Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 28

ГЛАВА 28

ПОВЕСИВ ТРУБКУ, я выхожу на крыльцо и смотрю на холодные поля. От адской усталости я даже не заметила, что здесь машина доктора Нила. Должно быть, он приехал, пока я была на почте. Я облокачиваюсь на перила и жду, когда он выйдет от мамы. Через распахнутую входную дверь мне видно, что дверь в ее спальню закрыта.

Немногим позже доктор Нил осторожно закрывает за собой дверь и выходит на крыльцо. Он останавливается рядом со мной.

- Я дал ей обезболивающее, - говорит он.

- Обезболивающее?.. Маму что, сегодня рвало?

Старый доктор Нил смотрит на меня затуманенными голубыми глазами. Смотрит долго и пристально, словно пытается принять какое-то решение.
- У вашей матери рак, Юджиния. Рак желудка.

Я берусь рукой за стену дома. Я потрясена, и все же - разве я не догадывалась об этом?

- Она не хотела говорить вам, - он качает головой. - Но, поскольку она отказывается ложиться в больницу, вы должны знать. Предстоящие несколько месяцев будут... тяжелыми, - он поднимает брови. - И для нее, и для вас.

- Несколько месяцев? И... все? - я прижимаю ладонь ко рту, слышу собственный стон.

- Может, чуть больше, а может, чуть меньше, милая, - он снова качает головой. - Однако, зная вашу мать, - он косится на коридор, - думаю, она будет сражаться с болезнью, как с самим дьяволом.

Я стою как в тумане, не могу вымолвить ни слова.

- Звоните мне в любое время, Юджиния. Хоть в офис, хоть домой.

Я иду в дом, к маме. Папа расположился на диванчике у кровати, глядя в никуда. Мама сидит очень прямо. При виде меня она заводит глаза к потолку.

- Что ж, судя по всему, он тебе сказал.

Слезы капают у меня с подбородка. Я держу ее за руки.

- Давно ты знаешь?

- Почти два месяца.

- О, мама...

- Прекрати сейчас же, Юджиния. Ничего не поделаешь.

- Но что я могу... не могу же я просто сидеть здесь и смотреть, как ты..
Слова застревают в горле. Все слова слишком ужасны.

- Ты совершенно точно не будешь просто сидеть здесь. Карлтон станет юристом, а ты.., - она грозит мне пальцем. - Не думай, что сможешь махнуть на себя рукой, когда меня не станет. Я позвоню Фэнни Мэй, как только смогу дойти до кухни, и распишу все твои визиты в парикмахерскую вплоть до семьдесят пятого года.

Я падаю на диван, и папа обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь к ниму и плачу.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЕЛКА, которую Джеймсо поставил в гостиной неделю назад, сохнет и роняет иголки. До Рождества еще целых шесть дней, но никто не позаботился о том, чтобы полить ее. Те несколько подарков, что мама купила и упаковала еще в июле, лежат под елкой - для папы явно воскресный галстук, что-то маленькое и квадратное для Карлтона, тяжелая коробка для меня, в которой, подозреваю, лежит новая Библия. Теперь, когда все знают, что у мамы рак, она как будто отпустила то немногое, что поддерживало ее. Марионетке перерезали ниточки, и даже голова у нее держится нетвердо. Самое большее, на что у нее хватает сил, - это встать и дойти до ванной или посидеть на крыльце несколько минут в день.

После обеда я приношу маме почту - журнал "Домашний очаг", информационные листки из церкви, вестник "ДАР".

- Как ты себя чувствуешь?
Я приглаживаю ей волосы, а она закрывает глаза, словно наслаждаясь этим ощущением. Сейчас она - дитя, а я - мать.

- Нормально.

Входит Паскагула. Ставит на стол поднос с чашкой бульона. Мама едва заметно покачивает головой, глядя ей вслед.

- О нет, - морщась, выдавливает она, - я не могу есть.

- Тогда не нужно, мама. Покормим тебя позже.

- Все стало как-то не так теперь, когда здесь Паскагула, правда? - говорит она.

- Да, - отзываюсь я.
Она впервые упомянула о Константине после нашего ужасного разговора.

- Говорят, хорошая прислуга - это как настоящая любовь. Дается только раз в жизни.

Я киваю, думая, что это стоит записать, включить в книгу. Но, разумеется, уже поздно, рукопись уже отправлена. Ничего нельзя сделать. Никто из нас не может теперь ничего сделать - только ждать.

В КАНУН РОЖДЕСТВА невесело, дождливо и тепло. Каждые полчаса папа выходит из маминой комнаты, выглядывает в окно и спрашивает: "Еще не приехал?", хотя никто его не слушает. Мой брат Карлтон сегодня приезжает из университета домой, и мы оба будем рады видеть его. Весь день маму мучают рвота и спазмы. Глаза у нее закрываются сами собой, но спать она не может.

