Готовый перевод China Mieville - The City & The City / Чайна Мьевиль - Город и Город: Chapter Two

Глава вторая

Я попросил констебля высадить меня к северу от Лестова, у моста. Этот район был мне мало известен. Мне, конечно, приходилось бывать на острове, когда я был школьником, и меня тянуло осматривать руины, бывал здесь и позже, но мои маршруты проходили в других местах. На стенах булочных и уличных магазинчиков висели указатели, следуя по которым, я вышел к остановке трамвая на небольшой красивой площади. Я ожидал, стоя между домом для престарелых с логотипом в виде песочных часов и магазином пряностей, воздух вокруг которого был наполнен запахом корицы.

Со звоном к остановке подъехал трамвай, покачиваясь с боку на бок, и хотя вагон был наполовину пуст, я не стал садиться. Мы поедем на север, к центру Бешеля, пассажиры ещё будут. Став у окна, я смотрел на город, в который мы въезжали, и на его незнакомые улицы.

Женщина, бесформенной грудой лежащая под матрасом, и нашедшая её свора падальщиков. Я позвонил Ностину по сотовому.

--Матрас обследовали на предмет биологических субстанций?

-- Должны были, сэр.

--Проверьте. Если этим делом занимаются техники, то все окей, но Брямив с друзьями могут завалить любое дело. -- Возможно она недавно приобрела профессию. Не исключено, что если бы нашли ее неделей позже, она была бы уже электрической блондинкой.

Приречные районы затейливо застроены, многим зданиям не один век. Трамвай ехал по тихим улочкам Бешеля, которые то и дело обступали дорогу с обеих сторон, нависая над нами. Трамвай качаясь двигался дальше, замедляя ход перед местными и нездешними машинами, и наконец выехал на перекресток, где располагались Бешевские лавки торговцев антикваратом. Торговля шла хорошо, Дела у них шли хорошо, как и у прочих жителей города в течение последних лет. Многие освобождали квартиры от семейных реликвий, которые проходили через руки торговцев, задерживаясь в них звонкой монетой.

Некоторые журналисты сохраняли оптимизм. Пока их начальники неутомимо грызлись между собой при каждой встрече в ратуше, молодое поколение упорно стремилось сделать Бешель лучше. Каждый ручеек иностранного инвестирования — а ко всеобщему удивлению они были — вызывал панегирики в прессе. В город даже переехали две компании, производящие высокотехнологичное оборудование, хотя с трудом верилось, что они клюнули на это дурацкое выдуманное самим Бешелем для себя название „Силиконовое устье”.

Я сошел с трамвая у памятника королю Валу. В Нижнем Районе было много народу: я начал протискиваться, извиняясь перед горожанами и туристами, со всей возможной осторожностью стараясь не видеть остальных, пока не добрался до здания ЭСП. Две группы туристов передвигались в сопровождении гидов из Беша. Я постоял на лестнице, разглядывая УропаСтрасс. Далеко не сразу я понял в чем может быть дело.

— Корви?

— Босс?

— Ты хорошо знаешь этот район: как полагаешь, возможно, что мы расследуем разрыв?

Пауза.

— Не думаю. Этот район в целом вполне единый. А весь Покост Виллэдж — тем более.

— Но Гюнтерстрасс мне кажется не вся...

— Это да. Ближайший перекресток в нескольких сотнях метров. Не могли же они... — Со стороны убийцы или убийц риск действительно был чрезвычайный. — Наверное стоит рассмотреть и такой вариант.

— Хорошо. Свяжись, если что. Скоро я заскочу.

***

Мне предстояло заполнить бумаги по другим делам, которые я пока отложил в дальний ящик. Женщина забитая до смерти своим приятелем, которого до сих пор не удавалось отловить, несмотря на развешанные в аэропорту портреты и разосланные повсюду приметы. Стелим, пожилой мужчина, который то бросал наркоту, то снова подсаживался на неё, был убит гаечным ключом, своим собственным, между прочем. Дело застряло на мёртвой точке. Молодой человек по имени Авид Авид — его труп нашли на улице с разбитой о бордюр головой — очевидно, привет от расистов, поскольку на стене рядом было написано "грязь Эбру". По этому делу я скоординировался с коллегой из специального дивизиона по имени Шенвой, который с тех пор, как был убит Авид, работал под прикрытием у ультраправых Бешеля.

Рамира Яшек позвонила, когда я доедал ланч за рабочим столом.
— Закончили опрос этих ребят, сэр.

