживать белой семье.

Я опускаю глаза. Неужели Константина не смогла заботиться о дочери, потому что должна была заботиться о нас?

- Но обычно детей отправляют к родственникам. Приют... это совсем другое.

- Почему же она не отдала ребенка сестре? Или еще кому-нибудь из родни?

- Ее сестра... ей это было не по силам. Быть негром с белой кожей... в штате Миссисипи - это значить быть чужим для всех. Но трудно было не только девочке. Нелегко пришлось и Константине. Она... на нее показывали пальцем. Белые подходили к ней на улице, спрашивали этак подозрительно, куда это она направляется с белым ребенком. Как-то полицейский остановил ее на Стейт-Стрит, велел переодеться в униформу. Даже цветные... стали относиться к ней по-другому, с недоверием, будто она что дурное сделала. Ей было трудно найти кого-то, кто согласился бы смотреть за Лулабелл, пока она была на работе. Константина дошла до того, что почти... не выводила Лулу из дому.

- Она в то время уже работала на мою мать?

- Служила у вашей матушки уже несколько лет. Там-то она и встретила отца ребенка, Коннора. Он работал у вас на ферме, а жил там, в Хотстэке, - Эйбилин качает головой. - Мы все удивились, что Константина вот так... влезла в чужую семью. Кое-кому в церкви это совсем не нравилось, особенно когда малышка родилась белокожей. Хоть отец у нее и был такой же черный, как я.

- Мама тоже наверняка была не слишком довольна.
Мама, я уверена, знала обо всем. Она всегда была в курсе всех обстоятельств цветной прислуги - где живут, состоят ли в браке, сколько у них детей. Это скорее желание контролировать все и вся, чем настоящий интерес. Ей нужно знать, кто разгуливает по ее земле.

- Это был приют для цветных детей или для белых?
У меня возникла мысль - надежда - что, возможно, Константина просто желала ребенку лучшей жизни. Может быть, она рассчитывала, что девочку удочерит белая семья, и она не станет чувствовать себя изгоем.

- Для цветных. В приюты для белых, говорят, ее не взяли. Наверное, там все поняли... может, видели такое раньше.

- Когда Константина пришла с Лулабелл на вокзал, чтобы отвезти ее в Чикаго, белые, говорят, пялились на нее, интересовались, почему это белую девочку везут в вагоне для цветных. А когда Константина оставляла ее в приюте... в четыре года дети уже все понимают. Лулабелл кричала. Так Константина сказала подругам в церкви. Сказала, что Лула кричала и билась, звала маму, чтобы та вернулась к ней. Но Константина, даже слыша все это... оставила ее там.

Слушая, я начинаю понимать, в чем было дело. Если бы у меня была другая мать, такое, наверное, не пришло бы мне в голову.
- Она отдала ее... потому что стыдилась? Стыдилась того, что у нее дочь белая?

Эйбилин открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает, опускает взгляд.
- Через несколько лет Константина послала письмо в приют, написала, что совершила ошибку, что хочет забрать дочку назад. Но Лулу уже удочерили. Было поздно. Константина всегда говорила, что совершила самую ужасную ошибку в жизни, когда отказалась от дочери, - Эйбилин откидывается на спикну стула. - А еще говорила, что если Лулабелл когда-нибудь вернется к ней, она ни за что больше ее не бросит.

Я сижу молча, сердце болит за Константину. Меня начинает наполнять ужас при мысли о том, как все это может быть связано с моей матерью.

- Года два назад Константина получила письмо от Лулабелл. Кажется, ей тогда было двадцать пять лет, и она писала, что приемные родители дали ей адрес родной матери. Они стали переписываться, и Лулабелл захотела приехать в гости. Константина... Боже, она так волновалась, что ее ноги не держали. Есть не могла от нервов, даже воды не могла попить - ее тут же рвало. Я за нее молилась.

Два года назад. Я тогда была в колледже. Почему Константина ни о чем не сообщила мне в письмах?

- Она потратила все свои сбережения, накупила для Лулабелл новой одежды, заколок, заказала новую перину на постель, где станет спать Лула. В церкви она все говорила: "Вдруг она на меня в обиде? Спросит, почему я ее бросила, и если я скажу ей правду... она меня возненавидит."