- Шарлотта, вам нужно в больницу, - сказал в тот день доктор Нил. Не знаю, сколько раз он повторил это за последнюю неделю. - Хотя бы позвольте мне прислать к вам сиделку.

- Чарльз Нил, - ответила мама, даже не поднимая головы с подушки, - я не намерена проводить последние дни жизни на больничной койке, и превращать собственный дом в больницу тоже не стану.

Доктор Нил лишь вздохнул, дал папе очередное лекарство, новое, и объяснил, как давать его ей.

- Но оно поможет ей? - донесся до меня из коридора папин шепот. - Ей станет от него лучше?

Доктор Нил положил руку папе на плечо.
- Нет, Карлтон.

В шесть часов вечера Карлтон наконец приезжает, входит в дом.

- Привет, Скитер.
Он крепко обнимает меня. Он только что из-за руля, взъерошенный, красивый, в университетском свитере крупной вязки. От него приятно пахнет свежим воздухом. Как здорово, что здесь появился кто-то еще.
- Иисусе, почему в доме так жарко?

- Ее знобит, - тихо отвечаю я, - все время.

Я иду с ним в спальню. Мама при виде него садится в постели, протягивает к нему исхудавшие руки.
- О, Карлтон, ты дома! - произносит она.

Карлтон замирает как вкопанный. Потом наклоняется и обнимает ее, очень осторожно. Он бросает взгляд на меня, и я вижу потрясение на его лице. Я отворачиваюсь. Прижимаю руку ко рту, чтобы не расплакаться, потому что тогда я не смогу остановиться. Взгляд Карлтона говорит мне больше, чем я хочу знать.

В Рождество заезжает Стюарт, и я не останавливаю его, когда он пытается поцеловать меня. Но говорю:
- Я позволяю тебе это только потому, что моя мать при смерти.

- ЮДЖИНИЯ! - зовет мама.
Сегодня канун Нового года, и я наливаю себе чаю на кухне. Рождество позади, сегодня утром Джеймсо вынес елку. Дом еще засыпан иголками, но я уже успела собрать елочные игрушки и унести их в кладовку. Было утомительно и грустно заворачивать каждую игрушку в бумагу так, как это нравится маме, и убирать до следующего года. Я не спрашиваю себя, какой в этом смысл.

От миссис Штейн нет никаких известий, и я даже не знаю, вовремя ли пришла посылка. Вчера вечером я не выдержала и позвонила Эйбилин, сказала, что новостей нет, просто чтобы поговорить об этом с кем-то.
- Мне все приходит в голову всякое, что можно включить в книгу, - говорит Эйбилин. - А потом я вспоминаю, что мы ее уже отправили.

- Я тоже, - говорю я. - Позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Я иду в комнату. Мама сидит, обложенная подушками. В вертикальном положении, как мы убедились, сила тяжести помогает сдерживать рвоту. Рядом с ней белый эмалированный тазик.

- Да, мама, - говорю я. - Тебе что-нибудь нужно?

- Юджиния, нельзя идти в этих штанах на новогоднюю вечеринку к Холбрукам!
Моргая, мама держит глаза закрытыми на секунду дольше, чем обычно. Она страшно истощена - настоящий скелет в белой ночной рубашке с абсурдно-нарядными ленточками и накрахмаленными кружевами. Ее шея болтается в вырезе, как у лебедя. Она в состоянии есть только через соломинку. Она совершенно утратила обоняние. И все же она может из другого конца дома почувствовать, что я одета неподобающим образом.

- Они отменили вечеринку, мама.
Должно быть, она вспомнила прошлогоднюю вечеринку у Хилли. Как сказал Стюарт, все праздничные мероприятия были отменены из-за смерти Президента. Впрочем, меня все равно не пригласили бы. Сегодня Стюарт приедет смотреть по телевизору шоу Дика Кларка.

Мама кладет на мою руку свою худую, угловатую ладонь, такую хрупкую, что суставы просвечивают сквозь кожу. Я была одного размера с мамой, когда мне было одиннадцать лет.

Она пристально смотрит на меня.
- Я думаю, что ты должна внести эти штаны в список, сейчас же.

- Но они теплые, и удобные, и...

Она качает головой, закрывает глаза.
- Извини, Скитер.

Спорить больше нет смысла.
- Ладно, - вздыхаю я.

Мама вытаскивет из-под одеяла блокнот, который лежит у нее в потайном кармане. Эти карманы она велела вшить в каждый предмет своей одежды и держит там пилюли от рвоты, салфетки. Диктаторские списочки. Хотя она так слаба, почерк у нее на удивление твердый. Она выводит в списке под заглавием "Не носить": "Серые бесформенные штаны мужского покроя." И удовлетворенно улыбается.

Это звучит дико, но, когда мама поняла, что после смерти больше не сможет указывать мне, как одеваться, она придумала эту оригинальную систему посмертного контроля. Она убеждена, что я никогда сама не пойду и не куплю себе новую неподобающую одежду. Вероятно, она права.