— И что?

— Хорошо, что они не знают своих прав, иначе против Ностина уже велось бы дело. — Я протер глаза и сглотнул слюну.

— Что же он сделал?

— Друг Баричи Сергев вел себя нагло, и Ностин выдал ему прямо в лицо: мол, ты главный подозреваемый. — Я выругался. — Но всё не так страшно, да и мне было проще сыграть гудкопа. — Мы заимствовали из английского слова гудкоп и бэдкоп [сноска]. Ностин был из тех ребят, которые начинали давить на задержанных слишком часто и без нужды. Есть подозреваемые с которыми это работает, которым нужно, так сказать, упасть с лестницы во время допроса для пользы дела, но этот угрюмый подросток-жевун явно не того типа.

— В общем, делу это не навредило, — сказала Яшек. — Их рассказы совпадают. Все четверо сидели в рощице. Чем занимались — не знаю, навряд ли чем-то приличным. Просидели там пару часов. В какой-то момент — точнее никак, только „ещё было темно” отвечают — одна из девушек увидела, как на каток для скейтеров заехал какой-то фургон. Она не придала этому особого значения — туда обычно в любое время суток кто-нибудь да приезжает: кто стрелку забить, кто вещи выбросить. ФУргон сделал круг, проехал мимо катка и вернулся обратно. Спустя какое-то время он на высокой скорости оттуда уехал.

— На высокой скорости?

Я достал ноутбук и попытался одной рукой открыть свою почту. Связь неоднократно обрывалась. Очень большие вложения для такой слабенькой системы.

— Да, водитель явно торопился. Поэтому девушка и обратила внимание, что машина уезжает.

— Описание фургона есть?

— Серый. Марки фургонов она не знает.

— Покажи ей фотографии фургонов, может все таки установим марку.

— Поняла, сэр. Буду держать вас в курсе. Кстати, по словам Баричи, позже подъезжали еще две машины, может легковые, может — нет.

— Значит опознать следы от колёс будет сложнее.

— Через час или около того эта девушка сказала друзьям о фургоне, и они пошли посмотреть, не оставили ли там что-нибудь. Говорят, иногда выбрасывают старые пластинки, туфли, книги, да мало ли что.

— И нашли ее. — Некоторые сообщения наконец загрузились. Одно из писем было от фотографов мед. службы, я открыл его и начал пролистывать фотографии.

— Нашли ее.

<br />Меня позвал комиссар Гадлем. Его вкрадчивый театральный голос и манерная вежливость меня раздражали, но работать он не мешал. Пока он печатал что-то на клавиатуре и бормотал себе под нос ругательства, я сидел и терпеливо ждал. К монитору у него были приклеены разные бумажки, по-видимому, с какими-то паролями от базы данных.

— Так что? спросил он. Район с домовладениями?

— Да.

— Где это?

— На юге. Молодая женщина. Колотые раны. Сейчас у Шукмана.

— Проститутка?

— Может и да.

— Может и да? — сказал Гадлем, почесывая за ухом. — А может и нет? Так что ли? Что ж. Вперед, следуй за своим чутьём. Если вдруг надумаешь поделиться, почему ты так думаешь, только скажи. Кто у тебя в помощниках?

— Ностин. Я взял еще одну полицейскую. Первоклассный констебль. Зовут Корви. Хорошо знает район.

— Это её участок? — Я кивнул. Практически да.

— Другие дела ещё есть?

— Другие дела? — Я рассказал ему. Комиссар кивнул. Он не был против, чтобы я сейчас занялся делом Фуланы Дитейл.

— Так ты видишь это дело в целом?

Было около десяти вечера, прошло больше сорока часов после обнаружения жертвы. Вела машину Корви. Форму она так и не сняла, несмотря на то, что мы ехали по улицам в районе ГюнтерСтрасс в обычном автомобиле. Я не был дома со вчерашнего дня, а в этом районе оказался второй раз за сутки.

На некоторых улицах и переулках были места разрыва, но в целом район был единым. Старинные здания Беша уступали место крутым крышам и многостворчатым окнам старых фабрик и складов. Построены не одно десятилетие назад, у большинства выбиты окна, в лучшем случае работают в половину мощности. Наглухо закрытые ставни домов. Огороженые решёткой бакалейные лавки. Редкие сохранившиеся образцы классического стиля Беша теперь — часовни или наркопритоны; на месте других, сгоревших в пожаре, лишь чернели голые остовы.