Эйбилин поднимает голову, усмехается.
- Еще она говорила: "Вот бы Скитер поскорее вернулась с учебы и познакомилась с ней." Я об этом совсем позабыла. Я тогда еще не знала, кто такая Скитер.

Я вспоминаю последнее письмо от Константины, в котором говорилось, что у нее есть для меня сюрприз. Глотаю слезы, подкатившие к горлу.
- И что было потом, когда Лулабелл приехала к ней?

Эйбилин пододвигает ко мне конверт.
- Об этом прочтите дома.

ДОМА Я ПОДНИМАЮСЬ К СЕБЕ. Даже не садясь, открываю конверт. Внутри тетрадный листок, исписанный карандашом с обеих сторон.

После всего я тупо смотрю на те восемь страниц, которые уже написала - как ходила с Константиной в Хотстэк, как мы вместе собирали пазлы, как она прижимала мне к ладони большой палец. Я набираю в грудь воздуха и кладу руки на клавиатуру. Нельзя больше тратить ни минуты. Нужно закончить главу.

Я пишу о том, что рассказала мне Эйбилин - что у Константины была дочь и что та была вынуждена отдать ее в приют, чтобы работать на нашу семью - на Миллеров, такую фамилию я выбрала в честь Генри, моего любимого запрещенного писателя. Я не упоминаю о том, что дочь Константины была светлокожей, я просто хочу показать, что любовь Константины ко мне началась с тоски по собственному ребенку. Наверное, именно это делало ее такой уникальной, такой глубокой. То, что я белая, не играло никакой роли. Она мечтала вернуть себе дочь, я же жаждала не разочаровывать маму.

Два дня я пишу о своем детстве, о годах учебы в колледже, когда мы обменивались письмами каждую неделю. В какой-то момент я останавливаюсь, прислушиваясь к тому, как внизу кашляет мама. Слышу, как папа подходит к ней. Я зажигаю сигарету и тут же затушиваю ее, говоря себе: "Не смей снова начинать." В туалете спускают воду, она проносится сквозь дом, унося с собой еще одну частичку тела моей матери. Я зажигаю новую сигарету и выкуриваю ее до донышка. Не могу писать о том, что прочла в письме Эйбилин.

В тот же день я звоню Эйбилин.
- Я не могу написать об этом в книге, - говорю я ей. - О маме и Константине. Я закончу на том, как уехала в колледж. Просто...

- Мисс Скитер...

- Знаю, об этом следовало бы написать. Я должна пожертвовать многим, так же, как ты, и Минни, и все вы. Но я не могу поступить так с мамой.

- Никто не требует этого от вас, мисс Скитер. По правде говоря, я была бы о вас невысокого мнения, если бы вы это сделали.

СЛЕДУЮЩИМ ВЕЧЕРОМ я иду на кухню налить себе чаю.

- Юджиния, ты здесь, внизу?

Я плетусь в мамину комнату. Папа еще не спит. Из гостиной доносится бормотание телевизора.
- Я здесь, мама.

Она лежит в постели, хотя еще только шесть часов вечера, рядом с ней белый тазик.
- Ты что, плакала? Ты же знаешь, от этого кожа стареет, солнышко.

Я сажусь на плетеный стул у кровати. Думаю, с чего начать. Отчасти я понимаю, почему мама поступила так, как поступила, ведь, в самом деле, кого не вывело бы из себя поведение Лулабелл? Но мне нужно услышать и мамину точку зрения. Если в этой истории есть хоть что-то, что оправдывает мою мать и о чем не упомянула в письме Эйбилин, я хочу об этом знать.

- Я хочу поговорить о Константине, - начинаю я.

- О, Юджиния, - мама с упреком похлопывает меня по руке, - с тех пор ведь прошло уже два года.

- Мама, - говорю я, заставляя себя взглянуть ей в глаза.
Хотя она ужасно исхудала и ключицы, длинные и тонкие, торчат под кожей, взгляд у нее острый как никогда.
- Что случилось? Что произошло с ее дочерью?

Мама поджимает губы, явно удивленная тем, что мне о ней известно. Я жду, что она, как и прежде, откажется говорить об этом. Она глубоко вздыхает, придвигает к себе поближе белый тазик.
- Константина отослала ее в Чикаго. Она была не в состоянии заботиться о ней.