- Рвоты так и не было? - спрашиваю я.
Уже четыре часа, мама выпила две чашки бульона, и ее ни разу сегодня не стошнило. Обычно к этому времени ее успевает вырвать не меньше трех раз.

- Ни единого раза, - отвечает она, но потом закрывает глаза и через секунду уже спит.

ПЕРВОГО ЯНВАРЯ я спускаюсь на кухню, чтобы приготовить горох "черный глаз" на удачу. Паскагула вчера замочила его и объяснила мне, как положить его в кастрюлю вместе с окороком и включить газ. Хотя большого ума здесь не нужно, все отчего-то нервничают, когда я сама включаю плиту. Помнится, Константина всегда приходила первого января и готовила нам горох на удачу, хотя у нее был выходной. Она делала большую кастрюлю, но потом клала каждому из нас на тарелку по одной-единственной горошине и заставляла съесть у нее на глазах. Такая была суеверная. Потом она мыла посуду и шла домой. Но Паскагула не изъявила желания выйти на работу в свой выходной, и, полагая, что она хочет провести его с семьей, я не стала просить ее об этом.

Как ни грустно для всех нас, Карлтон сегодня утром уехал. Было здорово, когда брат был здесь и мне было с кем пообщаться. Последние его слова, обращенные ко мне, прежде чем он обнял меня и отправился назад в университет, были:
- Смотри не спали дом!
Потом он добавил:
- Завтра позвоню узнать, как она.

Выключив газ, я выхожу на крыльцо. Папа стоит, облокотившись на перила, катает в пальцах семена хлопка. Взгляд его устремлен на пустые поля, которые будут засеяны только через месяц.

- Папа, ты идешь обедать? - спрашиваю я. - Горох готов.

Он поворачивается, на лице у него неуверенная, искательная улыбка.

- Это новое лекарство, что ей прописали.., - он внимательно изучает свои семена. - По-моему, оно действует. Она все время говорит, что ей лучше.

Я качаю головой. Неужели он и впрямь в это верит?

- За эти два дня ее стошнило всего один раз...

- О, папа... Нет... это просто... Папа, болезнь никуда не делась.

Но взгляд у папы пустой, я даже не уверена, слышит ли он меня.

- Я знаю, что у тебя есть дела поинтереснее, Скитер, - в глазах у него слезы. - Но не проходит и дня, чтобы я не благодарил Господа за то, что ты здесь, с ней.

Я киваю, чувствуя себя виноватой - ведь он считает, что это мой собственный выбор. Обнимаю его и говорю:
- Я тоже рада, что я здесь, папа.

КОГДА КЛУБ ВНОВЬ ОТКРЫВАЕТСЯ в начале января, я надеваю теннисную юбку и беру ракетку. Я прохожу мимо бара, не обращая внимания на Пэтси Джойнер, мою бывшую партнершу по теннису, которая меня бросила, и еще на трех девушек, - все они курят за черными железными столами. Они склоняются друг к другу и шепчутся, когда я иду мимо. Сегодня я не пойду на собрание Лиги, и вообще больше не пойду. Я сдалась и три дня назад отправила туда письмо с заявлением об увольнении.

Я стучу теннисным мячиком в стенку, изо всех сил стараясь ни о чем не думать. В последнее время я начала молиться, хотя никогда не была особо религиозной. Я шепчу длинные, нескончаемые фразы, обращенные к Богу, прошу, чтобы маме стало чуточку легче, молю о хороших новостях насчет книги, иногда даже спрашиваю совета, что делать со Стюартом. Нередко я ловлю себя на том, что молюсь, сама того не осознавая.

Когда я возвращаюсь домой из клуба, следом за мной подъезжает доктор Нил. Я веду его к маме, где уже ждет папа, и они закрываются там. Я стою в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, как школьница. Я понимаю, почему папа цепляется за волосок надежды. Маму уже четыре дня не рвет зеленой желчью. Она каждый день ест овсянку и даже просит добавки.

Когда доктор Нил выходит, папа остается сидеть в кресле у кровати, а я иду за доктором на крыльцо.

- Она сказала вам? - спрашиваю я. - Сказала, что ей лучше?

Он кивает, но затем качает головой.
- Нет смысла везти ее на рентген. Для нее это только лишние мучения.

- Но... ей в самом деле лучше? Может быть, она выздоравливает?

- Я видел такое раньше, Юджиния. Иногда у больных случается всплеск энергии. Это дар от Господа, наверное. Он дает им завершить земные дела. Но это все, милая. Не ожидайте большего.

- Но вы обратили внимание, какой у нее цвет лица? Она выглядит гораздо лучше, и рвоты нет...

Он снова качает головой.
- Просто следите, чтобы ей было удобно.