Людей на улицах было немного, но район вовсе не был пуст. Отчего-то казалось, что прохожие являются неотъемлимой составляющей улицы, словно они никогда и никуда отсюда не уходят. Утром народу было поменьше, но разница была почти неощутима.

— Вы застали Шукмана за работой над телом?

— Нет. — Я выглянул в окно, сверяясь с картой. — Я приехал позже.

— Не для вашего желудка зрелище? — спросила она.

— Вовсе нет.

— Ладно... — Она улыбнулась и повернула машину. — Вы бы всё равно не признались.

— Верно, — соврал я.

Она рассказывала мне об окрестностях. Я не сказал, что был на Кордвенне утром и осмотрел этот район.

Корви не стала снимать полицейскую форму, чтобы никто не решил, что мы пытаемся их подставить. А „синяк” — чёрно-синюю полицейскую машину — мы не стали брать, чтобы показать, что не собираемся никого преследовать. Как же всё сложно!

Практически все прохожие находились в Бешеле, и мы видели их. Бедность наложила свой отпечаток на одежду: простой покрой и цвета отражаюшие дух Беша — эдакая мода без модельеров. Были и исключения из правил: порой мы замечали тех, кто был в другом городе, и естественно не видели их, помимо этого было заметно, что молодёжь Беша одевается ярче и красивей, чем их родители.

Большинство мужчин и женщин Бешеля, это и так понятно, просто шатались по улицам, возвращаясь с вечерней смены, ходили из дома в дом и по магазинам. Всё же география их походов смотрелась довольно мрачно, и в целом в воздухе попахивало уголовщиной.

— Я нашла утром старые контакты, — сказала Корви. — Пыталась узнать, не слышали ли они что-нибудь. — Она провела нас через темный переулок, где наложение городов то и дело менялось. Мы молча шли по улице, и фонари наконец снова стали выше и изогнулись под прежним углом. На повороте дороге под ними стояли женщины, предлагавшие прохожим секс. Они настороженно смотрели на нас. — В прошлый раз мне не очень повезло, — добавила Корви.

Утром у неё даже фотографии с собой не было. В такую рань можно было надеяться только на прямой разговор с продавцами алкоголя и пасторами местных церквушек. Некоторые из священников были из рабочей среды— смелого вида, но немолодые ребята с серпом и крестом на бицепсах, полки за ними заставлены переводами Гутьерреса, Раушенбаха и Канаана Бананы на бешельский. Мелкие мошки. Корви могла только спросить, что в последнее время происходило в Покост Вилледж. Они слышали про убийство, но ничего нового сообщить не могли.

Теперь у нас было фото. Спасибо Шукману. Я вышел из машины, выставив перед собой фотографию, чтобы женщины поняли, что мы приехали не для того, чтобы их арестовать.

Некоторые из них и так были известны Корви. Они курили и молча поглядывали на нас. Было холодно и и, как и каждый кто смотрел на них, я невольно останавливал взгляд на чулках. Конечно наше присутствие воздействовало на рабочий процесс, те кто проходили мимо посматривали на девушек, потом на нас и быстро шли дальше. Я увидел машину нашего подразделения, которая замедляла ход в надежде на легкое задержание , потом водитель увидел форму Корви и отсалютовав двинул дальше. Я помахал вслед задним огням.

— Что вы хотите? — спросила женщина. Ее высокие сапоги были явно из дешевых. Я показал ей фотографию.

С помощью фотошопа лицо Фуланы было сильно подчищено, но некоторые царапины остались и были заметны, несмотря на скрывавший их макияж. Их, конечно, можно было убрать с фотографии, но на знакомого человека они могли произвести сильное впечатление, что было нам на руку при освидетельствовании. Фотография была сделана до того, как Фулане побрили голову. Умиротворённой она не выглядела. Скорее нетерпиливой.

— Я ее не знаю.
— Никогда не видела.
Я не заметил, чтобы кто-то пытался скрыть, что узнал её. Женщины собрались под серым светом ламп, к немалой озабоченности клиентуры, топтавшейся на границе между светом и тенью, передавали друг другу фотографию, перешептывались, но было ясно, что Фулану они не знают.

— Что случилось? — Я дал спросившей женщине мою визитную карточку. Они была темноватой турчанкой или еврейкой. Говорила по бешски без акцента.

— Именно это мы и пытаемся выяснить.