Я кмваю и жду.

- Они, знаешь ли, в этом отличаются от нас. Эти люди рожают детей и не думают о последствиях, пока не становится слишком поздно.

Они, эти люди. Совсем как Хилли. И мама верно истолковывает выражение моего лица.

- Послушай, я прекрасно относилась к Константине. О, она не раз мне дерзила, а я закрывала на это глаза. Но, Скитер, на сей раз она не оставила мне выбора.

- Я знаю, мама. Знаю, что произошло.

- Кто тебе рассказал? Кто еще об этом знает?
В мамином взгляде паранойя. Ее худший кошмар становится реальностью, и мне ее жаль.

- Я ни за что не скажу тебе, кто мне рассказал. Но могу сказать, что это... не тот человек, чье мнение для тебя важно, - отвечаю я. - Как ты могла так поступить, мама?

- А как ты смеешь меня осуждать после того, что она натворила? Ты в самом деле знаешь, что произошло? Ты что, была там?
Я вижу застарелый гнев упрямицы, которая много лет жила с кровоточащей язвой.

- Эта девчонка.., - она грозит мне узловатым пальцем. - Она заявилась сюда. У меня в гостях было все местное отделение "ДАР". Ты была в колледже, дверной звонок трезвонил без умолку, а Константина на кухне варила новый кофе, потому что два первых кофейника старая кофеварка спалила напрочь.
Мама отмахивается от воспоминаний о том, как вонял выкипевший кофе.
- Все были в гостиной, ели торт, девяносто пять человек в доме, и она тоже тут как тут, пьет кофе вместе со всеми. Беседует с Сарой фон Систерн, разгуливает по дому, как гостья, набивает рот тортом, а потом принимается заполнять анкету для вступления в ассоциацию!

Я снова киваю. Может, такие детали мне и не были известны, но они не меняют сути.

- С виду она была такая же белая, как и все, и знала это. Прекрасно знала, что делает. И вот я говорю ей: "Как поживаете?", а она смеется и отвечает: "Прекрасно!" Я ей: "Как вас зовут?" А она в ответ: "А вы что, не знаете? Я Лулабелл Бейтс. Я теперь взрослая и буду жить с мамой. Вчера утром приехала." А потом идет и берет себе еще кусок торта.

- Бейтс, - повторяю я, потому что это еще одна деталь, о которой я не знала, хоть и незначительная. - Значит, она опять взяла фамилию Константины.

- Слава Богу, никто ее не слышал. Но потом она заговорила с Фиби Миллер, президентом "ДАР Южных Штатов". Тогда я затащила ее на кухню и сказала: "Лулабелл, тебе нельзя здесь быть. Уходи." О, как нахально она на меня посмотрела! И сказала: "А что, вы не пускаете цветных негров в гостиную, если у них нет в руках тряпки?" Тут на кухню входит Константина, и, похоже, она так же шокирована, как и я. Я говорю: "Лулабелл, убирайся вон из моего дома, не то я позову мистера Филана!" Но она не трогается с места. Говорит, что я обращалась с ней вежливо и уважительно, когда считала ее белой. Говорит, что в Чикаго она состоит в какой-то подпольной группе. Ну, я и приказываю Константине: "Сейчас же убери отсюда свою дочь!"

Глаза у мамы совсем запали, ноздри раздуваются.

- И вот Константина велит своей дочери идти домой, а Лулабелл отвечает: "Ну и ладно, я все равно собиралась уходить". И направляется в столовую, а я, конечно, ее останавливаю. "О нет, - говорю я, - ты выйдешь через заднюю дверь, а не через парадную, вместе с белыми гостями." Не могла же я допустить, чтобы все в "ДАР" узнали об этом. И я сказала этой негоднице, чьей матери мы выплачивали премию в десять долларов каждое Рождество, чтобы ноги ее больше не было на нашей ферме. И знаешь, что она сделала?

"Знаю", - думаю я, но не подаю вида. Я все еще ищу оправдание маминому поступку.

- Плюнула. Мне в лицо. Негритянка, в моем собственном доме. Которая строила из себя белую.

Я содрогаюсь. Неужели у кого-то хватило наглости плюнуть в лицо моей матери?