В ПЕРВУЮ ПЯТНИЦУ 1964 ГОДА у меня не остается сил ждать. Я несу телефон в кладовку. Мама спит, съев вторую порцию овсянки. Дверь в ее комнату я оставила открытой, чтобы услышать, если она позовет.

- Офис Элен Штейн.

- Здравствуйте, это Юджиния Филан, я звоню из Миссисипи. Можно с ней поговорить?

- Извините, мисс Филан, но миссис Штейн не отвечает на звонки касательно выбора рукописей.

- О-о. Но... не могли бы вы хотя бы сказать, получила ли она мой материал? Я отправила его в последний момент, и...

- Секундочку.

На том конце провода наступает тишина. Спустя минуту или около того секретарша возвращается.

- Могу сообщить, что мы действительно получили вашу посылку во время праздников. С вами свяжутся из офиса после того, как миссис Штейн примет решение. Спасибо за звонок.

В трубке раздается щелчок, и все смолкает.

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ, проведя несколько увлекательнейших часов за ответами на письма мисс Мирне, я сижу со Стюартом в гостиной. Я рада видеть его, нарушить хоть ненадолго мертвую тишину в доме. Мы молча смотрим телевизор. Начинается реклама сигарет "Тэритон", та самая, где их курит девушка с подбитым глазом - "Мы, курильщики "Тэритон", будем драться, но не сменим марку!"

Мы со Стюартом видимся раз в неделю. После Рождества мы ходили в кино, один раз ужинали в городе, но обычно он приезжает к нам, потому что я не хочу оставлять маму. Он нерешителен со мной, уважительно-робок. Во взгляде у него терпение, заменившее ту панику, что я испытывала в его обществе раньше. Мы не беседуем на серьезные темы. Он рассказывает о том, как, еще будучи студентом, проработал целое лето на нефтяных вышках в Мексикансом заливе. В душе была морская вода. Океан был кристально-синий, прозрачный до самого дна. Другие рабочие выполняли этот тяжелый труд, чтобы прокормить свои семьи, а Стюарту, парню из богатой семьи, предстояло вернуться в колледж. В то лето, сказал он, ему впервые пришлось трудиться по-настоящему.

- Я рад, что поработал тогда на буровых. Сейчас я не смог бы поехать туда, - сказал он так, будто это было давным-давно, а не пять лет назад.
Он выглядит старше, чем мне казалось прежде.

- Почему же ты не смог бы сделать это сейчас? - спросила я.
Я ищу собственное будущее, поэтому мне нравится слушать о возможностях других людей.

Он нахмурился.
- Потому что я не смог бы оставить тебя.

Я запрятала это подальше, боясь признать, как приятно мне было слышать эти слова.

Реклама сменяется обзором новостей. Во Вьетнаме заварушка. Репортер, похоже, полагает, что ее удастся разрешить без особых трудностей.

- Слушай, - говорит Стюарт после молчания, - я раньше не хотел заводить об этом речь, но... я знаю, что болтают в городе. Про тебя. И мне на это плевать. Я просто хочу, чтобы ты об этом знала.

Первая моя мысль - о книге. Он что-то слышал. Я вся напрягаюсь.
- Что ты слышал?

- Ну, это... про то, как ты подшутила над Хилли.

Я слегка расслабляюсь, но не до конца. Я не говорила об этом ни с кем, кроме самой Хилли. Может, Хилли исполнила свою угрозу и позвонила ему?

- И я понимаю, как это могут воспринять окружающие, - решат, что ты какая-то сумасшедшая либералка, замешанная в таких делах.

Я рассматриваю собственные руки, все еще опасаясь, что он мог услышать нечто важное, и в то же время слегка раздражаясь.
- Откуда тебе знать, - спрашиваю я, - в чем я замешана?

- Я же тебя знаю, Скитер, - мягко отвечает он. - Ты слишком умная, чтобы лезть в такое. Я так всем и сказал.

Я киваю, пытаюсь улыбнуться. Хоть он и глубоко заблуждается на мой счет, я не могу не оценить того, что кто-то за меня вступился.

- Давай не будем больше об этом, - говорит он. - Я просто хотел, чтобы ты знала. Вот и все.

В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ я желаю маме спокойной ночи. На мне длинное пальто, чтобы она не увидела моего наряда. Я не включаю свет, чтобы она не высказалась по поводу моей прически. Кажется, хуже ей не становится - рвоты по-прежнему нет - но кожа у нее серовато-белого цвета. И волосы стали выпадать. Я беру ее за руки, глажу по щеке.

- Папа, ты позвони в ресторан, если я буду нужна.

- Хорошо, Скитер. Езжай, развлекись немного.

Я сажусь в машину к Стюарту, и он везет меня на ужин в "Роберт Э. Ли". В глазах рябит от вечерних платьев и алых роз, звенят столовые приборы. Здесь царит атмосфера возбуждения, ощущение того, что все почти пришло в норму после гибели президента Кеннеди; настал новый, свежий шестьдесят четвертый год. На нас многие косятся.