— У нас есть повод для беспокойства?

Я замолчал, и Корви вступила в разговор:
— Если у нас будет повод так думать, мы сообщим тебе, Сайра.

Мы остановились возле группы молодых людей попивающих самогон у входа в бильярдную. Корви пришлось выслушать их мнение о себе, потом в ход пошла фотография.

— Что мы здесь делаем? — тихо спросил я.

— Это гангстеры низшего уровня, шеф, — сказала Корви. — Посмотрим, как они отреагируют. — Но от них также было мало толку. Они совершенно невозмутимо вернули фотографию и взяли мою визитку.

Мы повторили это в других местах и каждый раз ждали потом несколько минут в автомобиле, в некотором отдалении, на тот случай, если найдется человек, который найдёт момент и отойдёт от своих, чтобы поделится слухом или кусочком информации, который поможет нам опознать женщину и добраться до её семьи. Никто не пришёл. Я раздал визитки многим людям и записал имена и приметы тех, с кем в дальнейшем имело смысл общаться, по словам Корви.

— Ну вот практически и все, кого я тут знаю, — сказала она. Некоторые из мужчин и женщин узнавали её, но были не разговорчивей остальных. Когда стало ясно, что пора заканчивать, было уже около двух часов ночи, и над городом висел полумесяц. После последней беседы мы стояли на улице, на которой не было даже обычных завсегдатаев.

— Итак, личность так и не установлена, — Корви была удивлена.

— Я прикажу развесить по району постеры.

— Правда, босс? А комиссар одобрит? — Мы говорили тихо. Я просунул пальцы в решётку, окружавшую полупустую площадку: только бетон и жалкие кусты.

— Думаю да, — сказал я. — Не Бог весть какие расходы.

— Несколько рабочих часов нескольких полицейских, мне кажется он не пойдет на это, ради...

— Надо хотя бы установить ее личность. Твою мать, да я хоть сам их вешать пойду. — Я распоряжусь, чтобы их разослали в каждый район. Пытаясь установить личность Фуланы, мы приближались к лимиту отпущенных нам средств.

— Вы начальник, босс.

— Не совсем, но в этом деле ещё какое-то время побуду главным.

— Поехали? — Она указала на автомобиль.

— Я лучше подожду трамвая.

— Серьёзно? Вы же несколько часов его прождёте. — Но я уже махал ей рукой. Я шёл и слышал только звук собственных шагов и отдалённый собачий лай. Серый свет наших ламп становился всё тускнее, и меня освещали нездешние оранжевые фонари.

В своей лаборатории Шукман был гораздо более мирным человеком, чем на выезде. Я говорил по телефону с Яшек, хотел, чтобы она отправила мне видео допроса тех ребят, состоявшееся прошлым днём, как вдруг позвонил Шукман и попросил прийти к нему. В его огромной лаборатории было холодно, и в воздухе висело марево от химикатов. Куда ни глянь, либо блестела сталь, либо темнела покрытая пятнами древесина. На глухих без окон стенах висели доски, к которым крепились бесчисленные записи и данные.

Грязь таилась в углах лаборатории, вдоль пандусов, вокруг рабочих столов: но когда я провел пальцем выяснилось, что все это результат старых экспериментов, палец остался чистым. Шукман стоял у изголовья диссекционного стола, на котором, покрытый запачканной слегка простыней, угадывался контур лица нашей Фуланы, смотрящей на то, как мы ее обсуждаем.

Я же смотрел на Хамзинича. Думаю, сам он был лишь немного старше убитой. Он почтительно стоял рядом со столом, руки сложены вместе. Случайно или нет, но он находился под доской, на которой среди фотографий и заметок висела ярко выписанная шахада [первый из пяти столпов Ислама]. Убийцы Авид Авида назвали бы его эбру. В наши дни этот термин использовали в основном старомодные люди и расисты или — при взаимных провокациях — обе стороны: одна из наиболее известных в Беше хип-хоп групп называлась Ébru WA.

Фактически, в половине случаев это слово звучало совершенно ни к месту. Лет двести назад, если не раньше, к нам стали прибывать беженцы с Балкан в поисках убежища, мусульманское население города быстро разрасталось и "ебру" — древнее слово, обозначающее евреев, постепенно вошло в обиход для обозначения мигрантов и вскоре стало коллективным термином для двух наций. Ведь исламские переселенцы сами поселились на территории бывших еврейских гетто.