- Я сказала Константине, чтобы духу этой девчонки здесь не было. Ни в Хотстэке, ни вообще в штате Миссисипи. И что я не потерплю, если она станет поддерживать отношения с Лулабелл, в то время как твой отец оплачивает аренду ее дома.

- Но ведь это Лулабелл так вела себя. Не Константина.

- Что если бы она осталась? Я не могла допустить, чтобы эта девушка разгуливала по Джексону, изображала из себя белую, хотя на деле она цветная, хвасталась, что побывала на вечеринке "ДАР" на Лонглиф. Мне остается лишь благодарить Господа за то, что никто об этом не узнал. Она хотела опозорить меня в моем собственном доме, Юджиния. За пять минут до случившегося Фиби Миллер помогала ей заполнить анкету для вступления в "ДАР"!

- Константина не видела дочь двадцать лет. Нельзя... запрещать человеку видеться с собственным ребенком!

Но мама слишком поглощена своим рассказом.
- А Константина надеялась меня переубедить. "Мисс Филан, прошу вас, позвольте ей жить со мной, она больше здесь не появится, я так давно ее не видела!"

- А эта Лулабелл, подбоченившись, заявляет: "Да, мой папа умер, а мама была больна и не могла заботиться обо мне, когда я была совсем малюткой. Ей пришлось отдать меня в приют. И вам нас не разлучить!"

Мама говорит уже совсем спокойно:
- Я взглянула на Константину, и мне стало так стыдно за нее. Сначала забеременеть невесть от кого, а потом еще и лгать...

Мне дурно и жарко. Я хочу поскорее покончить с этим.

Мама сужает глаза:
- Пора тебе понимать, что к чему, Юджиния. Ты слишком идеализируешь Константину. Ты всегда этим страдала, - она грозит мне пальцем. - Они не такие, как обычные люди!

Я не могу смотреть на нее. Закрываю глаза.
- И что потом, мама?

- Я спросила Константину как ни в чем ни бывало: "Значит, вот что ты ей сказала? Значит, так ты решила скрыть свои ошибки?"

Именно это, я надеялась, окажется неправдой. Именно в этом, я надеялась, Эйбилин была неправа.

- Я сказала Лулабелл все как есть. Сказала: "Твой отец вовсе не умер. Он сбежал на следующий же день после твоего рождения. А твоя мать в жизни ни дня не болела. Она бросила тебя, потому что ты была слишком светлокожей. Ты была ей не нужна."

- Почему ты не дала ей поверить в то, что сказала ей Константина? Ведь Константина так боялась, что дочь ее осудит, вот почему она говорила ей все это!

- Потому что Лулабелл должна была узнать правду. Она должна была вернуться в Чикаго, где ей самое место.

Я роняю голову на руки. Нет в этой истории никакого оправдания. Я понимаю, почему Эйбилин не хотела рассказывать мне об этом. Никто не должен знать такого о собственной матери.

- Я и подумать не могла, что Константина отправится с ней в Иллинойс, Юджиния. Честно говоря, мне было... жаль, что она уехала.

- Это неправда, - говорю я.
Я думаю о Константине, о том, как она, прожив пятьдесят лет в сельской местности, оказалась в четырех стенах, в крошечной квартирке в Чикаго. Как ей, должно быть, было одиноко. Как, должно быть, там у нее болели колени от холода.

- Правда. И, хотя я запретила ей писать тебе, она, вероятно, все равно написала бы, если бы было время.

- Время?

- Константина умерла, Скитер. Я отправила ей чек на день рождения. На адрес ее дочери, который я разыскала, но Лулабелл... вернула его. Вместе с копией свидетельства о смерти.

- Константина.., - всхлипываю я.
Лучше бы я этого не знала.
- Почему ты ничего не сказала мне, мама?

Мама шмыгает носом, глядя прямо перед собой, поспешно вытирает глаза.
- Потому что знала, что ты будешь винить меня, хотя на самом деле в этом... нет моей вины.

- Когда она умерла? Сколько она прожила в Чикаго? - спрашиваю я.

Мама пододвигает тазик еще ближе, прижимает к боку.
- Три недели.

ЭЙБИЛИН ОТКРЫВАЕТ ЗАДНЮЮ ДВЕРЬ, впускает меня в дом. Минни сидит за столом, помешивая кофе. При виде меня она одергивает рукав платья, но я вижу на ее руке край белой повязки. Она хмуро здоровается со мной и возвращатеся к своему кофе.