- Ты выглядишь... иначе, - говорит Стюарт. Он явно весь вечер не решался сказать мне об этом, и вид у него скорее растерянный, чем восхищенный. - Это платье такое... короткое.

Я киваю и отвожу назад волосы. Так же, как это раньше делал он.

Сегодня утром я сказала маме, что еду по магазинам. Правда, у нее был такой измученный вид, что я тут же передумала.
- Может, мне лучше не ездить...

Но сказанного назад не вернешь. Мама заставила меня принести большую чековую книжку. Когда я вернулась, она вырвала из книжки незаполненный чек, а потом вручила мне стодолларовую купюру, лежавшую у нее в боковом кармашке кошелька. Само слово "шоппинг" как будто придало ей сил.

- Ни в чем себе не отказывай. И никаких штанов. Пусть мисс Лавол тебе поможет, - мама откинулась на подушки. - Она знает, как вас, юных леди, одевать.

Но я не могла вынести мысли о том, что моего тела будут касаться морщинистые руки мисс Лавол, пахнущие кофе и нафталином. Я проехала через весь город, вырулила на шоссе 51 и направилась в сторону Нового Орлеана. Я ехала, оставив позади чувство вины за то, что покидаю маму так надолго, зная, что после обеда приедет доктор Нил и что папа весь день будет с ней дома.

Три часа спустя я вошла в универмаг "Мэзон Бланш" на Канал-Стрит. Я была там множество раз с мамой и дважды - с Элизабет и Хилли, но меня снова заворожили бескрайние пространства белого мрамора, мили шляпок и перчаток, напудренные леди, такие счастливые и здоровые на вид. Не успела я обратиться к продавщице, как ко мне подскочил худощавый мужчина со словами:
- Идемте со мной, у меня все наверху!
Он привез меня в лифте на третий этаж, в зал под вывеской "Модная женская одежда".

- Что это такое? - спросила я.
Вокруг сновали десятки женщин, играл рок-н-ролл, звенели бокалы с шампанским, сиял яркий свет.

- Эмилио Пуччи, дорогуша. Наконец-то!
Он отступил от меня на шаг и спросил:
- Вы разве пришли не на презентацию? У вас есть приглашение?

- Э-э.. где-то было, - ответила я, но он утратил ко мне интерес, пока я притворялась, что ищу его в сумочке.

Повсюду стояли вешалки с одеждой, выглядевшей так, словно она пустила корни и расцвела. Я вспомнила мисс Лавол и рассмеялась. Здесь не было костюмчиков, напоминающих пасхальное яичко. Цветы! Широкие яркие полоски! И подолы выше колена на несколько дюймов. Все было наполнено энергией, прекрасно и головокружительно. Этот Эмилио Пуччи, должно быть, каждое утро сует палец в электрическую розетку.

С помощью маминого незаполненного чека я накупила столько вещей, что завалила ими все заднее сиденье "Кадиллака". После этого на Мэгэзин-Стрит мне за сорок пять долларов осветлили, подстригли и выпрямили волосы. За зиму они отросли и приобрели цвет грязной воды, в которой мыли посуду. К четырем часам я уже ехала назад по мосту через озеро Пончартрейн, по радио играла группа под названием "Роллинг Стоунз", ветер трепал мои прямые, шелковистые волосы, и я думала: "Сегодня я сброшу с себя всю эту броню, и пусть у нас со Стюартом все станет как прежде."

МЫ СО СТЮАРТОМ едим "Шатобриан", улыбаемся, болтаем. Он поглядывает на соседние столики, замечает знакомых. Но никто не подходит к нам поздороваться.

- Выпьем за новые начинания, - предлагает Стюарт, поднимая свой стакан с бурбоном.

Я киваю, отчасти желая сообщить ему, что начинание - это всегда нечто новое. Вместо этого я улыбаюсь и поднимаю в ответ свой второй по счету бокал вина. Мне никогда особо не нравилось спиртное - до сегодняшнего дня.

После ужина мы выходим в холл и видим за столиком сенатора и миссис Уитворт с бокалами в руках. Они окружены беседующими людьми, тоже с бокалами. Стюарт раньше сказал мне, что они приехали домой на выходные впервые после переезда в Вашингтон.

- Стюарт, вон твои родители. Пойдем поздороваемся?

Но Стюарт ведет меня к выходу, чуть ли не выталкивает на улицу.

- Не хочу, чтобы мама видела тебя в этом коротком платье, - говорит он. - Я хочу сказать... поверь, оно смотрится на тебе потрясающе, но... - он опускает взгляд на мои коленки. - По-моему, для сегодняшнего вечера это не лучший выбор.
По дороге домой я думаю о том, как Элизабет, стоя в бигуди, боялась, как бы меня не увидели ее партнерши по бридж-клубу. Почему за меня все время кому-то стыдно?