Даже до появления переселенцев наследники двух национальных меньшинств традиционно объединялись, по веселым, а чаще не слишком поводам, в зависимости от текущей политической обстановки. Мало кто из наших граждан догадывается, что шутка о глупости среднего сына происходит из старинного анекдота — диалога главного раввина и верховного имама о нетерпимости Бешельской Православной Церкви. У неё, как соглашаются собеседники, нет ни мудрости старой авраамической религии, ни доблести младшей из мировых религий.

Характерным в этом плане было существование DöplirCaffé: мусульманский и еврейский кофехауз, расположенные стена к стене, каждый со своим прилавком и кухней, халяльной и кошерной, с с одним названием, вывеской и рядом столов, стена между которыми давно была снесена. Сюда входили разные люди, приветствовали обоих владельцев, сидели вместе, задерживались на половине, где заказывали подходящую еду и вновь рассаживались вместе. Как подобает свободно мыслящим людям многие делали заказы у обоих прилавков. Являлось ли DöplirCaffé одним или двумя предприятиями зависело от того, кто спрашивает: для налогового инспектора это всегда было одно заведение.

Ныне районы гетто в Бешеле отличались от прочих не национальностью их жителей, а архитектурой — то были старые дома, изысканный облик которых был недавно восстановлен и разительно выделялся на фоне остальных построек. Так, впрочем дело обстояло в самом городе, но не среди горожан. Во время учёбы Хамд Хамзинич наверняка сталкивался с проблемами. Должен признать, моё мнение о Шукмане изменилось в лучшую сторону, учитывая его возраст и темперамент, я не ожидал, что он позволит своему подопечному свободно демонстрировать свои убеждения.

Шукман не стал открывать Фулану. Она лежала между нами. Вероятно они что то сделали, во всяком случае теперь она выглядела спокойней. Мне так казалось.

— Я отправил вам отчёт, — сказал Шукман. — Двадцать четыре – двадцать пять лет. В целом хорошее здоровье, не считая того, что мертва. Время смерти — около полуночи, позавчера, ориентировочно, разумеется. Причина смерти — проникающие ранения груди. Всего четыре, одно — в сердце. Орудие — заточка, стилет или что-то ещё, но не нож. Также весьма скверная рана головы и множество неопределённых повреждений.
Я поднял голову.
— В основном под волосами. Она получила удар по голове. — Он продемонстрировал рукой направление удара. — По левой части черепа. Я предполагаю, она потеряла сознание или, по крайней мере, она упала, и потом убийца нанёс ей острым предметом coup de grace [фр., здесь — завершающий удар].

— А чем ее ударили? По голове?

— Каким то тяжелым тупым предметом. Может быть даже кулаком, только действительно большим, но я в этом сильно сомневаюсь.
Он отогнул угол простыни и открыл интересующую нас часть ее головы. Кожа была уродливого цвета, какой бывает при повреждениях у мертвецов.
— И вуаля...
Он подозвал меня поближе, чтобы я взглянул на скальп.

Я чувствовал запах консервантов. Действительно на скальпе были видны проникающие маленькие отверстия.

— Что это?

— Не знаю, — сказал он. — Они не глубокие. Возможно она на что то упала. — Повреждения были глубиной с грифель карандаша. Они покрывали площадь размером не шире моей ладони, в случайном порядке. В некоторых местах повреждения образовывали линии длиной в несколько миллиметров, глубже в центре, чем по краям, где они почти были незаметны.

— А следы сексуального насилия?

— Не обнаружены. Так что если она работала, возможно причиной убийства был отказ что-то сделать.
Я кивнул. Он выждал.
— Сейчас мы её вымыли, — сказал он, — но вообще она была покрыта грязью, пылью, были пятна от травы и всё, что только можно ожидать от места, где находилось тело. И ржавчина.

— Ржавчина?

— Да, и много. Повреждения, порезы, царапины, в основном посмертные, и ржавчина.

Я опять кивнул и нахмурился.

— Ранения были получены при защите?

— Нет. Всё произошло быстро и неожиданно. Возможно, нападение было осуществлено со спины. На теле есть и другие царапины и следы, — Шукман показал их, — от того, что её волокли по земле. Убийства совсем не щадят красоты.

Хамзинич хотел что-то сказать, но осёкся на полуслове. Я посмотрел на него. Он только покачал в овтет головой: "Да нет, ничего".

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/31140/107472

Переводчики: Andy123, Agamidae