Я со стуком кладу рукопись на стол.

- Если отправлю утром, останется шесть дней на доставку. Может, и успеем, - я вымученно улыбаюсь.

- Господи, надо же! Сколько страниц! - Эйбилин, тоже улыбаясь, садится на табурет. - Целых двести шестьдесят шесть!

- Теперь остается только... ждать, - говорю я, и мы втроем пристально смотрим на стопку листов.

- Наконец-то! - говорит Минни, и я вижу на ее лице намек... нет, не на улыбку, скорее на удовлетворенность.

В комнате воцаряется тишина. За окном темно. Почта уже закрыта, поэтому я привезла рукопись сюда, чтобы показать ее Эйбилин и Минни в последний раз перед отправкой. Обычно я привозила по одной главе.

- А вдруг узнают? - вполголоса произносит Эйбилин.

Минни поднимает голову.

- Вдруг все узнают, что Найсвилл - это Джексон, или догадаются, кто есть кто?

- Никто ничего не узнает, - отрезает Минни. Джексон самый обычный город. Таких в мире тысяч десять.

Об этом речь уже давно не заходила, и, если не считать того случая, когда Винни упомянула о вырезанных языках, мы не обсуждали, какими могут быть реальные последствия, помимо увольнения служанок. За последние восемь месяцев мы только и думали о том, как все написать.

- Минни, у тебя ведь дети, - говорит Эйбилин. - И Лирой... если он узнает...

Уверенность во взгляде Минни превращается в паранойю.
- Лирой разозлится. Это точно, - она снова одергивает рукав. - Разозлится, а потом опечалится, если белые до меня доберутся.

- Может, нам стоит подыскать какое-нибудь место, где мы сможем спрятаться, если... если все обернется плохо? - спрашивает Эйбилин.

Поразмыслив, обе качают головами.
- Не знаю, где мы смогли бы спрятаться, - говорит Минни.

- А вам не мешало бы об этом подумать, мисс Скитер. Подыщите себе местечко, - произносит Эйбилин.

- Я не смогу бросить маму, - говорю я.
Все это время я стояла и теперь падаю на стул.
- Эйбилин, ты правда думаешь, что... нам могут что-то сделать? Вроде того, о чем пишут в газетах?

Эйбилин недоуменно склоняет голову набок. Морщит лоб, словно мы с ней друг друга не поняли.
- Могут избить. Явиться сюда с бейсбольными битами. Может, и не убьют, но...

- Но... кто мог бы сделать это? Белые женщины, о которых мы написали... они не тронули бы нас. Разве не так? - спрашиваю я.

- Неужели вы не знаете, что белых мужчин хлебом не корми, дай "заступиться" за белых женщин своего города?

У меня по коже бегут мурашки. Я боюсь не столько за себя, сколько за Эйбилин, за Минни. За Лувинию, и Фэй Белл, и еще за восьмерых женщин. Книга лежит на столе. Мне хочется сунуть ее в сумку и спрятать поглубже.

Вместо этого я перевожу взгляд на Минни, потому что мне отчего-то кажется, что она единственная из нас на самом деле понимает, чем все это нам грозит. Она, однако, не смотрит на меня в ответ. Она погружена в раздумья. Она водит большим пальцем взад-вперед по губе.

- Минни, а ты что скажешь? - спрашиваю я.

Минни смотрит в окно, кивает собственным мыслям.
- По-моему, нам надо подстраховаться.

- Не получится, - отвечает Эйбилин. - Ничего не выйдет.

- Что если написать в книге про Ужасный Кошмар? - спрашивает Минни.

- Нельзя, Минни, - восклицает Эйбилин. - Мы же выдадим себя.

- Но если мы напишем об этом, мисс Хилли не позволит никому понять, что в книге говорится про Джексон. Она не захочет, чтобы кто-нибудь узнал, что эта история о ней. А кто начнет догадываться, тому она живо голову заморочит.

- Боже, Минни, это чересчур рискованно. Кто знает, что сделает эта женщина?

- Никто не знает об этой истории, кроме мисс Хилли и ее матери, - говорит Минни. - И еще мисс Селия, но ей все равно некому об этом рассказать, потому что у нее нет подружек.