Когда мы добираемся до Лонглиф, на часах уже одиннадцать. Я одергиваю платье, думая: "Стюарт прав. Оно и впрямь чересчур короткое." Свет в спальне родителей выключен, и мы садимся на диван.

Я тру глаза и зеваю. Когда я вновь открываю их, он держит в пальцах кольцо.

- О... Господи.

- Я собирался сделать это в ресторане, но.., - он усмехается, - лучше здесь.

Я прикасаюсь к кольцу. Оно холодное и прекрасное. Посередине большой бриллиант, а с каждой стороны от него - по три рубина. Я поднимаю взгляд на Стюарта, меня вдруг бросает в жар. Я стаскиваю с себя свитер. Я улыбаюсь, но в то же время готова расплакаться.

- Я должна кое-что сказать тебе, Стюарт, - выпаливаю я. - Обещаешь никому не рассказывать?

Он смотрит на меня и смеется.
- Постой, так ты согласна?

- Да, но... - сначала я должна кое-что узнать. - Ты можешь дать мне слово?

Он вздыхает, очевидно, недовольный тем, что я порчу такой момент.
- Конечно, даю слово.

Я еще в шоке от его предложения, но стараюсь объяснить все как могу. Глядя ему в глаза, я выкладываю те факты и подробности о книге, которыми могу без риска поделиться, рассказываю, чем была занята весь прошлый год. Я не упоминаю ничьих имен, мельком задумываясь о том, что это значит, понимая, что это нехорошо. Он хочет стать моим мужем, но я знаю его недостаточно хорошо, чтобы доверять ему полностью.

- Так вот о чем ты писала последние двенадцать месяцев? Не об... Иисусе Христе?

- Нет, Стюарт. Не об... Иисусе.

Когда я упоминаю о том, что Хилли нашла у меня в сумке законы Джима Кроу, рот у него приоткрывается, и я понимаю, что подтвердила нечто, уже сказанное ему обо мне Хилли, - нечто такое, чему он наивно не поверил.

- Эти слухи... в городе. Я всем говорил, что это чушь собачья. Но это была... правда.

Рассказывая ему о том, как цветные служанки шли мимо меня после молитвенного собрания, я ощущаю прилив гордости за то, что мы сделали. Он смотрит в свой пустой стакан из-под бурбона.

Потом я сообщаю ему, что рукопись отправлена в Нью-Йорк. Что если ее решат напечатать, она выйдет, по моим предположениям, месяцев через восемь, может, чуть раньше. Как раз в то самое время, думаю я, когда помолвка должна завершиться свадьбой.

- Имя автора не будет указано, - говорю я, - но, если Хилли постарается, очень может быть, все узнают, что это я.

Но он не кивает и не заправляет мне волосы за ухо, и кольцо его бабушки лежит на мамином бархатном диване, как какая-то абсурдная метофора. Мы молчим. Он даже не смотрит мне в глаза. Его взгляд направлен на два дюйма правее моего лица.

Спустя минуту он говорит:
- Я просто... я не понимаю, зачем тебе это. Какое тебе до этого дело, Скитер?

Я хмурюсь, глядя на кольцо, такое острое и блестящее.

- Я... не то хотел сказать, - снова начинает он. - Я хочу сказать, здесь ведь все в порядке. К чему создавать лишине проблемы?

Я слышу по его тону, что он искренне хочет получить от меня ответ. Но как объяснить? Он хороший человек, Стюарт. Даже зная, что поступила правильно, я понимаю его шок и смятение.

- Я не создаю проблемы, Стюарт. Эти проблемы уже существуют.

Но это явно не тот ответ, которого он ждет.
- Я тебя совсем не знаю.

Я опускаю глаза, вспоминая, что думала о том же самом всего несколько минут назад.
- Что ж, у нас есть вся жизнь, чтобы это исправить, - говорю я, пытаясь улыбнуться.

- Я не... думаю, что могу жениться на девушке, которую не знаю.

Я набираю в грудь воздуха. Открываю рот, но какое-то время не могу вымолвить ни слова.

- Я должна была рассказать тебе, - говорю я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. - Ты должен был знать.

Несколько мгновений он внимательно смотрит на меня.
- Я дал тебе слово. Я никому не скажу.
И я ему верю. Стюарт - он кто угодно, но не лжец.

Он встает. В последний раз потерянно смотрит на меня. А потом забирает кольцо и уходит.

В ЭТУ НОЧЬ, после ухода Стюарта, я хожу из комнаты в комнату, страдая от сухости во рту и от холода. Холод - это то, чего я жаждала, когда Стюарт бросил меня в первый раз. Холод - это то, что я получила.

В полночь я слышу из спальни голос мамы.

- Юджиния, это ты?

Я иду в конец коридора. Дверь приоткрыта, мама сидит в постели в своей накрахмаленной ночной сорочке. Волосы рассыпались по плечам. Я поражена тем, какая она красивая. За окном горит фонарь на крыльце, создавая вокруг нее белый ореол. Она улыбается, сверкая зубными протезами, которые сделал ей доктор Саймон, когда у нее от болезни стали разрушаться зубы. Улыбка у нее ослепительнее, чем на фотографиях с конкурсов красоты, в которых она участвовала в юности.

- Мама, чем тебе помочь? Тебе плохо?

- Иди сюда, Юджиния. Я хочу кое-что сказать тебе.

Я тихо подхожу к ней. Папа спит, вытянувшись под одеялом, спиной к ней. И мне приходит в голову, что я могу рассказать ей о сегодняшнем вечере в улучшенной версии. Мы все знаем, что времени осталось совсем мало. Я могу осчастливить ее в последние дни, сделать вид, что свадьба состоится.

- У меня тоже есть что сказать тебе, - говорю я.

- Да? Тогда ты первая.

- Стюарт сделал мне предложение, - говорю я, притворно улыбаясь.
Тут меня охватывает паника - сейчас она попросит показать ей кольцо.

- Я знаю, - отвечает она.

- Знаешь?

Она кивает:
- Ну конечно. Он пришел две недели назад и попросил у нас с Карлтоном твоей руки.

Две недели назад? Я готова расхохотаться. Разумеется, мама первая узнала нечто столь важное. И я рада, что у нее есть возможность сполна насладиться этой новостью.

- И я хочу тебе кое-что сказать, - повторяет она.
Мама окружена неземным, фосфоресцирующим сиянием. Это из-за фонаря на крыльце, и все же странно, что я не замечала этого раньше. Она сжимает мою руку здоровой хваткой матери, поздравляющей вновь обрученную дочь. Папа вздрагивает, потом садится.

- Что такое? - бормочет он. - Тебе плохо?

- Нет, Карлтон. Мне хорошо. Я тебе уже говорила.

Он тупо кивает, закрывает глаза и снова засыпает прежде, чем его голова касается подушки.

- И что же ты скажешь, мама?

- Я долго говорила с твоим отцом и приняла решение.

- О Боже, - вздыхаю я.
Так и вижу, как она расписывала все это Стюарту, когда он просил моей руки.
- Ты о трастовом фонде?

- Нет, не о нем, - отвечает она.
Значит, что-то насчет свадьбы. Меня охватывает печаль. Мама не сможет планировать мою свадьбу - не только потому, что скоро умрет, но и потому, что никакой свадьбы не будет. И все же я испытываю ужасное, постыдное облегчение, что мне не придется проходить через это с ней.

- Ты наверняка заметила, что я последнее время иду на поправку, - говорит она. - Знаю, доктор Нил говорит, что это какой-то последний всплеск, несет какую-то чушь про...
Она закашливается, и ее исхудавшее тело все изгибается. Я протягиваю ей салфетку, и она, нахмурившись, промакивает губы.

- Но, как я уже сказала, я приняла решение.

Я киваю, слушая ее так же тупо, как папа несколько секунд назад.

- Я решила, что не умру.

- О... мама... Боже, прошу...

- Поздно, - говорит она, отталкивая мою руку. - Я приняла решение, и все.

Она отряхивает руки, словно прогоняя прочь рак. Она сидит вся прямая, строгая, в своей белой сорочке, в сияющем нимбе волос, и я, сама того не желая, завожу глаза к потолку. Какая же я дура. Ну конечно, мама так же упряма, когда дело касается ее смерти, как и во всем остальном.

СЕГОДНЯ ПЯТНИЦА, ВОСЕМНАДЦАТОЕ ЯНВАРЯ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОГО ГОДА. На мне черное платье, расклешенное книзу. Ногти у меня обкусаны. Я всегда буду помнить этот день до мельчайших подробностей, так же, как многие, по их словам, никогда не забудут, какой сэндвич они ели или какая песня играла по радио в тот момент, когда они узнали об убийстве Кеннеди.

Я вхожу на кухню Эйбилин, ставшую для меня таким знакомым местом. За окном уже стемнело, и желтая лампочка кажется очень яркой. Я смотрю на Минни, а она - на меня. Эйбилин встает между нами, словно хочет чему-то помешать.

- "Харпер энд Роу", - говорю я, - будет печатать книгу.

Все молчат. Даже мухи перестают жужжать.

- Вы шутите, - говорит Минни.

- Я говорила с ней сегодня.

Эйбилин издает возглас, какого я прежде от нее не слышала.
- Господи, не может быть! - вопит она.
Мы с Эйбилин бросаемся обниматься. Потом обнимаются Минни с Эйбилин. Минни посматривает в мою сторону.

- Ну, садитесь! - восклицает Эйбилин. - Расскажите, что она сказала! И что нам тебе делать? Господи, у меня даже кофе нет!