- А что случилось? - спрашиваю я. - Это и впрямь так ужасно?

Эйбилин смотрит на меня. Брови у меня ползут вверх.

- Кому она может в таком признаться? - спрашивает Минни, обращаясь к Эйбилин. - И не захочет, чтобы тебя и мисс Лифолт вычислили, Эйбилин, потому что там и до нее будет недалеко. Говорю вам, мисс Хилли - наша самая надежная защита.

Эйбилин качает головой, затем кивает. Потом снова качает. Мы смотрим на нее и ждем.

- Если мы напишем в книге об Ужасном Кошмаре и люди все-таки догадаются, что это была ты и мисс Хилли, то ты окажешься в такой беде, - Эйбилин содрогается, - что этому даже нет названия.

- Что ж, придется пойти на этот риск. Я уже решила. Или пишите об этом, или вообще выкиньте мою главу.

Глаза Эйбилин и Минни встречаются. Мы не можем убрать из книги главу о Минни; она идет последней. В ней говорится о том, как ее девятнадцать раз увольняли в одном маленьком городке. Как она вечно пытается сдержать гнев, но ей никогда это не удается. Глава начинается с правил ее матери о том, как работать на белых женщин, и заканчивается тем, как она уволилась от миссис Уолтерс. Я хочу заговорить, но не раскрываю рта.

Наконец Эйбилин вздыхает.

- Ладно, - она качает головой. - Что ж, тогда расскажи ей.

Минни прищуривается, глядя на меня. Я достаю карандаш и блокнот.

- Я рассказываю вам об этом только ради книги, ясно? Никто не собирается тут делиться сокровенными секретами.

- Пойду сварю еще кофе, - говорит Эйбилин.

ПО ДОРОГЕ НАЗАД на Лонглиф я содрогаюсь, вспоминая историю с пирогом Минни. Не знаю, что безопаснее, - написать об этом в книге или нет. Не говоря уже о том, что, если я не успею отправить рукопись завтра, мы отстанем еще на день, что уменьшит наши шансы успеть к сроку. Я так и представляю красное, разъяренное лицо Хилли, ту ненависть, что она испытывает к Минни. Я хорошо знаю бывшую подругу. Если все откроется, Хилли станет нашим злейшим врагом. А если даже и не откроется, публикация истории с пирогом приведет Хилли в такую ярость, какой мы еще не видели. Но Минни права - это наша самая надежная защита.

Я оглядываюсь через плечо каждую четверть мили. Я четко соблюдаю скоростной режим и еду окольными дорогами. "Могут избить", - звенит у меня в ушах.

Я ПИШУ ВСЮ НОЧЬ, корчась при описании подробностей истории Минни, и весь следующий день. В четыре часа пополудни я запихиваю рукопись в картонную коробку, быстро заворачиваю в коричневую оберточную бумагу. Обычто это занимает семь-восемь дней, но посылка просто обязана добраться до Нью-Йорка за шесть дней, чтобы успеть к сроку.

Я мчусь на почту, зная, что она закрывается в половине пятого, невзирая на боязнь полиции, и подбегаю там к окошку. Я не спала почти двое суток. Волосы у меня буквально стоят дыбом. Почтальон вытаращивает глаза.

- На улице что, сильный ветер?

- Прошу вас... Вы можете отправить это сегодня? В Нью-Йорк.

Он смотрит на адрес.
- Грузовик с почтой уже ушел, мэм. Придется подождать до завтра.

Он шлепает на посылку штамп, а я отправляюсь домой.

Едва войдя, я иду прямиком в кладовку и звоню в офис Элен Штейн. Секретарша соединяет меня с ней, и я сообщаю осипшим, усталым голосом, что сегодня отправила рукопись.

- Последнее заседание редакторов будет через шесть дней, Юджиния. Посылка не просто должна успеть дойти сюда, я должна успеть ознакомиться с материалом. Я бы сказала, это весьма маловероятно.

Сказать больше нечего, и я просто бормочу:
- Я понимаю. Спасибо, что дали мне шанс, - и добавляю, - Веселого Рождества, миссис Штейн.

- Мы называем его Ханукой, но спасибо, мисс Филан.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68552

Переводчики: Waterlily, Sasha_P