Мы садимся, и они обе устремляют взгляды на меня. У Эйбилин глаза расширенны. Я четыре часа ждала, чтобы поделиться с ними этой новостью. Миссис Штейн четко объяснила мне, что тираж будет маленьким и что наши ожидания должны находиться где-то в промежутке между низкими и несуществующими. Я чувствую, что обязана сообщить об этом Эйбилин, чтобы она потом не расстроилась. Я даже не знаю, как сама к этому отношусь.

- Слушайте, она сказала, чтобы мы не слишком обольщались. Что тираж книги будет совсем-совсем небольшой.

Я жду, что Эйбилин нахмурится, но она лишь хихикает. И прикрывает рот рукой.

- Вероятно, всего несколько тысяч экземпляров.

Эйбилин еще сильнее прижимает ладонь к губам.

- Жалкий тираж... вот как сказала миссис Штейн.

Лицо у Эйбилин темнеет. Она снова хихикает в руку. До нее явно не доходит.

- А еще она сказала, что гонорар - едва ли не самый мизерный, какой ей доводилось видеть...
Я пытаюсь говорить серьезно, но не могу, потому что Эйбилин явно вот-вот лопнет. Глаза у нее наполняются слезами.

- Насколько... мизерный? - спрашивает она из-под ладони.

- Восемьсот долларов, - отвечаю я. - Деленные на тринадцать.

Эйбилин разражается хохотом. Я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней. Но ведь это чушь. Несколько тысяч копий и всего по шестьдесят одному доллару с полтинной на каждую?

Слезы текут по лицу Эйбилин, и она в конце концов просто кладет голову на стол.
- Сама не пойму, отчего смеюсь. Почему-то вдруг стало так смешно!

Минни закатывает глаза:
- Так и знала, что вы сумасшедшие. Вы обе.

Я, как могу, стараюсь передать им подробности. Сама я вела себя немногим лучше во время телефонного разговора с миссис Штейн. Она говорила сухим, почти безразличным тоном. А что же я? Оставалась спокойной и задавала вопросы по делу? Поблагодарила ее за то, что она взялась за такую рискованную тему? Нет, я, хоть и не смеялась, зато принялась рыдать в трубку, как ребенок, которому делают прививку от полиомиелита.

- Успокойтесь, мисс Филан, - сказала она, - едва ли это будет бестселлер.
Но я ревела без умолку, пока она выкладывала подробности.
- Мы предлагаем всего четыреста долларов аванса и еще четыреста, когда книга выйдет... вы... меня слушаете?

- Д-да, мэм.

- И вам определенно придется кое-что отредактировать. Глава о Саре, несомненно, лучшая.
Я сообщаю об этом Эйбилин под непрекращающееся прысканье и похрюкивание.

Эйбилин всхлипывает, вытирает глаза, улыбается. Мы наконец успокаиваемся, принимаемся за кофе, который пришлось сварить для нас Минни.

- Глава про Гертруду ей тоже очень понравилась, - говорю я Минни.
Беру листок и зачитываю цитату, которую записала, чтобы не забыть:
- "Гертруда - это кошмар любой женщины с Юга. Я от нее в восторге."

Какую-то секунду Минни смотрит мне прямо в глаза. Лицо ее смягчается, его озаряет по-детски светлая улыбка.
- Она так сказала? Про меня?

Эйбилин смеется.
- Как будто почувствовала тебя за пять сотен миль.

- Она сказала, что книга выйдет не раньше чем через полгода. Где-то в августе.

Эйбилин по-прежнему улыбается, ничуть не смущенная тем, что я сказала. И, честно говоря, я этому рада. Я знала, что она будет счастлива, но боялась, что она также и расстроится. При виде ее реакции я понимаю, что сама я совсем не расстроена. Я просто счастлива.

Еще несколько минут мы сидим и разговариваем, пьем кофе и чай, пока я не бросаю взгляд на часы.
- Я обещала папе быть дома через час.
Папа дома, с мамой. Я рискнула оставить ему на всякий случай номер Эйбилин, сообщив, что еду в гости к подруге по имени Сара.

Обе они провожают меня до двери, что необычно для Минни. Я даю Эйбилин слово позвонить, как только получу по почте письмо от миссис Штейн.

- Значит, через шесть месяцев, и будь что будет, - говорит Минни, - может, будет что-то хорошее, может, плохое, а может, и вовсе ничего.

- Может, и ничего, - повторяю я, думая о том, купит ли хоть кто-нибудь книгу.

- Ну, а я рассчитываю на хорошее, - заявляет Эйбилин.

Минни складывает руки на груди.
- Тогда я буду рассчитывать на плохое. Кто-то же должен это делать.

Минни, похоже, не заботят продажи книги. Ее больше беспокоит, что будет, когда жительницы Джексона прочтут то, что мы про них написали.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68553

Переводчики: Waterlily